Ты мой Ангел. Мятежная юность.

Pov. Тар. -- Вы серьезно?, -- удивлённо спрашиваю, глядя на раскрасневшиеся от нетерпения мордашки мелких. -- Хотите услышать историю нашей юности? Настоящую, не отредактированную до зубовного скрежета? -- Ну естественно, -- Олег аж на месте подпрыгивает, -- хотим! Мы уже выяснили все про знакомство Славки и Холода, теперь хотим знать всё про вас с Костей. Вы же такие разные, где и как скорешиться умудрились? Костя, сразу видно, хороший мальчик, а вот ты... Даже сейчас к тебе подходить страшновато, а уж в юности... Лена один раз обмолвилась, что ты таким диким был, что сто из ста тысячу раз подумали бы, прежде чем тебя к себе в дом звать, подумали и отказались, но она оказалась сто первой, и потому ты сейчас здесь. Ну так что, расскажешь? Я задумался. История-то тяжёлая, бог его знает, как ее воспримут пацаны, это тебе не юморная побасенка про Дика и Союз Хорьков. -- Нет, Тар, ты нам расскажи, -- продолжал настаивать Олег, -- а ты сразу в Костю влюбился? Я поперхнулся кофе, причём так эпично, что Димка едва успел отскочить. -- Да иди ты к чёрту, -- рявкнул я, -- с такими вопросами! -- Значит, сразу, -- довольно заключил Ник, -- я в этом как-то даже и не сомневался. -- Ничего это не значит, фантазер ты малолетний! -- Значит-значит, иначе с чего ты подскочил-то так? -- Да не значит, -- рявкнул я, -- совсем ничего это не значит и, кстати, история у нас с Костей ну совсем не похожа на ванильную сладость Дэна и Славки, вам может быть неприятно при прослушивании. -- Блин, ну мы же не маленькие, -- мгновенно надулись все трое, -- что мы страшных историй не слушали, что ли? -- Дети, -- сообщил я максимально мрачно, медленно смиряясь с тем, что мне все же придется вспомнить всё, -- если вы сейчас не заткнётесь, я расскажу историю своего знакомства с Костей настолько скучно, что вы уснёте раньше середины. Мелкие мгновенно притихли, а я покачал головой, вот ведь паразиты, сами спрашивают, а потом ещё и издеваются. Хотя, если честно, издеваться было над чем, потому что история получилась та ещё, в духе пикантных любовных романтИков из двухтысячных. В пансион "Семейное счастье" меня привёз отец, лично. Прикиньте, Радмир тогда работу отложил, совещание у него было важное, а он его перенес, сказал, что сын ему важнее, ага. Даже телохрану своему, Ленору эту важную миссию не доверил, боялся, видимо, что тот меня не довезёт, я выпрыгну из машины на ходу. Впрочем, беспокоился он не без оснований, в те времена я действительно мог многое, море было мне по колено, и сам черт мне был не брат. Тот день я помню отчётливо, потому что уже неделю был трезв, и мысли мои не были затянуты туманом. Я сидел на заднем сиденье и смотрел в окно, картинка за ним была мрачная и никакого энтузиазма не вызывала: серое небо, серые дома, деревья и то были какие-то серые, несмотря на то, что на дворе стояло начало мая. Настроение было примерно такого же цвета, если не хуже, серое и гадское как и вся моя жизнь. Отец что-то говорил, долго, нудно, распинался про последний шанс на нормальную жизнь, про семью и ответственность, про то, что он устал от моих выходок. Я почти не слушал его, потому что за последние годы слышал всё это сотни раз, он не блистал разнообразием и всё время говорил примерно одно и тоже. Смешно было другое: он говорил так, будто я сам однажды проснулся и решил испортить себе жизнь, будто я сам, по собственному желанию стал пить, курить, убегать из дому, вернее убегать-то я начал сам, но случилось это потому, что жить с этим человеком под одной крышей было невозможно. И да, именно в тот момент я решил, что собственное тело — это просто товар, и начал торговать собой, спокойно, абсолютно не сомневаясь в своем решении, но все это были ягодки, а цветочки-то расцвели ещё в глубоком детстве. Многие вещи в моей жизни начались гораздо раньше, чем я успел понять, что вообще происходит, но об этом отец предпочитал не вспоминать, как и всегда. Когда