Ты мой Ангел. Мятежная юность.

Pov. Тар. -- Знаете, -- проникновенно сообщил я мелким, -- жизнь в «Семейном счастье» — это как попытка вырастить кактус посреди ледяной пустыни: колюче, больно, постоянно мерзнешь, но, черт возьми, если этот кактус пустил цветок, ты уже не можешь просто взять и выкинуть его в мусорку. Мы с Костей стали этим самым кактусом. Или двумя, которые отчаянно пытались прирасти друг к другу корнями, пока весь мир вокруг старался нас выкорчевать. После того злополучного бунта в кабинете директора мы стали… ну, скажем так, заметными фигурами. Преподаватели смотрели на нас как на двух бешеных псов, которых по ошибке пустили в гостиную, а остальные воспитанники — то с завистью, то с опаской, ожидая, когда же нас, наконец, окончательно прихлопнут. Костя оставался Костей: чел с прямой спиной, вечно выглаженной рубашкой и манерой говорить так, будто он читает лекцию по квантовой физике даже тогда, когда просто просит передать хлеб. Но я-то видел, что под этой безупречной оболочкой прорастает нечто новое. Он перестал шарахаться от моих татуировок и макияжа, а иногда, когда мы оставались одни в пустой библиотеке или на заднем дворе, он даже умудрялся отпускать такие саркастичные замечания, что я едва не падал со смеху. Кто бы мог подумать, что у этого правильного мальчика внутри скрывается остроумие, способное поспорить с моим собственным, только куда более едкое и точечное? Мы жили в состоянии «постоянного огневого режима». Нарваться на порку стало для нас чем-то вроде утренней зарядки: то я не так посмотрел на охранника, то Костя снова заступился за кого-то слабого -- и нам обоим прилетало «за компанию». Иногда мне казалось, что администрация пансиона просто ждет повода, чтобы списать нас в утиль, но мы упрямо не давались. Каждый вечер, когда свет гас, мы сидели на наших койках, разделенные узким проходом, и тихо перешептывались, обсуждая всё: от того, какой гадостью сегодня накормили на ужин, до того, что бы мы сделали с этим миром, если бы у нас была сила, способная снести его до основания. Горечь никуда не делась. Она была в каждом ударе розг, в каждом унизительном замечании, в том, как Костя тайком мазал мою иссеченую спину какой-то вонючей мазью, которую он умудрялся красть из медпункта, и при этом его руки дрожали. А я смотрел на него и чувствовал, как внутри меня рушится что-то старое, привычное, то, что привыкло видеть во всем подвох и боль. Он стал моим якорем. Звучит смешно, правда? Я, парень с трассы, Намтар, который с двенадцати лет считал, что доверие — это синоним слова «предательство», вдруг начал ловить себя на мысли, что ищу глазами эту прямую спину в толпе. Что если рядом нет этого запаха мыла и новых книг, всё становится каким-то серым и бессмысленным. И Костя… он менялся. Он перестал быть «хорошим мальчиком», научился вовремя отводить взгляд, научился врать так, что даже директор верил, и, что самое главное, научился смеяться по-настоящему, когда я рассказывал ему байки о своей прошлой жизни. -- Знаешь, -- сказал он однажды, когда мы в очередной раз отсиживались за спортзалом, залечивая мои новые ссадины, -- ты совсем не такой, каким пытаешься казаться. Я фыркнул, вытирая кровь с губы. -- Ой, только не начинай свои психологические разборы, профессор. Я просто подонок, который любит драки. -- Ты — подонок, который единственный раз в жизни не прошел мимо, -- парировал он, глядя мне прямо в глаза, и в его взгляде было столько тепла, что мне захотелось просто спрятаться в него с головой. Мы стали ближе. Не в том смысле, как вы, мелкие фантазеры, уже наверное себе представили, а в куда более глубоком. Мы знали тайные жесты друг друга, понимали, когда нужно замолчать, если кто-то из надзирателей рядом, и когда нужно просто молча посидеть рядом, чтобы не сойти с ума от окружающей серости. Были моменты, когда я смотрел на него — на это его сосредоточенное лицо, когда он читал, или на то, как он закусывал губу, когда мы обсуждали наш очередной план побега, — и чувствовал, как сердце делает какой-то кульбит. Мне хотелось защитить его от всего: от отчима, от директора, от самого этого мира, который так старательно пытался вырезать из него что-то человеческое. Жизнь в пансионе была похожа на хождение по тонкому льду: один неверный шаг, и ты проваливаешься в ледяную воду, но с Костей этот лед казался мне хоть немного прочнее. Мы воровали еду, нарушали правила, влипали в неприятности, но мы делали это