Остров

Хенджина бросили на пол бетонной камеры, и дверь захлопнулась с металлическим лязгом, от которого заложило уши. Несколько секунд он лежал неподвижно, пытаясь понять, жив ли вообще. Тело ломило, на губах был привкус крови, то ли своей, то ли чужой, он не помнил. Потом медленно сел, оглядываясь. Камера была маленькой, примерно два на два метра. Голые бетонные стены, бетонный пол, бетонный потолок. Ни окна, ни двери, только металлическая плита, через которую его впихнули, и та была неотличима от стены. В углу дыра в полу, должно быть, туалет. Больше ничего. Свет шел откуда-то сверху - тусклый, болезненно-желтый, от которого начинала болеть голова, если смотреть слишком долго. - Чан? - позвал Хенджин в пустоту. - Чанбин? Минхо? Тишина ответила ему. Абсолютная, вакуумная, давящая на барабанные перепонки. Хенджин слышал биение собственного сердца: слишком громкое, слишком быстрое. Слышал, как воздух входит и выходит из легких. Слышал, как где-то внутри урчит кишечник. - Это просто комната, - сказал он вслух, чтобы разорвать тишину. - Просто маленькая комната. Я в порядке. Я справлюсь. Голос прозвучал неестественно громко и тут же умер, поглощенный стенами. Хенджин попытался встать, но ноги подкосились, и он снова рухнул на пол. Тогда он просто сел, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза. Счет. Нужно считать. Это помогает не сойти с ума. Раз, два, три, четыре... Он считал до тысячи, потом сбивался и начинал заново. Раз, два, три, четыре... Сколько прошло времени? Час? Два? Сутки? В этом желтом свете невозможно было определить. Где-то на пятисотом счете он услышал голоса. - Хенджин... Он вздрогнул, открыл глаза. В камере никого не было. - Хенджин, помоги мне... Голос был женским, молодым, отчаянным. Он доносился отовсюду и ниоткуда: из стен, из пола, из воздуха. - Кто здесь? - крикнул Хенджин, вскакивая. - Ты не помнишь меня? - голос стал обиженным. - Ты обещал, что никогда не забудешь. - Я... я не знаю тебя. - Знаешь. Я твоя сестра. Та, которой у тебя никогда не было. Хенджин замер. Эти слова он уже слышал их. В лесу, когда голоса говорили ему то же самое. - Ты не настоящая, - выдохнул он. - Ты голос, галлюцинация. - Я настоящая, - голос приблизился, теперь он звучал прямо над ухом. - Я реальнее, чем ты думаешь. Я часть тебя, та часть, которую ты прячешь глубоко внутри. - Замолчи! - Ты одинок, Хенджин. Всегда был одинок. Даже с друзьями ты одинок, потому что никто не знает тебя настоящего. Никто не видел твоей темноты. - Неправда! — Правда, ты притворяешься веселым, светлым, легким. А внутри пустота, тьма, страх. Ты боишься, что однажды они увидят это и отвернутся. Хенджин упал на колени, закрывая уши руками. Но голос не затихал, он звучал внутри головы, проникал в самые глубины. - Они уже отвернулись, Хенджин. Чанбин предал вас, Минхо умирает, Чан ненавидит тебя за то, что ты слабый. Ты один. Совсем один. - Нет... - Да, и скоро ты умрешь здесь. В этой бетонной коробке. Никто не придет. Никто не вспомнит. Хенджин закричал. Кричал долго, пока не сорвал голос, пока в горле не запершило от боли. А когда замолчал, голос все еще был там: тихий, навязчивый, шепчущий: - Ты один. Ты один. Ты один... —— Чана привели в себя ударом электрошокера. Боль пронзила все тело, выгнула дугой, вырвала крик, которого он не слышал. Когда зрение прояснилось, он увидел, что сидит пристегнутым к металлическому стулу в комнате, залитой красным светом. - Очнулся? - голос был знакомым, но Чан не мог вспомнить, где слышал его. - Кто вы? - голос сел, сорван криками. - Ты не помнишь меня? А вот это обидно. Из темноты выступила фигура. Мужчина, средних лет, в дорогом костюме, с аккуратной стрижкой и холодными глазами. Он смотрел на Чана с интересом коллекционера, рассматривающего редкий экземпляр. - Мы встречались, - продолжал мужчина. - Три года назад на благотворительном вечере. Ты выступал с речью о важности командной работы. Я тогда подумал: интересный