Третьим будешь?

Азирафель только-только привёл в порядок волосы после той вакханалии в роще: плющ, как выяснилось, имеет свойство оставлять мелкие листья в самых неожиданных местах, и один такой обнаружился за ухом спустя три дня, когда в дверь снова забарабанили, не постучали вежливо, не поскреблись, а именно забарабанили; часто, требовательно, с особой демонической настойчивостью, которая не допускала мысли, что хозяина может не быть дома. Азирафель отложил свиток поэзии Сапфо, который перечитывал в четвёртый раз, и пошёл открывать. На пороге стоял Кроули, под мышкой он держал амфору, ту, увитую плющом, которую Дионис вручил им на поляне. Вид у демона был такой, будто он не спал всю неделю и за это время успел поссориться с сосудом минимум трижды: тёмные волосы торчали в разные стороны, гиматий был заколот криво, а на скуле темнело пятно, то ли от вина, то ли от виноградного сока.  – Оно не заканчивается, – сообщил он вместо приветствия и встряхнул амфору.  – Доброе утро, Кроули. – Я пил вчера, я пил позавчера, я пробовал вылить – оно зашипело! – демон переступил порог, не дожидаясь приглашения, и водрузил сосуд на стол; глиняное дно стукнуло о дерево с такой силой, что масляная лампа подпрыгнула и едва не опрокинулась, Азирафель поймал её на лету, – В прямом смысле зашипело, ангел! Я думал, оно меня укусит. Азирафель обошёл стол, осторожно взял амфору и заглянул внутрь. Вино колыхнулось, поймало свет лампы и отлило тёмным рубином. Пахло от него всё тем же: мёдом, дымом, сушёными фигами и чем-то древним и диким. Уровень жидкости был ровно таким же, как неделю назад: на два пальца ниже горлышка. – И правда, – пробормотал ангел, – Полная. – Я же говорю! – Кроули всплеснул руками, – Я из неё пил каждый вечер, один раз даже попытался разбавить водой – вода исчезла, просто впиталась и всё, а вина стало больше. Я требую, чтобы он забрал его обратно. – Ты хочешь снова пойти к Дионису? – Азирафель поставил амфору на стол и скрестил руки на груди, – После того, что случилось в прошлый раз? Кроули замер, снял очки, совершенно ненужные в помещении, протёр краем гиматия и снова надел; этот жест ангел знал хорошо: демон тянул время. – Ничего не случилось в прошлый раз, – сказал он наконец. – Ну да, совсем ничего, – Азирафель машинально коснулся уголка губ и тут же отдёрнул руку, – Кроме колесницы, которую Гермес теперь должен Дионису. – Вот именно! – Кроули явно предпочёл не развивать тему, – Так что идём, просто вернём амфору, скажем «спасибо, не надо» и уйдём, быстро, даже не сядем. – Как в прошлый раз? – В прошлый раз мы сели, и видишь, чем кончилось. В этот раз никаких лож, никаких плющей; зашли – вышли. Азирафель вздохнул, оглядел свой аккуратно прибранный дом, свитки, разложенные по полкам, чистый хитон, приготовленный на завтра, и понял, что спорить бессмысленно. Кроули уже стоял у порога, переминаясь с ноги на ногу, и всем своим видом изображал нетерпение, под мышкой он снова сжимал проклятую амфору. – Ладно, – сдался ангел, – Только дай мне переодеться. В прошлый раз я вернулся с пятнами на подоле, и соседи спрашивали, не участвовал ли я в ритуальном давлении винограда. – А ты? – Я сказал, что упал в куст ежевики. Идти пришлось дольше, чем в прошлый раз. То ли роща сместилась, то ли Дионис ради шутки запутал тропы, то ли само пространство вокруг владений бога вина подчинялось его настроению, а настроение, судя по всему, было игривое. Они дважды выходили к одному и тому же замшелому валуну, на котором кто-то вырезал неприличное слово по-фригийски, трижды пересекали ручей, которого раньше не было, узкий, звонкий, с ледяной водой, от которой у Азирафеля немедленно замёрзли пальцы ног. – Он что, специально? – пропыхтел ангел, перепрыгивая