машина остановилась возле ворот пансиона, я поднял голову и посмотрел на здание. "Да уж, попал ты, Тар", -- сразу пришло понимание. Пансион мне не понравился от слова совсем. Это строение... Я даже и зданием не мог его по-хорошему назвать. Как бы вам это объяснить понятнее парни... Для меня всегда любое строение становилось зданием, пригодным для жизни тогда, когда я видел, что в этих стенах есть душа, только тогда я мог войти туда без страха и внутреннего негатива, а здесь всё обстояло с точностью до наоборот. Большое, красивое, дорогое и абсолютно мёртвое строение -- именно такое впечатление производил долбаный пансион; там просто невозможно было даже находиться пару часов, не то что жить. Это была не школа, а музей, причем, кажется, ужасов, или тюрьма, хотя разница была не такой уж большой, на мой взгляд. -- Не устраивай проблем, -- бубнил отец, -- тогда, может быть, я сумею простить тебя, и ты вернёшься домой. Я усмехнулся: да не дай бог! Вот чего-чего, но возвращаться домой мне точно не хотелось ни под каким видом. -- Поздновато для такого пожелания, -- откровенно ухмыльнулся я, -- и мотивация, скажем прямо, так себе. Да я и сам не желаю домой, уж прости. Он посмотрел на меня долгим взглядом, так люди смотрят на вещи, которые давно сломались и от них больше ничего хорошего не ждут. Ну и ок, я уже давно понял, что никогда не оправдаю его надежды, что ж поделать. Отец потом просто уехал, даже не попрощавшись, впрочем, я тоже слез не ронял и платочком не махал, не было его у меня, да даже если бы и был, все одно махать не стал бы. Внутри постройки всё оказалось ещё хуже: гулкие коридоры, камеры наблюдения, преподаватели с лицами надзирателей, подростки, которые ходили строем и разговаривали шёпотом. Я смотрел на них, и внутри зрело странное ощущение, будто я попал в место, где взрослые уже победили, сломали всех, кого было можно, подчинили, заставили поверить, что сопротивляться бесполезно. И я вдруг очень ясно понял: мне здесь будет тяжело, очень, но если они ждут, что я тоже стану таким, то могут сразу закатать губу обратно, Намтар Энзигаль просто так не сдается. В класс меня привёл лично директор, наверное, опасался, что по дороге я кого-нибудь укушу, возможно, не без оснований. Дверь открылась, все подняли головы, и вот тут началось самое интересное. Пятнадцать человек, тишина, ни шёпота, ни смешка, смотрят на меня так, будто я экзотическое животное из зоопарка. А я стою посреди класса в кожаных штанах, тяжёлых ботинках и с макияжем а-ля "я только с трассы, друзья мои". Контраст с мальчиками одетыми в брючки и рубашечки получился впечатляющий, у одного задрота с первой парты даже ручка из рук выпала. Я чуть не заржал, не, ну а что мне ещё оставалось делать? -- А почему они тебя не переодели, -- спросил Олег, -- почему позволили шляться по школе в таком виде, куда директор смотрел? -- А его Радмир, -- с дьявольской улыбкой пояснил я, -- предупредил, что со мной лучше не связываться хотя бы первые пару дней, если они хотят свой пансион видеть целым, а не в развалинах. Да к тому же он им такую сумму заплатил, что меня были готовы терпеть даже с макияжем, поначалу. Потом, конечно, планировали сломать, но не сразу, да. Директор представил меня, потом начал объяснять правила, потом ещё какие-то правила и дополнительные правила и правила для правил. Я слушал минуты две, после чего потерял интерес, хотя его у меня и так особо не было, интереса-то. Зато я начал рассматривать класс и вот тогда увидел его, Костю. Он сидел у окна, спина идеально прямая, на парте порядок такой, будто линейкой вымеряли. Тетради ровненько, ручки ровненько, сам серьёзный, сосредоточенный, правильный до невозможности. Настоящий образцовый воспитанник. Именно поэтому я сразу решил сесть рядом, потому что выражение лица директора в этот момент стоило всех неприятностей мира. Я спокойно прошёл через класс и плюхнулся на соседний стул, Костя медленно повернул голову, посмотрел на