молодой человек, лидер с сильным чувством ответственности. - Я не помню. - Конечно, не помнишь. Для тебя я был одним из сотни лиц, а для меня ты стал проектом. Мужчина подошел ближе, наклонился, заглядывая в глаза. - Знаешь, что самое интересное в лидерах? Они не могут переложить вину. Они всегда берут ее на себя, даже когда не виноваты. - Что вы хотите? - Хочу посмотреть, как далеко заведет тебя это чувство: ответственность, вина, желание защитить. Он щелкнул пальцами, и на стене напротив зажегся экран. На нем было изображение - Хенджин, сидящий в бетонной камере, закрыв лицо руками. Он раскачивался вперед-назад, и даже без звука было видно, что он плачет. - Хенджин! - Чан дернулся, но ремни держали крепко. - Тише-тише, - мужчина улыбнулся. - Это только начало. Смотри дальше. Изображение сменилось. Минхо. Он лежал на металлическом столе, опутанный проводами. Глаза открыты, но взгляд пустой, невидящий. Рот приоткрыт, из уголка течет слюна. - Что вы с ним сделали?! - Пока ничего страшного. Легкая стимуляция определенных участков мозга. Он в сознании, но не контролирует тело, чувствует все, но не может пошевелиться. Интересное состояние, правда? - Сволочи! - А вот и твой любимый предатель. - Мужчина переключил изображение. Чанбин. Он стоял посреди кабинета, перед своим отцом. Лицо белое, глаза красные, на щеках следы слез. Он что-то говорил, жестикулировал, умолял, но профессор Со оставался бесстрастным. - Знаешь, что он делает? - спросил мужчина. - Просит отпустить вас, предлагает себя вместо вас. Герой, как-никак. - Он предал нас. - Предал? - мужчина рассмеялся. - Глупый мальчик. Он пытался вас спасти. В одиночку, идиотским способом, но пытался. А теперь смотрит, как его план рушится, и ничего не может сделать. Чан смотрел на экран, и внутри боролись ненависть и что-то еще, почти жалость. - Зачем вы показываете мне это? - Чтобы ты понял: ты не спасешь их. Ни Хенджина, который сходит с ума в одиночестве, ни Минхо, который превращается в овощ, ни Чанбина, который убьет себя от чувства вины, как только мы закончим. Ты бессилен. - Нет. - Да, и чем быстрее ты это примешь, тем легче тебе будет. Мужчина отошел, и свет в комнате погас, оставив Чана в темноте с единственным лучом, освещающим экран, где его друзья медленно умирали. - Смотри, - донеслось из темноты. - Смотри и учись бессилию. ——— Минхо не мог пошевелиться. Он лежал на спине, глядя в белый потолок, и пытался пошевелить пальцем. Палец не слушался. Ни один палец не слушался, вообще ничего не слушалось: ни руки, ни ноги, ни даже веки, чтобы закрыть глаза. Он был полностью парализован. Но чувствовал все: холод металла под спиной, запах антисептика в воздухе, привкус крови во рту - своей, чужой, неважно. И боль. Боль была везде: в висках, в затылке, в позвоночнике. Тупой, ноющей, постоянной. Иногда приходили люди в белых халатах. Они что-то делали с проводами, приклеенными к его голове. Что-то вводили в вену. Что-то записывали в планшеты. Иногда они разговаривали между собой, и Минхо слышал их голоса: - Объект 2 показывает повышенную активность в зонах, отвечающих за боль. - Увеличьте дозу анестетика, нельзя допустить болевого шока. - Эксперимент должен продолжаться. Они не обращались к нему, для них он был объектом, вещью, материалом. Он пытался кричать, мышцы горла не слушались. Пытался плакать, слезные железы блокированы препаратами. Оставалось только лежать и ждать, пока это закончится. Или не закончится никогда. Иногда, в короткие промежутки между процедурами, когда люди уходили и в комнате становилось тихо, он слышал голоса друзей. Не настоящие, конечно, галлюцинации, порожденные поврежденным мозгом. Но он цеплялся за них, как за спасательный круг. - Минхо, - слышал он голос Хенджина. - Держись, мы идем. - Минхо, не смей сдаваться, - это Чан, всегда требовательный, всегда заботливый. - Прости меня, - это Чанбин. - Прости. В реальности, наверное, они даже не знали, жив ли он. Может, думали, что