вместе. И в те редкие минуты, когда мы были одни, я понимал: пусть завтра нас снова ждет порка, пусть послезавтра нас попытаются сломать — я уже победил. Потому что у меня был он. Тот самый правильный мальчик, который ради меня устроил бунт, и который теперь, кажется, был готов ради меня сжечь этот пансион дотла, если понадобится. И что-то мне подсказывало, что если он решит это сделать, я буду стоять рядом и подавать спички, лишь бы только увидеть, как в его глазах, вместо вечной правильности, наконец-то загорится тот самый свободный, безумный огонь, который я когда-то привез сюда в своем багаже. Я замолчал, глядя в окно, где тени деревьев медленно ползли по стене, как длинные, узкие пальцы. В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как в камине потрескивают дрова, сегодня было на удивление прохладно. Мелкие сидели на ковре, прижавшись друг к другу так тесно, будто боялись, что сейчас в их уютный мирок ворвется холод того самого пансиона. Ник даже перестал теребить край своей футболки, а у Олега в глазах, обычно озорных, застыло какое-то странное, взрослое понимание. -- Тар… -- голос Димки прозвучал почти шепотом, -- а как вы… ну, как вы в первый раз поняли? Ну, что это не просто дружба против всех, а что-то… ну, что вы друг другу нужны так, как никто другой? Я невесело усмехнулся, глядя на их серьезные лица. Господи, они ищут в этой грязи романтику, хотя тогда это была просто попытка выжить, не потеряв рассудок. -- Это случилось в одну из самых паршивых ночей, -- начал я, чувствуя, как внутри ворочается привычная горечь, смешанная с нежностью, от которой до сих пор сводит скулы. -- Косте досталось за нас обоих, он тогда снова решил «поговорить по душам» с одним из воспитателей, который особенно усердствовал в своих педагогических методах. Итог был предсказуем: розги, карцер и запрет на выход из медпункта на трое суток. Я пробрался к нему ночью, через окно, рискуя вылететь из школы с треском. Я помню, как залез в палату, там пахло антисептиком и страхом. Костя лежал на животе, дышал через раз — каждое движение причиняло ему боль, которую он старательно скрывал даже в полубреду. Когда я коснулся его плеча, он вздрогнул, а потом потянулся ко мне — не за помощью, нет, а просто чтобы убедиться, что я здесь. И в тот момент… я вдруг осознал, что мне плевать на все наказания мира. Я смотрел на его бледное лицо, на полоски от розог, проступающие сквозь ткань рубашки, и чувствовал, как внутри меня что-то окончательно треснуло. Это было не просто «я благодарен тебе за то, что ты меня вытащил». Это было… это было осознание того, что если его завтра не станет, то смысл существования всей этой вселенной для меня просто аннулируется. Я сидел рядом, держал его за руку, и он вдруг сказал: «Намтар, если мы когда-нибудь выберемся отсюда… я не хочу быть правильным. Я хочу быть с тобой». И в этом голосе, слабом, хриплом, было столько боли и столько надежды, что я впервые за много лет просто не нашел, что ответить. Я просто лег рядом, на узкую, жёсткую койку, подсунув руку под его голову, чтобы ему было хоть немного удобнее. Мы лежали так до рассвета, не двигаясь, боясь спугнуть тишину. И тогда я понял: этот мальчик — не просто мой союзник. Он — моё спасение, которое я умудрился найти в самом глубоком аду, в который меня зашвырнула жизнь. Олег вдруг шмыгнул носом и поспешно вытер глаза рукавом, делая вид, что ему просто попала соринка. Ник сидел, скрестив ноги, и смотрел на меня так, будто я только что раскрыл секрет мироздания, а Димка медленно выдохнул, как будто сам всё это время не дышал. -- Блин, Тар, -- тихо сказал Олег, — вы реально были как два волка, которые нашли друг друга в метель. Это… это охренительно грустно, но почему-то от этого хочется жить. -- Не «жить», а бороться, -- поправил я, ероша его волосы. -- В том пансионе мы научились одной важной вещи: если у тебя есть тот, ради кого стоит терпеть боль, ты непобедим. Но боже мой, пацаны… -- я поморщился, вспоминая вкус той ночи, -- надеюсь, вам никогда не придется доказывать это такой ценой. Димка вдруг придвинулся ближе и положил голову мне на колено. Это был его способ сказать «спасибо», не произнося ни слова. Я погладил его по макушке, чувствуя, как напряжение, которое я носил в себе весь вечер, начинает понемногу отпускать. -- Ну, чего вы расклеились? -- попытался я перевести всё в шутку, хотя сам чувствовал, как к горлу подкатывает комок. -- Я вам еще не рассказал, как