с камня на камень в третий раз, сандалии скользили, подол гиматия намок. – Он всегда специально, – мрачно отозвался Кроули, который шёл босиком, держа сандалии в одной руке, а амфору в другой, – Это его развлечение! Как комментировать наш флирт. – Никакого флирта не было, – автоматически сказал Азирафель. – Конечно, – демон перепрыгнул ручей одним движением, даже не запыхавшись, – Просто поцелуй под давлением: не считается. – Именно. Они замолчали и зашагали дальше. Птицы в роще молчали, зато где-то вдалеке слышались звуки сиринги – тонкие, переливчатые: Пан, видимо, репетировал. Наконец деревья расступились, и путники вышли к скале, вернее к входу в огромный винный погреб, вырубленный прямо в каменной толще. Вход был оформлен как гигантская пасть: два сталактита изображали клыки, а вывеска над аркой, потёртая деревянная доска, гласила: «Дионис и сыновья. Погреб с 1500 года до н.э.». Никаких сыновей у Диониса, насколько знал Азирафель, не было.  Внутри было темно и прохладно. Факелы горели в каменных нишах через равные промежутки, выхватывая из мрака ряды огромных пифосов – глиняных бочек в человеческий рост, вкопанных в землю. От них тянуло холодом и кисловатым запахом бродящего сусла. Между пифосами были расставлены бочки поменьше, амфоры всех размеров, корзины с виноградом, давильные чаны и какое-то устройство из бронзы и дерева, назначение которого ангел даже не попытался угадать. Пол усыпан соломой и виноградными косточками, которые хрустели под ногами. – О! – раздалось откуда-то из-за ближайшего пифоса, – Беглецы! Явились! Дионис вынырнул из-за бочки, как рыба из воды. На этот раз он был в коротком хитоне, перепачканном тёмными пятнами, и в фартуке, на котором кто-то, видимо, сам бог, вывел углём: «Шеф-ферментатор». В одной руке он держал глиняный кувшинчик, в другой – кисть винограда, с которой на ходу срывал ягоды и отправлял в рот, не глядя. – Принесли, что брали? – он кивнул на амфору, которую Кроули всё ещё прижимал к боку. – Забирай, – Кроули шагнул вперёд и протянул сосуд, – Она не заканчивается. Я требую обмена или возврата. Дионис взял амфору, повертел в руках, заглянул внутрь, понюхал и расплылся в улыбке. – Почти полная! – объявил он с таким восторгом, будто нашёл клад, – А я уж думал, вы её за неделю приговорите. Вы что, не пьёте?! Я вам лучший подарок сделал, а вы! – Мы пьём, – возразил Азирафель, протискиваясь вперёд и стараясь не задеть бедром очередную корзину.  – Ангел, не оправдывайся перед ним, – прошипел Кроули. – А я не оправдываюсь! Я констатирую факт. – Факт в том, что вы ипокриты, – Дионис поставил амфору на ближайший пифос и скрестил руки на груди, – Пьёте по глоточку, боитесь лишний раз пригубить. Так не пойдёт! Раз пришли – останетесь! У меня как раз сегодня прасис! – Чего? – Кроули поперхнулся. – Пра-сис, – по слогам повторил бог, – Будете угадывать сорта с завязанными глазами, устроим честное состязание! – Я не участвую в состязаниях, – отрезал Кроули, – Последний раз, когда я участвовал в состязании, я проиграл Иову жену.  – А это не состязание, – Дионис уже подталкивал их в глубину погреба, лавируя между пифосами, – Это игра! Правила простые: вы с завязанными глазами пробуете вино, угадываете сорт и год. Угадаете – я исполняю любое ваше желание. Не угадаете – желание загадываю я. – Какое, например? – насторожился Азирафель. – Например, чтобы вы станцевали кордак, или чтобы ты, ангел, спел, или чтобы Змей рассказал стих собственного сочинения. Говорят, он в Фивах как-то пытался, но сатиры закидали его виноградом! – Это был не стих, – прошипел Кроули, – Это был донос на одного спартанца. И виноградом закидали не меня, а спартанца.  