меня, потом на директора, в его глазах читалась одна единственная мысль: "За что?" Я чуть не рассмеялся и спросил: -- Не возражаешь? Он помолчал, а потом тихо ответил: -- Нет, -- причем таким тоном, будто подписывал себе смертный приговор. Первые несколько уроков прошли забавно: Костя старательно делал вид, что меня не существует, ну, а я старательно делал вид, что верю. Но каждый раз, когда он думал, что я не замечаю, парень украдкой косился в мою сторону. Изучал, присматривался, пытался понять, что ж за чудо на его голову свалилось. Меня это веселило, потому что обычно люди делились на две категории: те, кто меня боялся, и те, кто меня ненавидел, а этот будто пытался разобраться, словно видел что-то ещё кроме уродских шмоток и жуткого макияжа -- и это было непривычно. После занятий я первым вышел из корпуса, настроение было отвратительное, голова болела, никотина не хватало, я с утра не курил, и это было для меня настоящей пыткой, да и весь этот день бесил. Я уже почти дошёл до общаги, когда услышал голоса, громкие, злые, наглые. Так разговаривают люди, которые уверены, что имеют право унижать других. За углом стоял Костя, точнее, его прижали к стене несколько придурков, что-то орали, угрожали, приказывали. Он пытался держаться спокойно, но было видно, что ему страшно. И вот тогда случилась то, чего я не мог понять потом очень долго. Я мог пройти мимо, правда мог, это были не мои дела, не мой конфликт и не моя ответственность, но я слишком хорошо знал, что такое стоять одному против толпы, поэтому вздохнул, выругался и шагнул в эпицентр. Дальше всё произошло быстро, очень быстро, через пару минут главный герой этого спектакля уже лежал на земле харкая кровью и желтыми кривоватыми зубами, остальные разбежались как крысы, никто и не подумал помочь или заступиться за него, как, впрочем, всегда бывает в таких компашках, а у меня были разбиты костяшки, опять. Интересно, подумал я, а наступит когда-нибудь момент в моей жизни, когда мои руки будут целыми? Наверное, нет. Я подошёл к Косте и протянул руку. -- Пойдём. Он поднял голову и посмотрел на меня. Господи, вот именно тогда всё и началось. Нет, не любовь, до любви было ещё далеко. Но этот взгляд я запомнил навсегда, Костя смотрел так, будто я только что совершил невозможное, будто никто и никогда раньше не вставал между ним и чужой жестокостью и, кажется, он вообще не понимал, зачем я это сделал. -- Спасибо, -- тихо сказал он. -- Не за что, -- буркнул я.-- Просто терпеть не могу уродов, которые считают, что им все в этой жизни позволено. Именно в этот момент за моей спиной раздался голос: -- Намтар Энзигаль! Немедленно остановитесь! Я обречённо закатил глаза, ну, конечно, долго праздник продолжаться не мог. Сейчас мне вломят за всё, я ведь нарушил их гребаные правила и... Блядь! Но вести себя достойно в любой ситуации -- это мой принцип по жизни, а потому я молча развернулся лицом к проблеме. К нам стремительно приближался завуч, а следом ещё двое преподавателей. Вид у всех троих был такой, будто они наконец поймали особо опасного преступника. -- В кабинет директора. Немедленно! Сейчас вам придется ответить за весь тот беспредел, который вы учинили! --Да, пожалуйста, -- пожал плечами я.-- С удовольствием побеседую о том, что произошло, поверьте, мне есть что сказать. Меня тут же взяли в плотное кольцо и повели через весь двор, торжественно, на показ, словно боялись, что я сбегу. Хотя, если честно, мысль была неплохая: мне реально хотелось оказаться где угодно, лишь бы подальше отсюда. В кабинете директора меня ждали сам директор, завуч, два воспитателя и представитель того придурка, которому я выбил половину зубов, точнее, его отец. Мужик орал так, что стёкла дрожали. -- Животное! Уголовник! Да таких изолировать надо! На зону, чтоб ебали во все щели и чтоб хоть там понял наконец! -- Полностью согласен, -- кивнул я.