Пока гаснет солнце

      Она торопливо перебирала ногами по каменной дорожке, едва не спотыкаясь о собственные шаги, и сквозь сжатые зубы бормотала проклятия на судьбу, на завтрак, на свою несобранность. Почему именно сегодня? Почему в первый, самый важный день тренировок?       Кеджуро, как всегда, был невыносимо доброжелателен. Его лучезарная вежливость, неизменная даже перед лицом чужой спешки, могла довести до отчаяния любого. Он не позволил ей уйти, пока все тарелки на столе не опустели, а на столе их было немало.       — Для тренировок нужна энергия! — заявил он с сиянием, перекатывая палочками рис. — А еда — лучший источник энергии!       Риса знала это не хуже него, но тревога не давала покоя. Она боялась, что Гию решит, будто она относится к делу безответственно, что недооценивает его время и труд. Когда-то, во время тренировок с Кеджуро, она познала, что значит быть на грани — не только физических сил, но и терпения. Он был бесконечно добр и беспощадно требователен одновременно. Кормивший до тех пор, пока еда переставала приносить радость. Когда она отказывалась, он, не моргнув, говорил, что накормит сам в таком случае, и тянулся к палочкам. Тогда Риса, испуганная его решимостью, поспешно запихивала в рот кусочек лосося и понимала, что спорить бесполезно.       Теперь же, утяжеленная этим пресловутым завтраком, она мчалась на полигон. Каждый шаг отзывался тяжестью под ребрами, дышать становилось все сложнее. Желудок протестовал, тело казалось неповоротливым. Какая может быть тренировка, когда внутри все наполнено до краев?       Она мельком подумала, что так и не успела попрощаться с Сенджуро. Ее укололо легкое чувство вины, но она пообещала себе, что позже непременно заглянет. Что же до их отца — тот, как всегда, хранил холодное равнодушие. Он перестал даже здороваться, предпочитая выражать недовольство грубыми словами, которые резали воздух, не щадя ни старшего, ни младшего сына.       Мысли сбивались и путались, теряя последовательность. Сердце билось быстро, в висках звенело. Когда полигон показался впереди, Риса заставила себя ускориться.       Гию уже ждал.       — Простите, — выдохнула она, едва оказавшись на нужном расстоянии. — Я задержалась... Меня пригласили в гости, я не смогла уйти раньше. Больше такого не повторится, обещаю.       Гию поднял взгляд.       — Ничего. В следующий раз не опаздывай, — прозвучало спокойно, без оттенков раздражения, без укора.       Его слова были коротки, но в них ощущалось нечто большее, чем просто замечание. В них было требование, сдержанное, точное — как удар клинка, не нуждающийся в повторении.       Риса молча кивнула. Это справедливо. Она действительно опоздала, и никакие оправдания не могли скрыть этого.       А в груди остался лишь легкий осадок стыда.       — С чего начнем? — в целях перевести тему и побыстрее загладить свою вину, поинтересовалась вдруг девушка.       Именно. С чего начать? В голове Гию был целый рой вопросов. Здесь нет того оборудования — имеется в виду гора с ловушками — что было у Бывшего Столпа Воды, Гию не горел желанием ударять девушку по определенным частям тела, как это было с ним. Тогда как тренироваться?       Гию посмотрел на нее. Одетая в стандартную униформу истребителей, она не выглядела худощавой и, раз уж ранее практиковала Дыхание Пламени, кое-какая базовая подготовка у нее имелась. Хоть что-то радовало его в этом бесконечном затянутом дне.       — С дыхания.       — С дыханием у меня все хорошо, — юрко улыбнулась она, прочищая горло, — не прекрасно, конечно, но не прямо-таки плохо.       Гию промолчал. Он ждал.       Риса это поняла и, набрав в грудь побольше воздуха, приоткрыла рот и сделала выдох. Кругом повисла похоронная тишина: казалось, сами птицы замолчали в ожидании.       Гию наблюдал за тем, как она старается. Слишком старается.       Как ее плечи постепенно расслабляются, как она глотает воздух, как шумно выпускает его изо рта. Слишком шумно.       Ему потребовалось пара секунд, чтобы посмотреть и дать оценку.       — Тише, — сказал он вдруг, намереваясь таким образом направить ее.       Риса вздрогнула.       — Извините, я просто...       — Не извиняйся. Просто дыши, — прервал он ее. База все-таки какая-то да имелась: по движениям Рисы сразу можно было понять, что обучалась она Дыханию Пламени.       Риса продолжила.       — Не поднимай плечи, — вновь заявил Гию, заметив, что при дыхании тело девушки двигается излишне много. Она кивнула и постаралась полностью расслабиться.       