Дионис только засмеялся и нырнул за очередную бочку. Погреб оказался длиннее, чем выглядел снаружи. Они миновали целую анфиладу залов, соединённых низкими арками: в одном высились горы пустых амфор, ожидающих розлива; в другом стояли давильные чаны, и два сатира с засученными по ляжки штанами топтались в них босиком, давя виноград. Один из сатиров, завидев гостей, помахал рукой и едва не потерял равновесие. Виноградное сусло брызнуло через край. В третьем зале стояли стеллажи – настоящие, деревянные, на которых лежали сырные головы и вялились гроздья. Наконец они вышли в главный зал. Здесь было светлее: факелы горели чаще, а в центре возвышалось нечто вроде алтаря – большой плоский камень, на котором стояли чаши, кувшины и курильница, источавшая сладковатый дым. Вокруг камня, заменяя кресла, были расставлены перевёрнутые бочки. На трёх из них уже сидели зрители – два сатира и одна менада. Сатиры грызли орехи и спорили вполголоса, менада расчёсывала волосы и смотрела в каменный потолок с выражением глубочайшей скуки. Четвёртая бочка пустовала, но на ней лежал венок из плюща и табличка: «Занято. Пан». Сам Пан, впрочем, отсутствовал, видимо, всё ещё играл на сиринге где-то в роще. – Рассаживайтесь! – Дионис взмахнул рукой, – Арбитры уже здесь, публика в предвкушении! Ведущий – я! Начинаем через пять минут. – Арбитры? – переспросил Азирафель, усаживаясь на указанную бочку. Сидеть было неудобно: бочка оказалась выше, чем он ожидал, и ноги не доставали до земли, он повозился, устраиваясь, и чуть не съехал в солому. – Арбитры – вот они, – Дионис ткнул пальцем в сатиров и менаду, – Будут оценивать ваши лица, когда вы попробуете мой экспериментальный портвейн. А теперь – правила. Он встал перед алтарём и хлопнул в ладоши. Сатир, грызший орехи, поперхнулся скорлупой, менада отложила гребень. – Правило первое, – провозгласил бог, – никаких чудес: пробуете языком, угадываете нюхом. Никаких божественных подсказок, никаких змеиных гипнозов. Правило второе: глаза завязаны, я лично проверю узлы. Правило третье: на каждый бокал – один ответ. Три бокала – три попытки. Лучший из трёх результат идёт в зачёт! – А если мы оба угадаем? – спросил Азирафель. – Тогда вы оба получаете по желанию, но такого не было ни разу за тысячу лет, так что не обольщайтесь. – А если оба не угадаем? – мрачно поинтересовался Кроули. – Тогда я загадываю одно желание на двоих! – Дионис улыбнулся так, что у Азирафеля мурашки пробежали по спине, – И поверьте, я умею загадывать. Сатиры поёрзали на бочках. Менада тихо хмыкнула. Дионис извлёк откуда-то из-за алтаря две широкие полосы льна и помахал ими в воздухе. – Подойдите, по очереди! Сначала ангел – он меньше сопротивляется. – Я вообще-то тоже могу сопротивляться, – заметил Азирафель, но уже вставал с бочки. – Можешь, но не будешь; ты хорошо воспитан. С этими словами бог ловко завязал ангелу глаза. Лён пах сухими травами и чем-то цитрусовым, мир исчез, остались только звуки: потрескивание факелов, сопение сатиров, шорох соломы под чьими-то копытами и дыхание Кроули, который стоял где-то справа и, судя по тихому шипению, тоже подвергался процедуре. – Узлы не тугие? – донёсся голос Диониса, – Не жмёт? Пальцы в узлы не затянул? Отлично! Садитесь обратно! Осторожно, ангел, перед тобой бочка, сейчас стукнешься коленом! Вот, вот, садись! Змей, твоя бочка левее! Левее, я сказал! Не туда! Там пифос! Вот! Все сидят. Начинаем! Азирафель услышал, как Дионис отошёл к алтарю, что-то переставил, звякнул чашами, потом раздался звук льющейся жидкости, густой, плотный, не похожий на воду. – Первый бокал, – объявил бог, – Для Змея. Поднесите ему! Чьи-то шаги, лёгкие, явно женские, менада, догадался Азирафель, шелест ткани, запах розового масла и вина, тихий смешок. – Пей, – голос Диониса прозвучал прямо перед