он уже мертв. Может, оплакивали его где-то там, наверху. А может, и сами были в таких же комнатах. Он не знал. Он ничего не знал. Только лежал и смотрел в потолок, по которому иногда пробегали тени. Однажды, через час, день, неделю, он потерял счет времени, тень задержалась. Она стала больше, плотнее, обрела форму. Человек в белом халате склонился над ним, и Минхо узнал профессора Со. - Объект 2, - сказал профессор. - Ты слышишь меня? Минхо не мог ответить. - Знаю, что слышишь, мы контролируем твои показатели. Ты в полном сознании и это прекрасно. Профессор улыбнулся, той же улыбкой, что и сын, только без тепла. - Твой друг Чанбин очень переживает за тебя. Просит остановить эксперимент. Предлагает себя вместо тебя. Трогательно, правда? Минхо хотел закричать: «Не слушай его! Не смей!», но не мог. - Я, конечно, отказал. Ты слишком ценный материал. Ваша групповая динамика уникальна. Знаешь, сколько лет я искал такую группу? Десять, двадцать, всю жизнь. Он погладил Минхо по голове, и это прикосновение было страшнее любой боли. - Ты умрешь здесь, объект 2. Не сегодня, не завтра, но скоро. Твой организм не выдержит долгого воздействия, но перед смертью ты подаришь науке бесценные данные. Гордись. Профессор ушел. Свет погас. Минхо остался один в темноте, с мыслью, что он умрет, а друзья даже не узнают об этом. И тогда он заплакал. Впервые за все время. Слезы текли по щекам, хотя он не чувствовал их. Они просто были,  доказательство того, что он еще жив.  —— Кабинет профессора Со находился глубоко под землей, в самом сердце комплекса. Это было единственное место на острове, которое напоминало о нормальной жизни: деревянная мебель, книги на полках, мягкий свет настольной лампы, даже цветы в горшке на подоконнике. Чанбин стоял перед столом отца, и руки его дрожали. - Сядь, - сказал профессор, не поднимая головы от бумаг. - Я не хочу сидеть. - Сядь, сын, нам нужно поговорить. Чанбин сел. Не потому, что хотел подчиниться, а потому что ноги перестали держать. Профессор отложил бумаги и посмотрел на него. В этом взгляде не было ни любви, ни ненависти, только холодное любопытство ученого. - Ты плохо выглядишь, - заметил он. - Не спишь? - Ты знаешь, что не сплю. - Да, я слежу за твоими показателями. Повышенный уровень кортизола, тахикардия, признаки депрессии. Организм на пределе. - Мне плевать на мой организм. - Зря. Это единственное, что у тебя есть. Чанбин сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. - Отпусти их. - Нет. - Отец... - Не называй меня так, когда просишь за них. Это не делает чести ни тебе, ни мне. - Тогда как мне тебя называть? Чудовищем? Убийцей? Профессор улыбнулся спокойно, даже ласково. - Можешь называть как хочешь, это ничего не изменит. - Почему ты это делаешь? - голос Чанбина сорвался. - Зачем тебе мучить невинных людей? - Невинных? - профессор поднял бровь. - Кто из нас невинен? Ты? Приведший друзей в ловушку? Они? Прожившие жизнь, полную мелких предательств и эгоизма? Нет, сын. Невинных не бывает, есть только разные степени вины. - Они не заслужили этого. - А кто заслужил? Те бездомные, которых я использовал до них? Те мигранты, что исчезали в моих лабораториях и никто не искал их? Они заслужили? Чанбин молчал. - Наука не знает понятия «заслужил», - продолжал профессор. - Наука знает только «нужно». Мне нужны были данные. Данные, которые спасут тысячи жизней. Понимаешь? Тысячи. А ты просишь меня остановиться ради четверых. - Они мои друзья. - Они всего лишь объекты, как и ты. Чанбин встал, опираясь руками о стол. - Если ты не отпустишь их, я убью тебя. Профессор рассмеялся искренне, почти весело. - Ты? Убьешь меня? Сынок, ты даже мухи не способен убить. Ты слишком мягкий, слишком чувствительный. Именно поэтому ты здесь, а не я. Он тоже встал, подошел к Чанбину вплотную. - Ты привел их сюда, потому что хотел защитить. Думал, что сможешь контролировать процесс. А теперь смотришь, как они ломаются, и ничего не