Предел асимптоты

      По законам Комплекса, если у человека не было родственников или иных лиц, желающих забрать его прах, то остатки подлежат утилизации.       Поэтому когда под давлением скуки, Ренат всё же спустился на первый этаж посмотреть телевизор, а на обратном пути из любопытства заглянул в почтовый ящик, обнаружив там извещение об почти истекшем сроке хранения праха мисс Молли, то в тот же день отправился в морг, чтобы забрать её урну.       Это был первый раз, когда он выходил за пределы двора госпиталя и первый раз, когда был на улице без сопровождения Лю. Его родственники снова решили обжаловать алименты, так что с утра он ушёл разбираться со своим адвокатом, а Ренат так испугался, что более в морге не станут ждать, что остаться в палате не смог.       Всё-таки, Мисс Молли была не просто воспитательницей. Из всех работников приюта эта добрая, уже подходящая к возрасту сорока лет женщина выступала для своих воспитанников в роли материнской фигуры, и Ренат любил еë так, и такой любовью, какой не любил ни одну женщину в своей жизни. До конца Ренат думал, что она спаслась. Спряталась, убежала, может, ранилась и тоже лежит в госпитале, придумывал всевозможные причины, по которым она могла быть жива, сам понимая, как глупо они звучат. Но сегодня всё решилось. Но на траур не было времени.       Страшно было думать, что единственное, что осталось от Мисс Молли, в любой момент могут уничтожить. Страшно от того, что можно посвятить полжизни воспитанию сирот, укладывать их спать, лечить, успокаивать, когда они поступали или когда их возвращали обратно, а по итогу не найдется ни одного человека, способного позаботиться о тебе. Хоть и после смерти. Страшно, как рассказать об этом известии Исе и Мартину которые тоже очень любили Мисс Молли. Страшно, как отреагирует Лю, увидев в его руках урну. Он ведь даже не знает, что Мисс Молли, лично учившая его передвигаться на коляске, мертва. И чем больше Ренат ворошил эти мысли, тем больнее они, как холодные иголки, кололи в позвоночник, прося поторопиться.              Весь Ярус лежал перед ним как на ладони, когда он подъехал к ограждению госпиталя, отделявшему территорию от края фундамента — с высоты которого можно разбиться. На улице стоял тёплый свет, до мурашек приятный после не щадящей глаза лампы палаты. Он играл на стёклах бесчисленных фасадов, отражался от полированных металлических балок, дробился на мириады искр и бликов. Ренат даже представил, что смотрит не на городскую застройку, а на уже позабытую всеми Атлантиду, переливающуюся множеством водных бликов.       Пятый Ярус, ставший ему новым домом, все негласно считали «богатейшим из нижних». В Комплексе разделение Ярусов по достатку было чисто номинальным, и у каждого человека оно варьировалось в степени его видения мира, но у общественности сформировалась мысль: первые пять Ярусов — бедные. Выше шëл твёрдый средний класс, к которому жители этого Яруса гордо себя причисляли, и последние пять — богатые районы.       «Так ярко!» — совершенно детский восторг захлестнул Рената, и тот подумал, что будет бывать здесь чаще. Чтобы посмотреть на это место за тех, кому уже никогда не получится сделать это самому. Мисс Молли бы точно этого хотела. Она всегда мечтала посмотреть как выглядят верхние Ярусы, но так и не успела.       В отличие от ламп со статичным освещением, выключающихся после комендантского часа и после чего улицы освещали только фонари для экономии энергии, здешний глава имел достаточно средств, чтобы поставить светодиоды, имитирующие свет дня и ночи, плавно сменяющие друг друга в процессе суток. Как и все, Ренат никогда не видел настоящих Солнца и Луну, и этот свет заворожил его так, что простоял пялясь в потолок он неприличное количество времени. Вот, значит, как жили люди, когда ещё не было Комплекса? А может и не так. Кто знает, насколько этот свет приближен к реальности?       А что вообще было до Комплекса?       