Предел асимптоты

      Медсестры предупреждали, что какое-то время после потери конечностей они продолжат ощущаться на своих местах. Но Ренат не ожидал, что это будет настолько реально. Раз в пару дней он просыпался посреди ночи от стойкого чувства, что лодыжка зудит. Тянулся рукой и резко вспоминал, что у него больше нет лодыжки. Как и нет всего, что чуть ниже колена.       Он вздрагивал, и первым детским желанием было позвать сестру, после чего полусон убивало воспоминание, что они больше не живут вместе. Что нельзя позвать добрую воспитательницу мисс Молли. Что большинство, с кем он рос всю жизнь, мертвы. Сам его дом погиб, и теперь Ренат проживал в общежитии для инвалидов, на самом верху госпиталя Пятого Яруса.       Так же как и фантомные конечности, эти фантомные воспоминания не отпускали память ненавидящего резкие перемены пятнадцатилетнего Рената, как ворох кровососущих паразитов. Но даже так он старался не унывать. Ведь главное: он жив. Обломки не повредили позвоночник и не приковали к постели. Как он успел узнать, пока лежал в палате на заживлении, не всем после инцидента повезло так же сильно, как ему. Пусть ему ампутировали ноги, но оставили колени, что значит, в будущем он сможет обзавестись протезами. Придется, конечно, подкопить, и, скорее всего, до них ему очень-очень далеко, но ещё не всё потеряно, и руки опускать рано.       Не давали опустить руки и Иса с Мартином, которые, слава богу, не пострадали во всем этом безумии. Сейчас его маленькая семья находилась на подработках на нижних Ярусах и посылала ему деньги на жизнь. Их родной Сталешпиль — один из немногих Секторов, в котором разрешалось работать в возрасте четырнадцати лет. Думая об этом, Ренат радовался, что пострадал именно он. Пока он не мог привыкнуть к жизни в госпитале, его смелая младшая сестра, сама ещё ребенок, искала крышу над головой и работала вместе со взрослыми — и всё ради него! Он бы на её месте не смог.       — Пешка на е-два — е-четыре, — передвинув фигуру на две клетки вперёд, Лю лениво откинулся на спинку стула. Он машинально поправил тёмные волосы, собранные в небрежный пучок, из которого уже выбивалось несколько прядей, и закинул руки за голову, в ожидании Рената.       Его старый-новый сосед был одним из немногих выходцев приюта, который смог спастись. Лю сам настоял, чтобы их подселили в одну комнату, когда узнал о состоянии приятеля.       А Ренат, кусая ногти, уже думал, как через пару ходов его будут бить со всех сторон. Он знал, что проиграет, ведь Лю был чемпионом приюта по шахматам, но всё равно не оставлял надежду как-нибудь выкрутиться. Да и кроме этих самых шахмат заняться в их скромной комнатушке, состоящей из двух кроватей, тумб и часов, вставших ещё в прошлом столетии, было нечем.       — Вначале Второй Ярус, а теперь они закрыли все районы рядом с внешней стеной. Ты представляешь? Ещё немного, и весь Комплекс на карантин закроют, — смотря, как Ренат зеркально повторил его ход, он поставил пешку на «а-два — а-четыре» и медленно недовольно выдохнул. — Чую, скоро нам с тобой даже в сердцевине станет тесно.       От удивления Ренат застыл с пешкой в руке.       — Хочешь сказать, на Втором Ярусе всё ещё идут ремонтные работы?       Он помнил, какую панику вызвало нападение на Ярус ассимилянта. Как из каждого экрана кричали, что мэр их Сектора сделает всë, чтобы такого больше не повторилось, как главу их Яруса сразу же отправили в отставку, как Парламент начал своë расследование в отношении виновных. Люди наперебой возмущались, какое правительство Комплекса отвратительное, а вышестоящие пытались эти беспокойства замять. Помнил он и как после инцидента все гадали, как же ассимилянт попал в Комплекс, несмотря на многослойную обшивку из высокоэнтропийных сплавов на его корпусе, которая до этого всеми считалась верхом прочности.       Поползли слухи о «замысле правительства», которое таким способом хотело урезать или припугнуть население. О террористах, о разумных или умнеющих ассимилянтах, о заговоре, и чего только в те дни не надумали.       Но, как обычно, всё оказалось намного прозаичнее: ассимилянты прогрызли стену Комплекса. Твари, не имеющей чёткой структуры тела, хватило дыры размером с кулак, чтобы пролезть внутрь и уже там нарастить массу с помощью близкостенных работников. Если судить из сводок новостей, на эту «работу» им понадобилось в районе семи лет. Тем страшнее думать, что, возможно, прямо пока они передвигают деревянные фигурки, ассимилянты продолжают вгрызаться в кожу Комплекса.       — Лю, а что, если с Исой и Мартином может что-то случиться? Они же где-то там работают, что, если они работу потеряют? А если ассимилянт снова появится? Прошлого же поймали, верно?.. — затараторил Ренат, закрыв рот ладонью. Под кожей холодной паутиной расползалось беспокойство.       Прошли сотни лет, как люди самостоятельно замуровали себя в стальное легкое. Хомо сапиенс смог сравниться с самой природой в постройке столь великого сооружения, но даже этот вид, бросивший вызов тому, кто его породил, был бессилен перед ассимилянтами и предпочёл навсегда лишить себя солнечного света и самой природы, лишь бы не встретиться с этими существами лицом к лицу.       «Как, по-твоему, подобная хрень могла появиться на нашей Земле, если не искусственно?» — однажды спросил Лю, когда речь зашла об инциденте, и уставился своим всегда колючим взглядом. «Тут же всё очевидно. Как обычно: люди хотели создать универсальное оружие и сами не смогли с ним справиться. Эксперимент провалился, лавочку прикрыли, люди сдохли. Только наша Сеута продолжает держать оборону».       «— Как же люди смогли построить это место быстрее, чем нашли способ уничтожить ассимилянтов?» — спросил тогда у него Ренат, на что Лю с умным видом начал излагать свои пространственные рассуждения.       Да только толку от них. Любая версия без доказательств — сотрясание воздуха. А люди слишком запуганы ассимилянтами, чтобы изучать их и то, откуда они взялись. Единственное, что двигало людей в познании мира за пределами Комплекса, — авангард. Иногда тройные бронированные ворота, больше похожие на сейф в каждом из Секторов, открывались, и выходцы из училища, неугодные в другие корпуса, выходят из Комплекса с одной целью — изучить ассимилянтов.       Но приоритетной задачей, конечно, являлось найти выход из искривления.       Подобный акт жестокости был циничным, но эффективным. Он убивал сразу двух зайцев для правительства: пережевывал население перенаселенных нижних Ярусов и, со сладкими речами Выродка, давал людям с верхних — тем, которые никогда не попадут в училище, надежду. Чтобы они смотрели новости, содрогались от «ужасов училища» и хаяли «бесчеловечное правительство», но выключали телевизор и возвращались в привычный быт с мыслью, что всё это не зря. Что ещё чуть-чуть, и, как им сказали, жертвы окупятся новой информацией о монстрах. А зачем скорбеть о тех, кто пожертвовал собой во благо? Когда это благо и случается, верхние Ярусы празднуют, порой даже считая, что авангард не мясной двор, а необходимая жертва для спасения человечества.       Путем чудовищных потерь, ценой тысяч жизней выброшенных умирать стало известно, что ассимилянты боятся огня и электричества. Что каждая особь — это не единый организм, а колониальные, инстинктивные формы жизни, хоть и без коллективного разума, но с непрекращающимся стремлением к поглощению любой фауны. Даже себе подобной.       Сам же Ренат старался об этом не думать. Это было негласное табу — даже мысленно обсуждать то, что случилось с ним в день инцидента. То, что он увидел и почувствовал, он унесет с собой в печь для кремации.       Намного больше его волновали вопросы о Исе и Мартине. Жить, целыми неделями разлагаясь в кислотно-белой, как палата психбольницы, комнате, было невыносимо. Невыносимо было гадать, как же сейчас живут друзья в такое непростое время, не имея возможности с ними связаться. Денег ни на телефон, ни на сотовую связь не было. Бесплатное проживание в госпитале, которое обеспечило пострадавших после инцидента государство, для всех заканчивалось тогда, когда их жизни переставало что-либо угрожать. Так что прямо сейчас Рената могли спокойно выселить, если бы не те деньги, которые ему присылали Иса и Мартин с подработок и которых хватало впритык.       Стыд, порой более тяжёлый, чем упавшие на Рената обломки, мешался с тоской. Стыдно от того, что он лег на их шеи таким бременем. Сколько им ещё придется работать, чтобы содержать его? Они ведь хотели после приюта все вместе отправиться работать в одно место, куда-нибудь повыше, и снять квартиру на троих. «Создать коммуну», как шутил Мартин, а теперь одно существование Рената мешало их мечте.       — Да давно уже всё починили, — Лю махнул рукой, будто отмахиваясь от мухи. — Но парламент на всякий случай решил проверить абсолютно всю стену. Нет, ты слышишь? Всю стену! Ты хоть понимаешь весь масштаб дебилизма? — Он похрустел пальцами, будто хотел кого-то ударить. Его брови сдвинулись, образуя на переносице резкую складку. — У Корпуса Обслуживания была только одна главная задача: следить за сохранностью стены. А они даже этого сделать не смогли! Теперь из-за этих идиотов должен отдуваться весь Комплекс. В этот гадюшник понабирали одних дармоедов, правительству уже давно пора отправить их всех в авангард.       — Ну зачем ты так?.. — тихо выдохнул Ренат.       Закусив губу, Ренат снова отправил пешку вперёд, уставившись на доску, ведь смотреть на Лю было невозможно. Если он это сделает — то под его вечно острым взглядом сразу отступит.       Ему не нравилась манера соседа всё максимизировать. Стена ведь гигантская. Говорят, если стоять за пределом Комплекса, то он будет такой большой, что закроет собой весь горизонт. Невозможно увидеть его конца ни в одном из направлений. Неудивительно, что парни из Корпуса Внутреннего Обслуживания проглядели в нем небольшую пробоину. Разве можно их в этом винить? Ему было их жаль, ведь никто из корпуса точно не хотел, чтобы подобное произошло, а теперь из них сделали козлов отпущения.       При строительстве Комплекса люди ведь и так совершили невозможное, чтобы защитить себя от ассимилянтов. Если многотысячной километровой мегаструктуры оказалось недостаточно, то что можно просить от обычных людей? Ведь для этого это место: Вавилонская башня современности, в строительстве которой люди достигли пика своего развития и выжили Землю как дольку лимона для его создания, и было создано: чтобы защитить тех, кто в нём прячется.       Все двенадцать абсолютно автономных Секторов, способных в любой момент запечататься, чтобы не впустить ассимилянтов в остальную часть Комплекса, с верхними двадцатью пятью Ярусами и известными людям двадцатью пятью нижними. Абсолютное большинство обитателей Комплекса родились и умрут, так ни разу не ступив за его пределы и не увидев настоящего неба, и даже о формах своего дома узнают лишь с чужих уст. Пространство за пределами их железной диафизы давно стало абстракцией, синонимом смерти, а их искусственный мир — гарантией безопасности. Тем страшнее было людям было осознать, что это место в любой момент может этот статус потерять.       — И прекращай ныть, — Ренат вздрогнул, схватившись за нос, по которому больно щёлкнули. Лю же, как ни в чем не бывало, вернулся к доске. — У меня вообще всю жизнь не было ног, но я же в верёвку не лезу. Жизнь невозможно повернуть вспять. Она уже случилась, и всё тут, так что прими еë и живи дальше. Тут и без твоего «сиротского» взгляда тошно живется, знаешь ли.       — Да я не из-за этого! — обиженно засопел Ренат, чувствуя, как жар приливает к щекам, и спешно перевёл тему. — Тебе не кажется, что твои методы решения проблем слишком радикальны? Я больше за гуманные методы, а ты то «в авангард!» или «на электрический стул!», будто не людей желаешь отправить на смерть, а каких-то тараканов.       Лю усмехнулся уголком губ.       — Ну прямо как король: сижу на «троне» и отдаю приказы. А я знаешь, был когда-то гуманистом. Прямо как ты. Но в этой философии разочаровался, и тебе советую.       — Почему? — только и мог сказать Ренат.       Если бы не гуманизм, Мартин, который по крови приходится ему никем, но которого Ренат считал младшим братом, и Иса стали бы работать ради него? Стало бы государство давать помощь пострадавшим? Стали бы волонтёры захаживать в госпиталь, чтобы помогать ухаживать за парализованными инвалидами? По его мнению, если бы общество стало чуть более гуманным, то многих бы проблем можно было избежать.       — А потому что люди не понимают, когда с ними говорят по-хорошему. Хотя бы наш камень преткновения в виде перенаселения. Мы ведь пытались всё урегулировать гуманно. Стерилизация за тяжкие статьи — мимо. Штраф за рождение более двух детей — мимо. Бесплатная контрацепция и аборты — мимо. Всё, что государство могло сделать, ушло в молоко. — Внезапно Лю со злости ударил кулаком по столу, отчего пара фигур упала, а Ренат испуганно вздрогнул. — А мрази, которым не хватает денег даже на еду, продолжают плодиться как крысы и раскидывать детей по приютам. Авангард — это правда бесчеловечно, но это единственное, что останавливает людей с высоких Ярусов, на налоги которых работает инфраструктура нижних, своими же руками нас не задушить. А про людей из Внутреннего Обслуживания я и вовсе молчу. Теперь они каждый миллиметр стены будут вылизывать на момент пробоин.       Ренат долго молчал, смотря на доску.       — Но бывает же разное, Лю. — наконец ответил он. — Кого-то изнасиловали, кого-то вынудили обстоятельства. Нельзя всех грести под одну гребенку.       — Нельзя, — согласился он. — Но большинство просто относится к заведению детей как к заведению хомяков. Захотелось — завел. Не потянул — отдал. Всегда же можно завести нового. Если бы люди хоть бы немного ответственнее относились к заведению детей, многих бы проблем можно было избежать. Вот моя мамаша сейчас так бы и продолжила плодиться и выкидывать, если её на электрическом стуле бы не поджарили.       Горько признавать, но в словах Лю было зерно извращенной правды. Каждый ребенок из приюта, включая Рената, хоть раз мечтал увидеть своих родителей и в грёзах видел, как, встретившись, те, рыдая от раскаяния, попросят прощения и крепко обнимают, чтобы больше никогда не расставаться. На деле же, часто находя своих родителей, им просто не открывали двери, как бы отгораживаясь от ошибки прошлого. Или вовсе, матерясь, прогоняли, чтобы те не разрушили их «новые семьи».       Хотел ли Ренат узнать своих? Был спортивный интерес, но не более. Иса и вовсе полностью разделяла позицию Лю и восприняла бы желание Рената как предательство, так что он помалкивал. В любом случае, у него уже была семья. Маленькая, часто ссорящаяся, но родная. Позицию Лю он тоже мог понять: в его случае сложно было не стать циником, ведь в отличие от Рената, родственников у Лю было много, но семьи не было.       Лю имел азиатские и африканские корни. Семнадцать лет назад его мать проживала в районе, который обжили жители одной расы. Как обычно бывает, «закрытые» сообщества часто отличались особо консервативными взглядами, и роман с представителем другой расы местное сообщество осудило. Так, после рождения не прошло и дня, как мать бросила Лю в ближайшей криогенной системе. Как с чёрным юмором говорил Лю: бросила «криво». Сейчас уже научились обходить дороги с камерами, чтобы их не обязали платить алименты, но тогда мать, ненамного старше Рената, быстро нашли и по закону о покушении на жизнь младенца казнили. К сожалению, на тот момент ноги Лю до бёдер подлежали ампутации из-за обморожения. Родственники тоже не приняли Лю и до сих пор обвиняли в смерти матери. А когда после разрушения приюта он подал на них алименты, чтобы жить в госпитале, то и вовсе ополчились, как стая гиен.       Грустил ли из-за этого Лю? Со стороны было не разобрать. Может, он так часто говорил об этой истории, чтобы прожить еë, но на его лице при этом всегда читалась тёмная улыбка, будто он был рад, что его мать и родственники не остались безнаказанными. И всегда злился, если ему казалось, что собеседник не разделяет его точку зрения.       Но за ледяной цинизм Ренат Лю и уважал. Если бы не холодный подход к жизни соседа, Ренат давно бы похоронил себя на своей скрипучей койке. Но своим примером и щелчками, когда надо, Лю ему это сделать не давал, за что Ренат был ему благодарен. Хоть и тайно хотел, чтобы в сердце друга поселилось немного сострадания.       — Но авангард, почему не отправлять туда заключённых или тех же родителей? — задал насущный вопрос Ренат, заново расставляя фигуры.       — У нас же в новостях говорили. Ты телевизор вообще не смотришь?       То, что Ренату было неловко ехать по холодным коридорам, теснить всех в узком лифте и вырывать себе место среди других зевак госпиталя ради скучных новостей, он не сказал. Это не Лю, у которого каждый понедельник новая пассия, помогающая передвигаться.       — Перенаселение даже в тюрьмах. Теперь всех прямиком в авангард перебрасывают. Я бы и горе-родителей туда сгружал, но знаешь, — он снова принялся за игру, — надо же ещё доказать, что они родители. С женщинами всё проще, а что с мужиками?       — А если Иса…       — А ну цыц! — шикнул на него Лю, уже готовясь щелкнуть. Его длинные пальцы, обычно барабанившие по подлокотнику коляски, снова сложились для щелчка, и Ренат инстинктивно отпрянул, ударившись затылком об спинку кресла. — Хватит ерунду плести. Будет восемнадцать, и они придут к тебе в госпиталь. Станут твоими опекунами, и будете жить в своей «коммуне» или что вы там задумали. И знаешь, что?       Ренат хлопнул глазами.       — Твои друзья — живучее тараканов. Даже если их заберут в кадетское училище, то среди лоботрясов внутреннего обслуживания появятся ещë два индивидуума. Им дадут по квартире, и тогда вовсе будете как сыр в масле кататься.       — А ты? — не удержался Ренат. — Что ты будешь делать?       На секунду Лю замер в задумчивости.       — Я? — Он почесал подбородок. — Пожалуй, вначале напьюсь. А потом видно будет.