Кроули. Тишина, в ней глоток, потом еще один, за ним – сдавленный кашель. – Ну? – в голосе бога звенело предвкушение. – Это… – Кроули явно пытался справиться с послевкусием, – это ужасно. Кислое, с привкусом пепла и серы. Красное, сухое. Винодел был в бешенстве, когда это делал. Хиосское? Дионис захохотал, громко, раскатисто, так что эхо заметалось под каменными сводами. Сатиры подхватили смех, менада зааплодировала. – Не угадал! – выкрикнул бог, – Это протропон! Экспериментальный, который твой приятель снизу сварил по ошибке! Вкус серы, сказал! Вкус серы и запоздалого стыда! Я умышленно его разлил, хотел посмотреть, узнаешь ли ты земляка! – Очень смешно, – прошипел Кроули, – Я чуть не подавился!  – Ничего, ничего. Один – ноль в мою пользу. Теперь – ангел. Второй бокал, поднесите! Снова шаги, другая поступь, тяжелее, с цоканьем копыт. Сатир, значит. Азирафель выпрямился на бочке и сложил руки на коленях, стараясь выглядеть достойно. Холодный край чаши коснулся его губ, он принюхался: мёд, луговые травы, что-то цветочное, едва уловимое. Вино оказалось светлым, он чувствовал это не языком даже, а всей текстурой: лёгкое, почти невесомое, с долгим, печальным послевкусием, такого он не пробовал никогда. Не хиосское, не фасосское, что-то совсем другое. – Я… – он запнулся, пытаясь подобрать слова. – Лесбосское? Белое, очень лёгкое, из Метимы, наверное. Винодел был… влюблён? И несчастен; это вино пахнет тоской. В зале стало тихо, да так, что Азирафель услышал, как капля воска упала с факела на каменный пол, потом один из сатиров тихо присвистнул, менада перестала дышать. – Угадал, – произнёс Дионис; голос его звучал странно, без обычной насмешки, почти мягко, – Угадал, ангел. Это вино я делал сам, когда любил одного сатира, а он разбил мне сердце. Я разлил тоску по бутылям.  Азирафелю показалось, что даже с завязанными глазами он видит лицо бога: растерянное, почти человеческое, но уже через мгновение Дионис хлопнул в ладоши, и голос его снова стал громким и весёлым.  – Один – один! Ничья! Снимайте повязки, для третьего бокала они не понадобятся! Жюри, зафиксируйте результат! Сатир с орехами, запиши на черепке! Нет, не на том, это подставка для чаши! Вот на этом! Повязки сдёрнули; Азирафель зажмурился от света факелов, проморгался и увидел перед собой Кроули, демон сидел на соседней бочке, взлохмаченный, со следами льняной складки на переносице, и смотрел на ангела с выражением, которое можно было бы назвать уважением, если бы Кроули вообще умел выражать уважение. – «Пахнет тоской», – передразнил он вполголоса, – Ты что, поэт? – Я ангел, – отозвался Азирафель, потирая глаза, – Мы чувствуем такие вещи. Третий бокал Дионис налил сам, из той самой амфоры, которую они принесли с собой.  – Этот раунд – на двоих! – объявил он, – Одна чаша, пьёте по очереди, отвечаете хором. Угадаете оба – желание каждому. Угадает кто-то один – желание угадавшему. Не угадает никто – желание загадываю я. – Ты уже говорил, – напомнил Кроули. – Повторяю для арбитров! Азирафель взял чашу первым; она была тёплой от рук бога, и вино в ней колыхалось густо, маслянисто. Он сделал глоток и обжёгся вкусом: дым, мёд, инжир, корица, что-то дикое, звериное и долгое, долгое послевкусие, которое всё не заканчивалось. Он передал чашу Кроули, их пальцы встретились, на этот раз никто не отдёрнул руку. Демон выпил, поморщился, подумал. – Ну? – Дионис подался вперёд, – Хором! – Вино, – сказал Кроули. – Красное, – добавил Азирафель. Сатир с орехами хихикнул, менада закатила глаза, а Пан, который как раз в этот момент вошёл в зал с сирингой под мышкой, споткнулся о порог. Дионис захохотал ещё громче, чем в первый раз; он хохотал так, что с потолка посыпалась каменная крошка, а факелы