Костя однажды умудрился подменить лекарство в медпункте на обычную воду, чтобы надзиратель не смог нас отравить, и как мы потом неделю давились этим «лекарством» с невинными лицами, пока нас не заподозрили. Мелкие дружно засмеялись, и этот смех, искренний и живой, был для меня сейчас важнее всего на свете. Они слушали, они понимали, и самое главное — они видели в нас не просто каких-то «бывших хулиганов», а людей, которые смогли не просто выйти из тьмы, но и принести с собой свет. А что до нас с Костей… мы всегда знали, что наш путь — не ванильная прогулка в парке, а постоянная битва, где единственным трофеем является возможность проснуться завтра утром рядом. И, честное слово, это был самый лучший трофей, который я когда-либо выигрывал. В тот день воздух в «Семейном счастье» стал настолько густым от предчувствия беды, что его можно было резать ножом. Администрация уже не скрывала, что мы — как раковая опухоль, которую нужно вырезать, пока она не поразила весь «организм» пансиона. Директор, обычно самоуверенный и надменный, в этот раз выглядел почти напуганным. Он вызвал нас в холл, где уже стоял он — Герихан, отчим Кости. Герихан был из той породы людей, которые приходят в мир, чтобы наводить порядок кулаками и деньгами. Высокий, с холодными, как застывшая сталь, глазами, в безупречном костюме, он источал запах дорогого табака и абсолютной власти. Он смотрел на меня так, будто я был грязным пятном на идеальном паркете, которое нужно немедленно стереть. -- Иди в машину, -- холодно бросил он Косте, даже не взглянув на меня. -- Твоё пребывание здесь закончилось. Я нашёл для тебя место в закрытом институте в Швейцарии, там твои таланты оценят по достоинству, и не позволят превратиться в… вот это, — он пренебрежительно кивнул в мою сторону. Костя стоял бледный, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Он смотрел на отчима с ненавистью, которую даже не пытался скрыть, но в его глазах я видел панику. Это было то самое «правильное» будущее, от которого он отчаянно хотел сбежать, теперь оно пришло за ним, чтобы окончательно запереть его в клетке из золота и правил. -- Я никуда не поеду, -- голос Кости дрогнул, но прозвучал твердо. Герихан усмехнулся — это была улыбка хищника, который знает, что добыча никуда не денется. -- Твоё мнение здесь никого не интересует, ты идешь со мной, или я сделаю так, что твоего «дружка» в ближайшие сутки просто не станет не только в этом пансионе, но и вообще на свете. Ты ведь не хочешь, чтобы он «случайно» сгинул в карцере, а? В холле стало тихо, как в могиле. Вокруг собрались ученики, преподаватели, охранники — все ждали развязки. И в эту секунду внутри меня что-то просто взорвалось. Все мои страхи, вся моя напускная крутость, все годы, что я учил себя ни к кому не привязываться — всё это превратилось в пыль. Я понял: если я позволю ему уйти сейчас, я потеряю себя. Я буду просто тенью, скитающейся по коридорам ада, который без Кости не имеет смысла. Я сделал шаг вперёд. Плевать на Герихана. Плевать на директора. Плевать на правила. -- Он не поедет с вами, -- сказал я, мой голос звучал пугающе спокойно. Герихан посмотрел на меня с искренним удивлением, как на насекомое, которое вдруг решило заговорить. -- Ты, подонок, смеешь мне указывать? Я не ответил ему, я повернулся к Косте и видел, как в его глазах отражается весь мой ужас и моя невозможная, отчаянная любовь. У меня не было времени на красивые речи, не было возможности объяснить это мелкому, который стоял рядом, затаив дыхание, не было ничего, кроме этого момента. Я сократил расстояние между нами, пренебрегая личным пространством, пренебрегая приличиями. Я притянул его к себе за воротник рубашки, и когда его глаза расширились от шока, я просто сказал: -- Я люблю тебя. И пусть весь мир сгорит, если кто-то посмеет нас разлучить. И я поцеловал его. Это был не поцелуй из любовных романов. Это был крик души, вызов. В этом поцелуе было всё: кровь разбитых губ, горечь карцеров, тепло ночных бдений и та самая ярость, с которой мы защищали друг друга. Я прижал его к себе так крепко, будто пытался вплавить его в свою кожу, чтобы никакой Герихан, никакой пансион, никто на свете не смогли нас разлучить.. Когда я отстранился, в зале стояла тишина, граничащая с шоком. Герихан выглядел так, будто у него случился апоплексический удар — его лицо перекосилось от бешенства, он схватился за рукоять трости, готовясь, видимо, проломить мне голову. Но