Он продолжил наблюдать и заметил, что в каждом ее вдохе ощущалась поспешность, стремление вырваться вперед, схватить то, что нельзя схватить руками. Ее дыхание было резким, наполненным жаром, в котором не оставалось места покою. Она старалась владеть дыханием, подчинить его, вытеснить неровность усилием, но все, что рождалось из этого, было шумом.       Нет, нет, нет, все не так.       — Нет, — произнес он тихо.       Она вопросительно приподняла взгляд.       Вода не терпит усилия. Она живет только в мягкости, в уступчивости, в неуклонном движении вперед. Вода тихая, упорная, вечная.       Он помолчал, прислушиваясь к звукам леса. Где-то неподалеку журчал ручей — слабый, но настойчивый. Гию перевел взгляд в ту сторону, и в голове мелькнула мысль, от которой стало странно… спокойно.       Риса моргнула, не сразу понимая, к чему это. Но Гию уже шагнул куда-то, не оборачиваясь. Она поспешила за ним, осторожно ступая по сухой земле.       Когда они вышли к ручью, Гию остановился. Вода стекала по камням тонкими, прозрачными лентами, отражая свет неимоверно мягко.       Он повернулся к Рисе.       — Зайди в воду.       Риса нахмурилась, пытаясь понять, к чему он ведет.       — Зачем?       Ответа не последовало. Она колебалась. Поток был холодным, почти ледяным, но в голосе Гию не было ни сомнения, ни приказа. Зато было спокойствие, которому трудно было не подчиниться.       — Прямо в одежде?       Гию кивнул. Тем не менее, Риса стянула обувь, а затем и носочки. На ней вместо юбки были брюки и она немного подтянула их, дабы не намочить.       Затем шагнула в воду. Ее босые ступни коснулись гладких камней, и дыхание тут же сбилось — холод вонзился в кожу, как сотня крошечных иголок. Она не стала заходить вглубь и остановилась, когда вода коснулась колен.       — Дыши, — произнес Гию, стоя у берега.       Она попыталась дышать. Воздух выходил неровно, тело дрожало, мышцы сжимались. Поток ударял в голени, ледяные струи охватывали ее, точно пытаясь вытолкнуть обратно.       — Нет.       Ее плечи дернулись. Он вообще собирается объяснять, как правильно и что вообще нужно делать?       Гию тем временем смотрел на Рису, стоящую в потоке. Ее дыхание казалось ему все тем же — резким, обжигающим, с искрой пламени в каждом вдохе. Она старалась слишком сильно. Слишком яростно. Пламя никогда не умеет быть терпеливым.       Вода — другое. В ней нет ни борьбы, ни поспешности. Она течет, потому что должна течь. Не потому, что хочет.       Он перевел взгляд на ручей. Прозрачная струя скользила меж камней, разделялась, собиралась вновь — и все без какого-либо усилия. В этой естественности и заключалось то, чего не хватало Рисе.       В прозрачной глубине отражался свет, течение не знало ни начала, ни конца. В нем не было ни борьбы, ни остановки, лишь непрерывное существование, чистое и цельное. Он знал это состояние, потому что когда-то сам проходил через него.       Память вернула холодный шум, тяжелое дыхание, скользкие камни под ногами. Гора Урокодаки. Поток, что рушился сверху и вгрызался в плечи, отбивая дыхание. Вода заполняла уши, рот, легкие, и каждое мгновение существования превращалось в испытание. Тело просило выхода, разум сопротивлялся, но сенсей не позволял отступить. Он стоял неподвижно и говорил, что нужно остаться, пока внутри не исчезнет желание сопротивляться, пока дыхание не сольется с тем, что окружает. Тогда казалось, что он требует невозможного.       А рядом был Сабито. Всегда рядом. Его присутствие делало даже тишину терпимой. Он всегда умел находить слова, которые развеивали усталость. Смех его звучал звонко, и от этого становилось теплее, даже когда вода вонзалась в кожу ледяными иглами.       Гию помнил тот звук слишком ясно. Он возвращался к нему редко, но каждый раз приносил с собой боль. Последний раз этот смех растворился в воде, исчез вместе с ней, оставив после себя пустоту, в которой уже ничего не отзывалось. С тех пор Гию научился дышать без звука, двигаться без следа, чувствовать без слов.       Он знал — только в тишине вода становится частью дыхания, а дыхание — частью воды. Там, где нет борьбы, возникает настоящее течение.       Теперь, глядя на Рису, он видел, что в ней слишком много пламени, слишком много воли, слишком много стремления доказать. Ей не хватало мягкости, той внутренней тишины, которая рождает равновесие. И он решил, что помочь ей сможет не слово, не наставление, а сама вода.       Она должна услышать ее движение, позволить телу принять ее холод и стремление, почувствовать, как воздух входит в грудь так же спокойно, как вода огибает камни.       