замигали. – Ничья! – выкрикнул он сквозь смех, – Вы не угадали, но и я не победил! Это значит – все пьют фальсификат, Кроули падает лицом в виноград, ангел его вытирает, и мы расходимся! – Что? – Кроули поставил чашу на алтарь, – С чего бы мне падать? – Так надо, – отрезал Дионис, – Для драматургии. Сатиры! Два сатира, включая того, что грыз орехи, подскочили с бочек. Один схватил корзину с виноградом и высыпал ягоды прямо на пол перед демоном. Второй подтолкнул Кроули в спину, не сильно, но неожиданно. Демон дёрнулся, попытался удержать равновесие, наступил на виноградную гроздь, поскользнулся и рухнул лицом прямо в рассыпанные ягоды. Виноград брызнул во все стороны. Несколько ягод попало в менаду, которая как раз наклонилась поднять упавший гребень, и она взвизгнула. Сатиры захохотали, Пан, так и стоявший у порога, тихо сказал: «Этого я не видел» и попятился обратно в коридор. Азирафель бросился к демону. – Ты цел?! – Я демон, – глухо донеслось из кучи винограда, – Я не ушибаюсь.  – Вставай! – Ангел схватил его за плечо и потянул вверх.  Кроули сел, отплёвываясь ягодами и косточками, всё лицо у него было в фиолетовых разводах, в волосах застряли раздавленные гроздья, на кончике носа висела виноградная шкурка. Азирафель, не думая, взялся за край своего гиматия и начал вытирать ему лицо. – Не дёргайся! – Я не дёргаюсь! Это ты трёшь как наждаком! – У тебя виноград в носу! – У меня везде виноград! Ангел, не слушая, продолжал оттирать демона от ягодного месива. Сатиры, всё ещё смеясь, расселись по бочкам. Дионис стоял над ними, скрестив руки на груди, и улыбался той самой улыбкой, от которой хотелось проверить, на месте ли кошелёк. – Прекрасно! – сказал он, когда Азирафель наконец отнял ткань от лица Кроули, – Вы выиграли моё уважение и приз! – Какой ещё приз? – Кроули поднял голову, с его подбородка капал виноградный сок. – Вторая амфора! – Дионис извлёк откуда-то из-за алтаря сосуд-близнец первого, такой же пузатый и увитый плющом, – Берите! Не отказывайтесь! Пейте вместе! Может, на этот раз быстрее пойдёт. – Нам не нужно столько вина! – запротестовал Кроули, но бог уже вручил амфору Азирафелю, и тот машинально принял её. – Врёшь! Нужно! – Дионис подмигнул, – А теперь – всё. Прасис окончен, арбитры свободны. Сатиры, уберите виноград с пола. Менада, не дуйся, я тебе новую корзину дам. Пан, заходи уже, хватит прятаться. Пан, который всё это время подглядывал из-за косяка, нехотя вошёл и сел на свою бочку. Вид у него был такой, будто он пропустил самое интересное и теперь дуется. Кроули поднялся на ноги. Азирафель подал ему руку, и демон принял её, хоть и сделал вид, что просто опирается. Они стояли посреди погреба, перепачканные, взлохмаченные, с двумя амфорами на двоих, и смотрели, как сатиры собирают раздавленный виноград с пола. – У тебя сок на хитоне, – заметил Кроули. – У тебя шкурка в волосах, – парировал Азирафель. – Фиолетовый тебе идёт. Ангел хотел ответить что-то язвительное, но передумал. Вместо этого он перехватил амфору поудобнее и направился к выходу. Кроули, чуть помедлив, двинулся следом. У выхода их догнал голос Диониса: – Амфоры проверить! Если через неделю не опустеют хотя бы наполовину – явлюсь лично и добавлю третью! Дверь погреба захлопнулась за ними, и они остались вдвоём на тропе, под звёздами. Где-то в роще снова заиграла сиринга, и Азирафель мог бы поклясться, что мелодия была издевательски романтичной. – Странный вечер, – сказал он, перекладывая амфору из руки в руку, – Но вино вкусное. – И всё равно он невыносим. – И это тоже. Они зашагали по тропе обратно. Амфоры тихо позвякивали в такт шагам. Над рощей всходила луна, и где-то вдалеке Пан взял особенно фальшивую ноту, но никто из двоих этого уже не слышал.