можешь сделать. Это и есть твое наказание, сын. Не смерть, не боль, бессилие. Чанбин смотрел в глаза отцу и видел в них бездну: холодную, пустую, бесконечную. И в этой бездне отражался он сам - маленький, жалкий, беспомощный. - Я ненавижу тебя, - прошептал он. - Знаю, - профессор кивнул. - И это тоже часть эксперимента. Ненависть к отцу, смешанная с виной перед друзьями - уникальный коктейль. Завтра мы начнем его исследовать. Он вернулся за стол и снова углубился в бумаги. - А сейчас иди, отдыхай. Завтра трудный день. Чанбин вышел из кабинета, и дверь за ним закрылась. В коридоре было пусто и тихо. Он прислонился к стене и сполз на пол, закрывая лицо руками. - Простите, - прошептал он в пустоту. - Простите меня. Эхо не ответило. —— Хенджин не знал, сколько прошло времени. Часы? Дни? Недели? В его камере ничего не менялось: тот же желтый свет, те же бетонные стены, та же тишина, которую разрывали только голоса в голове. Он перестал считать. Перестал есть еду, которую приносили в маленьком окошке раз в «сутки», если это можно было назвать сутками. Перестал пить. Просто сидел в углу, обхватив колени руками, и слушал. Голосов стало больше, они перебивали друг друга, спорили, кричали, шептали. Иногда он различал среди них знакомые - Чан, Минхо, Чанбин. Иногда совсем чужие, которых он никогда не слышал. - Хенджин, ты виноват, - говорил один голос. - Хенджин, ты не виноват, - возражал другой. - Хенджин, ты умрешь здесь. - Хенджин, ты выберешься. - Ты слабый. - Ты сильный. - Ты никому не нужен. - Ты нужен. Они разрывали его на части, и он не мог заткнуть их, не мог убежать, не мог спрятаться. Они были внутри. Однажды, через вечность или мгновение, голоса замолчали. Все разом. Тишина обрушилась на Хенджина, тяжелая, как бетонная плита. Он поднял голову, прислушиваясь. Ничего. Абсолютно ничего. - Эй? - позвал он хрипло. - Вы где? Тишина. - Вернитесь! - крикнул он, и голос сорвался на визг. - Не оставляйте меня одного! Никто не ответил. Хенджин забился в угол, зажмурился, заткнул уши. Но тишина была внутри. Она заполняла его, вытесняя мысли, чувства, саму жизнь. - Пожалуйста, - прошептал он. - Кто-нибудь. Пожалуйста. И тогда он услышал, не голос, звук. Тихий, ритмичный, настойчивый. Кто-то стучал по стене. Тук. Тук. Тук. Хенджин замер, прислушиваясь. Стук повторился: три удара, пауза, еще три. Азбука Морзе. Кто-то передавал сообщение. Хенджин подполз к стене, прижался ухом к бетону. Стук был отчетливым, близким, будто соседняя камера. - Кто там? - прошептал он. Стук в ответ: три коротких, три длинных, три коротких. SOS. - Я слышу тебя! - Хенджин заколотил в стену кулаком. - Кто ты? Ответ пришел не сразу. Стук был медленным, усталым, будто у человека почти не осталось сил, но Хенджин смог разобрать: «Я МИНХО». Сердце подпрыгнуло и забилось где-то в горле. Минхо! Живой! Рядом! - Минхо! - закричал Хенджин, колотя в стену. - Минхо, я здесь! Это я, Хенджин! Тишина. Потом стук: слабый, едва слышный: «НЕ МОГУ ГОВОРИТЬ. ПАРАЛИЧ. СЛЫШУ ТЕБЯ». - Ты слышишь меня? - Хенджин говорил громко, четко, прижимаясь губами к стене. - Мы найдем способ выбраться! Я не оставлю тебя! Стук: «ЧАН? ЧАНБИН?» - Не знаю, нас разлучили, но я верю, что они живы. Я верю, что мы справимся. Пауза. Потом: «ЧАНБИН ПРЕДАТЕЛЬ». Хенджин замер. Руки, прижатые к стене, задрожали. - Я знаю, - прошептал он. - Он признался. Стук: «НО Я НЕ ВЕРЮ». - Что? «ОН ЧТО-ТО ЗАДУМАЛ. Я ЗНАЮ ЕГО. ОН НЕ МОГ». - Минхо, он сам сказал при нас. При отце. «НЕ ВЕРЮ. ОН СПАСЕТ НАС». Хенджин закрыл глаза, пытаясь понять. Минхо, который прошел через пытки, который парализован, который умирает, и все равно верит в Чанбина. Верит больше, чем в себя. - Почему? - спросил он. - Почему ты веришь ему? Долгая пауза. Потом стук: слабый, почти неслышный: «ПОТОМУ ЧТО ОН ЛЮБИТ НАС. А ЛЮБОВЬ НЕ ПРЕДАЕТ». Хенджин разрыдался. Впервые за все время он плакал не от страха, не от боли, а от чего-то другого: надежды, отчаяния, любви, всего