-- Начните с вашего сына, ему очень нужна изоляция и те самые меры воздействия, о которых вы говорили. Кажется, после этих слов директор понял, что разговор будет долгим. -- Замолчи! -- рявкнул он. -- Как ты смеешь... -- Нет, -- я даже глаза не опустил, -- я и не подумаю молчать, мне есть что сказать вообще-то! -- Энзигаль! -- Что? -- Ты избил ученика! -- Ученика? -- я изумлённо поднял бровь. -- Этот хмырь банду организовал, они втроём одного щемили, это нормально по-вашему? -- Это не оправдание! Сейчас речь идёт о том, что сделал ты! -- Для меня вполне оправдание, -- спокойно ответил я, -- не знаю, как у вас тут принято, но я лично пройти мимо такого не смог и ничуть об этом не жалею. Они начали говорить одновременно, про дисциплину, про правила, про уважение, репутацию пансиона, про то, что здесь так не принято, и все конфликты нужно решать миром, а не устраивать самосуд. Я стоял и лениво рассматривал потолок, если честно, мне было всё равно. За последние годы на меня и не так орали, да и пугали куда страшнее, и уж точно не этим людям было рассказывать мне про справедливость. Наконец директор хлопнул ладонью по столу. -- Хватит, -- рявкнул он, -- я вижу слов этот юноша не понимает. Наступила тишина. -- Поскольку это первый день пребывания в пансионе, мы не станем применять самые серьёзные меры, -- вынес свой сиятельный вердикт он. -- Какое счастье! -- иронично улыбнулся я. -- Но наказание будет. Я усмехнулся, ну вот и добрались до сути дела, догадываюсь, что сейчас будет. -- Карцер на неделю. -- Скучно как, -- протянул я, -- ну, ничего нового. -- И порка розгами. Думаю, что пятидесяти ударов будет достаточно, для начала. Я не знаю, какими силами мне удалось удержать лицо. Нет, боли я не боялся, но сама мысль... Мне вдруг стало мерзко, так мерзко, что захотелось кого-нибудь ударить ещё раз. Директор заметил это и довольно прищурился. -- Вот теперь дошло? Что бывает за непослушание? Ничего, поорешь на лавке, и тогда, может, до тебя дойдет, что к чему. Я ничего не ответил, только сжал зубы. И именно в этот момент дверь кабинета распахнулась, без стука, без "разрешите войти", просто распахнулась -- и это было объявление войны, ни больше, ни меньше. На пороге стоял Костя в идеально застёгнутой рубашке, бледный как смерть и невероятно злой. -- Вы совсем охренели? -- спросил он. Директор моргнул, такого он явно не ожидал. -- Константин, выйди! -- наконец отмер он. Но Костя и не думал подчиняться. -- Нет, я не уйду, пока не расскажу все, -- рявкнул он. Кажется, весь кабинет разом перестал дышать, потому что слово "нет"в этом месте никто и никогда взрослым не говорил, тем более таким тоном. А уж Костя -- образцовый ученик, любимец преподавателей, гордость пансиона, он вообще не должен был здесь находиться и уж тем более не должен был так разговаривать. -- Выйди немедленно, -- холодно повторил директор, -- если не хочешь присоединиться к Энзигалю на лавке! -- Нет, -- Костя шагнул вперёд и уставился на директора, -- я не уйду. Ну, а насчёт присоединиться... Вы, конечно, можете это сделать, но тогда вы совершите самую большую несправедливость в своей жизни. Я смотрел на него и не верил своим глазам, серьёзно. Это реально был тот самый тихий мальчик, который утром едва со мной заговорил? -- Вы собираетесь наказать не того, -- произнёс он, -- это несправедливо -- Не тебе решать, и вообще, пошел вон отсюда! -- Они избивали меня, -- рявкнул Костя, -- а где были вы в это время? Почему-то тогда справедливость вас не интересовала. Тишина стала почти осязаемой. -- Что? -- медленно спросил директор. -- Те ребята избивали меня, за то, что я грузин, -- Костя говорил спокойно, но руки у него дрожали, я видел. -- Намтар меня защитил, потому что он такой же. В этой школе жёстко буллят за имя и фамилию, не похожие на другие, это по-вашему справедливо? -- Это не даёт ему права... -- директор побледнел так, что цветом лица сравнялся со стеной. -- Ну да, право наказывать невиновных здесь есть только у вас, -- горько улыбнулся Костя, -- ок, тогда в карцер я