Мир «до» представлялся ему смутно. Про него, разумеется, есть книги, архивы, статьи, кино, и Ренат много их прочёл и просмотрел, гуляя в детстве по городским библиотекам. Лелея мечту, что он, как герой любимых фильмов, выйдет из железной оболочки и своими глазами увидит жаркую, зависшую в бесконечной пустоте звезду, своим испепеляющим свечением раздражающую глаза, вступит на дикую траву, увидит деревья не планомерно посаженные людьми, а проросшие своими силами, как изначально было задумано природой Земли.       Однако прошло так много лет, что большая часть доступной Комплексу информации стала не актуальной и, как потом выяснилось, ненадёжной. Никто из живших в Комплексе не мог проверить, что творится за стенами, так что авторы часто привносили немного «от себя» — домысливали, приукрашивали, подстраивали факты под своё видение. Это продолжалось долго, очень долго. Целыми десятилетиями, пока версии не размножились до абсурда. Оказалось, что в одних источниках за стенами цвели бескрайние леса, в других всё живое уничтожили кислотные дожди, в третьих царил новый ледниковый период, а в четвёртых — пустынные, безжизненные пустоши. Когда это пёстрое безумие вскрылось, то убило веру всего Комплекса в уверенность, что правда, а что ложь.       Это как в мысленном эксперименте «Комната Марии»: если учёная — исследовательница цвета, знающая о цветах абсолютно всë, от длины их волн до того, какие нейроны передают сигнал от сетчатки глаза к мозгу, но всю жизнь прожившая в чёрно-белой комнате и изучавшая материал по монохромному компьютеру. Если в один день изображение на этом компьютере сменится на цветное, сможет ли она назвать этот цвет? Смогут ли жители Комплекса, всю жизнь прожившие взаперти, зная об окружающем мире с чужих уст, в полной мере представить, что происходит за его пределами?       Сам Ренат, как бы ни старался, не мог представить, как выглядит изнанка. Каково это — быть незащищённым сплавами и металлом, а оказаться лицом к лицу с четырьмя километрами пустоты, за которыми скрывается холодный, враждебный космос. Передвигаться только по одному уровню и всегда, абсолютно всегда с высоты быть видимым, как насекомое в террариуме. Но как бы эти мысли его не пугали, но от своей мечты он не отказывался. Слишком она была велика.       Подъезжая к выходу, Ренат заозирался по сторонам и осторожно съехал с пандуса, впервые по-настоящему осознавая масштаб предстоящего пути. Их район по сути напоминал приплюснутую сферу или полый грецкий орех, каждую половинку которого занимали здания. Они тянулись, словно мягкая карамель, иногда соединяли сплошным столбом пол и потолок, переплетались и расходились паутиной лестниц, подвесок, креплений, рекламных баннеров, балок и прочей инфраструктурной мишуры. Если нужно дойти до морга, то придется пройти сотню и одну лестницу. Раньше Ренат бы уже вприпрыжку бежал вниз, ведь подумаешь, надо только спуститься, делов-то! То, что ему делать сейчас?       Он проехал пару метров в поиске других пандусов. Нашёл один и осторожно спустился еще ниже, держась за перила, словно от этого зависела его жизнь. Так ведь и правда зависела! Но тот, что вёл к главной улице, оказался крутой, и как бы Ренат ни старался, но удержать вес своего тела вместе с коляской не смог, и она рванула вперед, будто сорвалась с поводка. Съезд — и коляска впечаталась в стену дома. До звона в ушах столкнулся с бетоном лоб, и Ренат перевернулся вместе с ней на спину.       — Ты в порядке? — От того, что эту сцену увидел посторонний, Ренат ощутил стыд, сравнимый с тем, что он предстал перед этим посторонним абсолютно голым. Раньше он не замечал, какое его тело стало большим, неуклюжим и неповоротливым. Не желая открывать глаза, по-детски надеясь, что если он не видит, то и его не увидят, Ренат ещё секунду лежал неподвижно. Но услышав шаги рядом с собой, открыл их, поняв, что перед ним работник КК. С его острого, как высеченного топором, лица с густой щетиной и не менее густой копной черных волос на него смотрел прищур карих глаз.       — Да, конечно, — промямлил Ренат, чуть не подавившись своим же языком. — Я уже ухожу. Простите, пожалуйста. — Он выполз из коляски, чтобы поставить еë на колёса. Кровь то отливала, то приливала к лицу, и, пребывая в этом бульоне стыда и страха, его вдруг подняли, как ничего не весящего котенка, и помогли сесть.       — Куда едешь? — сухо спросил работник КК.       — В морг. — Ренат сглотнул комок в горле. — Простите, я что-то нарушил? — На их Ярусе КК не пользовались уважением. Да и стали бы пользоваться те, кто отправляет людей в училище? Те, кто сквозь пальцы смотрит на преступность, предпочитая не исполнять свою работу, но находится в безопасности? У нижнеярусных было принято либо плевать в их спины, если они без оружия, либо с презрением отводить взгляд, если они с ним. Ренату до этого везло не встречаться с КК, только слушать страшные истории про них от взрослых, а теперь один прямо перед ним!       Но работник недовольно прыснул и покачал головой.       — Ничего ты не нарушил. Дорожного кодекса для колясок у нас пока не придумали.       Колеса мягко постукивали о ступени, когда они спускались. Помня прошлые пандусы, Ренат подумал, что спускался бы полдня, если ему не помогли. Но всё ещё пребывая в замешательстве, он сидел смирно, боясь попасть в немилость у мужчины.       — А ты в морг едешь из-за инцидента? — вдруг спросил он.       Вопрос был неожиданный, как подзатыльник. Обычно люди обходили эту тему, в больнице и вовсе об этом можно было услышать только ночью, когда за дверью сплетничали медсестры, а тут прямо в лоб.       — Да, — ответил Ренат, удивленно подняв брови. — А как вы поняли?       — После него я часто вижу людей, идущих в морги. А калек я и вовсе за всю жизнь столько не видал. Когда со Вторым Ярусом разберутся и беженцев начнут отправлять обратно, даже не представляю, как они будут жить, — он тяжело вздохнул, как если бы задерживал дыхание, и поправил воротник синего плаща, будто форма стала ему тесна.       Проезжая всë ниже по кольцевой дороге около исполинской сейсмической опоры, как атлант поддерживающей потолок своим чёрным цилиндрическим телом, возле которой люди выглядели не просто маленькими, а их словно вовсе не существовало, и уходящей глубоко вниз, на другие Ярусы, Ренат обернулся, собравшись волей спросить то, что сидело в горле с самого начала:       — Почему вы мне помогаете?       — Ну помогаю и помогаю. Сиди и не возмущайся, — он рукой отвернул его голову. — Я сам на колёсах полгода отъездил. После училища ноги на нервной почве отнялись, так я каждую ступень на лестницах зубами пересчитал. Никто мне тогда не помог.       — Ноги от стресса? А так бывает? — не удержался Ренат, снова повернувшись к мужчине.       — Бывает. Я тоже не верил, а потом вот оно как случилось. Любит мне жизнь свиней подкидывать, — он бросил на Рената оценивающий взгляд. — А ты откуда?       — Из приюта «Благодатный Дом». — Когда на горизонте показался рынок, Ренат извернулся, чтобы получше его рассмотреть, но, к сожалению, он был не по пути. А так хотелось самостоятельно рассмотреть Ярус. Так хотелось, что он не находил себе места. Увидеть всё то, чего Ренат никогда не видел до этого, а не ехать по маршруту, но выбирать сейчас не приходилось.       — Да погуляешь еще, не вертись, — работник несильно подтолкнул коляску, и она покатилась чуть быстрее. — Приют? Ну, значит, вернешься, будешь там… — начал он было, но Ренат его перебил.       — На приют упал дом. Его больше нет.       — Так это про вас в новостях писали, — пробормотал он себе под нос. — Всё так плохо, как говорят? Много пострадавших?       — Много. — кивнул Ренат. — Выживших практически нет. А тех, кто остался, либо определили в новые приюты, либо забрали их родственники до совершеннолетия.       — Где же эти родственники были? — эта фраза вышла едкой, как дым от сгоревшей резины. — До приюта не судьба было объявиться?       — Есть люди, у которых нет денег… или желания содержать детей…       — Я в курсе. — буркнул он. — После училища со мной тоже родственники все контакты порвали. Столько ебался, зарабатывал баллы, чтобы этих свинопасов на ноги поднять и на приличные Ярусы вытянуть, а как узнали, в каком я корпусе, так из дома выгнали. «Нам шавло Выродка не нужно».       — Вот как… — съежился Ренат, не зная, что ответить.       — Ага, вот такие, блять, дела, — высказал он сквозь зубы и снова глубоко вздохнул.       — А у меня есть родственники, с которыми я общаюсь. Со мной жили сестра и хороший друг. Они сейчас на заработках внизу, — улыбнулся он, пытаясь сгладить углы в разговоре. — Скоро мы встретимся. Будем тогда вместе жить и работать.       — Тоже родители сплавили?       — Наверное. Я точно не помню, я очень маленьким туда попал. — пожал плечами Ренат.       В приюте существовало всеми за глаза называемое «плохое место», а по факту глухая подъездная дорожка для автомобилей с тыльной стороны здания. С приюта не было видно, что на ней происходит, а с улицы вид закрывал сплошной выдвижной забор. Именно там постоянно оставляли ненужных детей. Приводили без документов, имён, дат рождения, даже записок, и подкидывали как котят, пока мисс Молли, совершая вечерний обход, их не найдёт. В конце концов, ей пришлось перестать запирать калитку во внутренний двор — лишь бы родители не оставляли детей прямо на проезжей части.       Там же оказался и Ренат. Первое его воспоминание было холодным, противным, как он стоит абсолютно один на гигантской в глазах малыша дороге, на него давит высота потолка района, из которого собачьими клыками свисают дома, а возле него навзрыд плачет его маленькая сестра. Тоже без записки. Имена, фамилии и дни рождения им придумали работники приюта. Ренат — в честь какого-то забытого святого из старых книг, и Изабелла в честь королевы. Имя, от которого Иса с лет десяти яростно открещивалась, хоть Ренат и считал его милым.       — А друг? Как он? — не унимался работник, заинтересовавшись историей.       — Его зовут Мартин. Мы с ним всю жизнь знакомы. Его родители тоже совсем малышом оставили…       По памяти Рената, в четыре года Мартин в первый раз попал в приют. В тот день родители сами привели его, но как бы Ренат ни пытался, не мог вспомнить внешность ни одного из них. Первую неделю после своего появления он не проронил ни слова. Не плакал, не устраивал истерик, не цеплялся за взрослых, только угрюмо сидел во дворе, поджав ноги, и смотрел на всех такими глазами, что даже сейчас Ренат помнил, каким взрослым он ему тогда показался. Вскоре к нему подтянулась Иса, и сам того не замечая, вскоре этот молчаливый, странный мальчик стал их Мартином — неотъемлемой, самой надёжной частью их маленького мира.       Они жили в одной комнате. Делили радости и горести, вместе изучали закоулки их района, учились, ссорились до хрипоты и мирились, толком не успев обидеться, гуляли и пакостили, как все дети. Сейчас бы Ренат отдал всё, чтобы вернуть эти беззаботные времена, и, смотря на свои обрубки, его пронизывала острая, горячая тоска по утерянному навсегда дому.       В возрасте девяти лет над Мартином впервые оформили опекунство. Какая-то пара с юга Яруса, черезчур пахнущая духами, увезла его далеко-далеко, едва он успел попрощаться. Проплакать по нему, правда, успели недолго, уже через месяц его вернули. Снова молчаливый и закрытый. Через год история повторилась с новой семьёй. На этот раз он продержался полгода.       