сразу. - Я тоже люблю его, - прошептал он. - И тебя, и Чана. Всех. Стук в ответ - последний, самый слабый: «ДЕРЖИСЬ. СКОРО ВСЕ КОНЧИТСЯ». И тишина. ——— Чанбин шел по коридору, и шаги его гулко отдавались от стен. В руке он сжимал ключ-карту, которую украл из кабинета отца, пока тот отвлекся на звонок. Маленький акт неповиновения, который стоил ему нескольких лет жизни от страха. Он знал план комплекса, знал, где держат Хенджина, знал, где Минхо, знал, где Чан. Знал, где выход. Оставалось только дойти. Охрана попадалась редко, профессор был уверен, что сын не посмеет, но Чанбин посмел. Ради них. Ради тех, кого предал. Первым он нашел Хенджина. Камера открылась с тихим шипением, и Чанбин увидел то, от чего сердце перестало биться на секунду. Хенджин сидел в углу, обхватив колени руками, и раскачивался. Он был страшно худым, грязным, с безумными глазами, но жив. - Хенджин, - позвал Чанбин тихо. Хенджин поднял голову. Взгляд его был пустым, невидящим. А потом узнавание вспыхнуло в глазах, и вместе с ним ненависть. - Ты, - прошипел он. - Убирайся. - Я пришел спасти вас. - Спасти? - Хенджин рассмеялся истерично, страшно. - Ты привел нас сюда, чтобы спасти? Ты псих! - Я знаю, и я не прошу прощения. Но, если ты хочешь жить, иди за мной. Хенджин смотрел на него долго, очень долго. Потом медленно поднялся, пошатываясь. - Где Минхо? - Я иду к нему. - Чан? - Потом. - Если это ловушка... - Это не ловушка. Я клянусь. Хенджин шагнул к нему, и Чанбин увидел, как дрожат его ноги, как трясутся руки. Он протянул руку, чтобы поддержать, но Хенджин отшатнулся. - Не трогай меня. - Хорошо, иди сам. Они вышли в коридор. Чанбин вел, Хенджин плелся сзади, то и дело оглядываясь. Камера Минхо была дальше по коридору, за тяжелой металлической дверью. Чанбин приложил карту, и дверь открылась. Минхо лежал на столе, опутанный проводами. Глаза открыты, но неподвижны. Только когда Чанбин подошел, зрачки чуть дрогнули. - Минхо, - Чанбин упал на колени рядом со столом. - Минхо, прости меня. Я здесь. Я вытащу тебя. Он начал отсоединять провода, дрожащими руками, боясь сделать больно. Хенджин стоял в дверях, не в силах подойти. - Он... он жив? - Да, но не может двигаться. Препараты. - Что нам делать?  - Нести. Чанбин подхватил Минхо на руки, тот был страшно легким, почти невесомым. Голова безвольно мотнулась, глаза закрылись. - Не смей умирать, - прошептал Чанбин. - Слышишь? Не смей. Они вышли в коридор и столкнулись лицом к лицу с профессором. - Сынок, - сказал тот спокойно. - Ты разочаровываешь меня. - Пусти нас. - Нет. - Тогда я убью тебя. Профессор улыбнулся. - Чем? У тебя нет оружия. А у меня есть охрана. Из-за его спины выступили двое в черном. - Отдай объекты, сын. И мы забудем этот инцидент. Чанбин смотрел на отца, и в глазах его горело такое пламя, которого профессор никогда не видел. - Нет, - сказал он тихо. - Хватит. И шагнул вперед. Охрана двинулась к нему, но в этот момент произошло неожиданное. Хенджин, который стоял сзади, вдруг рванул вперед и врезался в одного из охранников, сбивая его с ног. Тот упал, ударившись головой о стену, и замер. - Бегите! - крикнул Хенджин. - Я задержу их! - Хенджин! - Бегите, идиоты! Я догоню! Чанбин колебался только секунду. Потом рванул по коридору, прижимая к себе Минхо. Сзади слышались крики, топот, звуки борьбы. А потом тишина. Он бежал, не оглядываясь. Бежал, пока не кончился коридор, пока не открылась дверь, пока свежий воздух не ударил в лицо. Лес. Ночь. Звезды. - Мы выбрались, - прошептал он, глядя на небо. - Мы выбрались. Минхо на руках не шевелился. А сзади, из темноты леса, донесся голос Хенджина: - Я здесь. Я жив. Чанбин обернулся, Хенджин стоял на краю поляны, грязный, окровавленный, но живой. И улыбался. - Чан? - спросил он. - Не знаю, - Чанбин покачал головой. - Я не успел. - Мы вернемся за ним. - Да. Они стояли втроем под звездами: предатель, безумец и умирающий. И впервые за долгое время в их сердцах зажглась надежда.