иду с ним. Директор побагровел. -- Следи за тоном, щенок, -- уже не сдерживаясь, рявкнул он. -- А вы следите за справедливостью, это, в конце концов, ваша обязанность! У меня натурально отвисла челюсть, хотя судя по лицам остальных — не только у меня. -- Они унижали тех, кого считали не такими, постоянно, -- продолжал Костя. -- Отбирали вещи, запугивали младших, избивали тех, кто не мог дать сдачи, макали головой в унитаз, один из младших чуть не захлебнулся. -- Почему никто не сообщил? -- на директоре буквально лица не было. -- Сообщали, -- спокойно ответил Костя, -- и не раз, вот только нас никто не слушал. И вот тут директор побледнел, потому что понял, Костя не врёт. Такие как Костя вообще не умеют врать, и теперь пансион ждут крупные неприятности. -- Намтар вступился за меня, когда никто другой не захотел, -- тихо сказал Костя. Он перевёл взгляд на меня и впервые за всё время в его глазах не было страха, только решимость. -- Если его накажут, значит, вы покажете всем ученикам, что помогать другим нельзя, и это будет началом конца вашего пансиона: здесь будет царить беспредел. Решайте сами, надо ли вам это. Каждое слово било точно в цель, это было видно. -- Всё поймут: нужно проходить мимо, трусость безопаснее смелости и справедливость здесь никому не нужна. Вообще-то, это уже и так понимают все, но после наказания Тара убедятся окончательно. Я видел, как меняются лица взрослых, как один воспитатель отвёл взгляд, а завуч нервно поправила очки. Отец того придурка перестал орать, потому что даже он понял — сейчас происходит что-то невиданное, то, на что ни у кого из учеников ранее не хватало духу. Молчание длилось несколько секунд, а потом директор тяжело выдохнул. -- Константин... вернись в общежитие. -- Нет. Господи, этот мальчик сегодня решил умереть, понял я. -- Я не уйду, -- твердо сказал он, -- пока решение не будет пересмотрено. -- Ты испытываешь моё терпение. -- А вы моё чувство справедливости. Или возможно вы хотите, чтобы я обратился в фонд своей тети, Елены Голуновой? Она с удовольствием организует вам пару проверок. Я готов поклясться, что в этот момент у директора дёрнулся глаз, потому что он понял, Костя не шутит и выполнит все свои угрозы. В итоге наказание отменили. Не полностью: мне впаяли дополнительные дежурства и записали на принудительное посещение психолога, была ещё какая-то чушь, но карцер убрали и порку тоже. А когда я вышел из кабинета, Костя ждал меня в коридоре, стоял возле окна, нервно теребил рукав, но стоял, как стена, и уходить не собирался. Он увидел меня и сразу выдохнул, словно всё это время боялся, что не получится вытащить меня. Его все же выпихнули из кабинета, пообещав пересмотреть приговор, пересматривали долго, почти три часа и все это время он оставался здесь, даже не смотря на то, что отбой был уже давным-давно. Я подошёл, минуту мы молчали, а потом я спросил: -- Ты вообще нормальный? -- Наверное, -- с некоей долей сомнения ответил он, -- но не совсем уверен. -- Ты только что устроил бунт. -- Знаю. -- Ради меня. Он смутился, покраснел, опустил глаза, а потом тихо ответил: -- Нет, не ради тебя, ради справедливости. Я рассмеялся, громко, от души, наверное, впервые в жизни. -- Врёшь ты ужасно, Костя, -- сказал я, -- честно, лучше даже и не пытайся, тебя сразу раскусят. -- Я не вру, -- Костя покраснел так, что казалось сейчас упадет в обморок. -- Конечно, я тебе верю, солнце. Он нахмурился. А я только сейчас понял. За меня раньше дрались, покупали, использовали, защищали потому, что я приносил прибыль, или потому, что считали собственностью, но никто и никогда не защищал просто потому, что считал правым. Никогда. И именно тогда я впервые подумал, что этот правильный мальчик у окна может оказаться гораздо опаснее всех местных хулиганов вместе взятых, потому что от кулаков я защищаться умел, а вот от людей, которые смотрят на тебя так, будто ты всё ещё достоин чего-то хорошего... От них защиты у меня не было.