Гию шагнул ближе к ручью.       Вода не объясняет, она просто течет. Пусть вода и научит ее дышать.       И вдруг воздух прорезал хриплый, дрожащий крик, будто принадлежащий старику.       — Гию!       Звук дрогнул в тишине, рассыпался на острые осколки, и Гию медленно обернулся. На низкой ветке рядом стоящего дерева хлопал крыльями черный, растрепанный ворон. Его глаза тускло поблескивали, тяжело двигаясь в пустоте взгляда.       Кандзабуро.       Он приземлился неловко, с усилием удержался на ветке, опустил голову набок и замер, глядя на Гию неподвижно, пристально. Вокруг застыла гулкая тишина, где даже дыхание казалось излишне громким.       Гию ждал. А Кандзабуро не ждал вовсе.       Ворон дернул клювом, вздрогнул, беспомощно огляделся. Из его горла вырвалось хриплое карканье, бессвязное и растерянное. В груди Гию что-то тихо сжалось — не раздражение, не удивление, лишь привычная усталость, спокойное осознание: старый ворон вновь забыл, ради чего прилетел.       — Миссия? — напомнил Гию вполголоса.       Кандзабуро моргнул, расправил крылья, и из его груди, скрипящей и натянутой, вырвалось сиплое:       — На северо-западе! Деревня Цуруи! Демон!       Гию коротко кивнул.       Ворон шумно вдохнул, причем тяжело, как если бы ему пришлось преодолеть невидимую преграду, и умолк. Его взгляд скользнул по ним, холодный, выцветший, и замер где-то в ветвях.       Риса подняла голову. В ее дыхании появилось беспокойство, шаги по воде стали сбивчивыми.       — Вы уходите? — голос дрогнул, обнажая растерянность.       Гию взглянул на нее и кивнул.       — Продолжай дышать, — сказал он тихо и отвернулся.       Риса нахмурилась, и на этот раз в глазах блеснуло раздражение.       — Может, вы хотя бы объясните, как правильно это делать?       Он на миг замер, не оборачиваясь.       — Просто дыши.       И пошел дальше.       Риса смотрела ему вслед, пока его силуэт не растворился за тенью деревьев. Шаги исчезали в шуме воды, растворялись в прозрачной тишине потока. В груди поднялось глухое раздражение.       Ничего не объяснил. Ни слова, ни намека, ни малейшего стремления помочь.       «Просто дыши».       Вода стекала по коже, такая леденящая и неприятная. В груди росло непонимание, переплетаясь с обидой. Все казалось лишенным смысла — его отстраненность, незаинтересованность, краткие ответы, безучастность, явная дистанция. Она не так себе представляла тренировки. Почему он ни разу не объяснил, что значит дышать водой? Почему оставил ее в этом безмолвии, без опоры, без слова, которое могло бы направить?       Не такие тренировки она представляла себе.        Риса поморщилась, вспоминая Кеджуро. Вот его голос был громким, живым, ослепительным. Он говорил много, с жаром, объясняя каждое движение, каждый вздох, каждый замах. И хотя после его тренировок тело болело так, что невозможно было подняться, пот струился по лицу, а дыхание сбивалось, она понимала, зачем все это. В каждом его слове был смысл, в каждом ударе — направление. Он заставлял страдать, но никогда не оставлял в неведении.       Гию же казался замкнутым, будто сама тишина приняла человеческий облик. Его же слова были короткими, лишенными тени тепла. Да, она не могла пока судить о нем, не могла понять, что скрывается за этой сдержанностью. Может, такова его суть. Может, в этой отстраненности есть нечто большее, чем безразличие. Но… сейчас ей это не нравилось. Совсем не нравилось.       Риса раздраженно втянула воздух и шагнула вперед. Вода обхватила ноги, поднялась выше, коснулась локтей. Одежда неприятно намокала, прилипла к дрожащему телу. Она стояла в яростном потоке реки, чувствуя, как вода скользит по коже, обвивает ее руки.       Закрыв глаза, Риса попыталась сосредоточиться.       Она слушала движение воды, пытаясь уловить ритм, почувствовать ее кожей. Понять, что хотел сказать Гию. Понять, чего он добивается.       Но мысли сбивались, снова и снова возвращаясь к одному — он не сказал ничего. Он просто ушел.              Риса стиснула зубы, чувствуя, как где-то глубоко поднимается решимость. Все тело ныло от холода, волосы прилипли к лицу, но мысль оставалась ясной: отступать нельзя. Даже если придется учиться в одиночестве.       Веки дрогнули, а губы поспешно сжались.       У нее нет другого выбора. Как бы ни хотелось бросить все и вернуться домой — ей придется учиться у Гию. Так нужно. Она должна.       Риса выпрямилась, расправила плечи, вдохнула глубоко. Острый воздух вошел в легкие и растворился в мягком шелесте ручья.