Оно и понятно, он знал Мартина слишком хорошо, чтобы верить в его быструю «адаптацию» в новых семьях. И он же видел, почему те семьи к нему тянулись: объективно Мартин был симпатичным ребёнком. Блондин с мягкими, вьющимися волосами, миловидным лицом с большими голубыми глазами и отсутствием проблем со здоровьем, что выгодно выделяло его среди других болезненных или угрюмых детей приюта. Также на первый взгляд он выглядел спокойным, Ренат даже сказал бы «удобным» в плане характера, только шутки с улыбкой на лице в новой обстановке сменялись на злость, к которой новые семьи были не готовы, ведь к ним Мартин тянуться не хотел. Последний раз его попытались усыновить в шестнадцать, прежде чем через две недели он вернулся с синяком на пол-лица.       Пытались ли взять самого Рената или Ису? Да, и не раз. Но на их Ярусе не действовал закон о неразлучении родственников, и Иса ждала новых опекунов как судный день. Стоило им появиться на пороге, заинтересовавшись кем-то из них, то начинался скандал, которому бы позавидовал любой сумасшедший дом. После таких сцен никто не хотел связываться с «проблемными» Кобринскими. Сейчас же, смотря, как колёса стучат по очередной лестнице, Ренат думал, что это, наверное, единственное везение в его жизни — что они двое были вместе до самого конца.       — Мне бы таких братьев и сестер, — ответил мужчина на сей скромный рассказ. — Береги их.       — Спасибо, сэр, мне приятно, — Ренат неловко улыбнулся, растроганный таким откровением.       — Да и сам ты не расстраивайся. Знаешь же — инвалидов в училище не берут. Так что не парься. — Про это Ренат знал. На Втором Ярусе было много желающих стать калеками, чтобы избежать попадания туда. Раньше даже существовали подпольные больницы, где за круглую сумму тебе отрежут нужную конечность, но после того как правительство убрало все удобства для инвалидов и ввело тюремный срок за подобные махинации, желающих стало намного меньше.       — А если человек станет инвалидом во время попадания в училище? Его отправят назад?       — У нас парень был. Когда его в грузовик посадили, он себе глаза выколол. Думал, слепого его в училище не отправят. Отправили. Училище — это страшное место. Я там всё потерял, даже себя. Не дай бог тебе или твоим близким там оказаться.       Отправили. Даже слепого. Это кошмарно. Так думал Ренат, пока в его голову не пришла такая страшная мысль, что он не с первого раза заставил себя её сказать:       — Как думаете, Иса и Мартин тоже могут попасть в училище? Они хотели перебраться ко мне, но если они не успеют?       Рената ободряюще похлопали по плечу.       — Если им нет восемнадцати, то ничего с ними не произойдёт. Хотя сейчас всё может случиться. Я вот заметил, на Базе Снабжения все будто с ума посходили, вышестоящие каждый день там муштруют. И поезда с Железной Дороги слишком часто стали туда приходить.       — А как это связано? — Не понял его Ренат.       — А то, что вышка готовится к чему-то. К чему — не знаю, да и не сказал бы. Всё-таки договор о неразглашении подписал. Но что-то должно произойти.       Дома на улице стали низкие. Разукрашенные пёстрыми граффити, с развешанными по заборам пустыми банками из-под лимонада и пива. Если судить по карте, которую на каждой улице наносили прямо на стены, чтобы помочь людям не заблудиться в лабиринте города, морг должен быть совсем рядом.       — Вот мы и пришли, — они остановились у стальной двери. — Справишься отсюда? Хотя нет, возьми. — В руки Рената упала пара купюр. — Вызови себе такси.       — Спасибо вам за всё, — но не успел Ренат отблагодарить мужчину, как он стал уходить. — Постойте, — Он вытянул в его сторону руку и подождал, когда работник обернется. — Как вас зовут? — В тот момент показалось, что ему необходимо узнать имя человека, решившего помочь.       — Меня… — начал он, но усмехнулся. — Да никак по сути. Просто работник КК. Живи, парень, и не думай о всяких глупостях. — И на этот раз ушёл. Не разу не обернувшись.       Снова оставшись один, Ренат смотрел ему вслед, пока мужчина не скрылся за поворотом, думая о нём, о себе, о жизни и её ценности, о близких и не очень, о Комплексе и как всё в нем сложно. Об этом работнике и о том, что он рассказал. Но решив оставить эти мысли на рассуждения с Лю, Ренат открыл дверь, чтобы сделать то, что должен.