мне было плевать, я видел только Костю, он дышал тяжело, его губы дрожали, но в его глазах… в них больше не было страха перед отчимом. Там был только огонь, тот самый, о котором я мечтал. -- Ну, -- сказал я, глядя прямо в глаза Герихану, -- теперь вы знаете всё. Что, всё еще хотите забрать его? Или предпочтете удалиться, пока я не вспомнил все способы, которыми меня учили выживать на трассе? Да, ваш безупречный сын связался с бывшей проституткой и счастлив, что вы на это скажете? Я стоял там, в центре этого враждебного мира, с Костей, который прижимался к моему плечу, и впервые в жизни чувствовал себя абсолютно, пугающе свободным. Мелкие, сидящие на ковре, даже перестали дышать. Олег выглядел так, будто сам только что пережил этот поцелуй, Ник восторженно округлил глаза, а Димка медленно, почти благоговейно выдохнул: -- Ни фига себе… Тар, ты… ты реально псих. Самый крутой псих на свете. Я криво усмехнулся, глядя на них, и почувствовал, как в груди разливается странное тепло. -- Было ли мне страшно? Да. Но в тот вечер, глядя на охреневшее лицо Герихана, я понял: мы выиграли. Даже если нас завтра убьют, мы выиграли этот бой, потому что в этот момент мы были настоящими, и никто — слышите, никто — не имел власти над этим. Герихан побледнел. Сначала от ярости, а потом — от чего-то, что было гораздо хуже: от осознания того, что он потерял контроль. Он был человеком, привыкшим покупать и ломать, но как сломать то, что уже готово было сгореть дотла? Моё признание, этот поцелуй при всех — это была не просто дерзость, это был наш отказ от будущего, которое он нам уготовил. Мы вышли за рамки их «правильного» мира, мы стали неуправляемыми. -- Ты покойник, -- прошипел Герихан, обращаясь даже не ко мне, а к Косте, но в его голосе уже дрожала неуверенность. -- Ты позоришь фамилию. Ты просто… грязная ошибка. Думаешь, это любовь? Нет, это безумие, которое тебя погубит. Костя отстранился от меня всего на чуть чуть, но его рука намертво вцепилась в мой рукав. Он посмотрел на своего отчима, и в его взгляде не осталось ни следа от того запуганного мальчика из первого дня. -- Позор — это то, что вы делали со мной все эти годы, -- сказал Костя, и его голос был холодным, как лезвие ножа. -- Вы называли это «заботой», а на самом деле просто пытались вытряхуть из меня всё живое, чтобы я стал удобным инструментом для заработка. Так вот, инструменты не умеют любить. А я — умею. И вы ничего не сможете с этим сделать. Забирайте свои документы, свои школы в Швейцарии и свою фальшивую жизнь, я остаюсь здесь, с ним, с человеком, который меня никогда не предаст. Герихан смотрел на него, и на миг мне показалось, что он сейчас бросится вперед, но директор, который до этого момента стоял в стороне, вдруг нервно кашлянул. Он понимал: если сейчас тут начнется побоище, и погибнут студенты, пусть даже такие, как мы с Костей, с репутацией пансиона будет покончено. -- Господин Герихан, -- голос директора был полон вынужденного примирения, --давайте решим это в кабинете. Публичный скандал… это не в интересах ни вашей семьи, ни нашего заведения. Герихан дернул щекой, посмотрел на нас в последний раз — с такой ненавистью, что, казалось, стены должны были треснуть — и развернулся, чтобы уйти. Но прежде чем он скрылся за дверью, он обернулся: -- Вы пожалеете, -- бросил он. -- Оба. Когда он ушел, в холле воцарилась тишина, от которой звенело в ушах. Я обернулся к мелким — Олег, Димка и Ник сидели на ковре, как завороженные. Димка даже приоткрыл рот, забыв, что у него в руке была кружка с чаем. -- Тар, -- наконец подал голос Ник, — а он… он, правда, не вернулся? Ну, в смысле, вам потом не устроили «сладкую жизнь»? Я сел на пол рядом с ними, чувствуя, как в теле разливается странная, тупая усталость. -- Устроили, -- честно ответил я.-- Ещё какую. Нас развели по разным корпусам, лишили всех привилегий, заставили мыть полы во всех крыльях пансиона до глубокой ночи и, естественно, пороли от души каждый день. Но знаете, что было самым смешным? Мы стали приходить на эти наказания с улыбками. Потому что мы знали, что завтра мы снова увидимся. Директор пытался нас сломать, но он не понимал одного: если ты уже сказал «я тебя люблю» человеку в лицо, у всех на виду, тебе больше нечего бояться. Я вспомнил, как Костя тайком пробирался в мое крыло через вентиляцию, чтобы просто принести мне кусок украденного из столовой сыра или прошептать: «Мы выстоим». -- Понимаете, пацаны, -- добавил я, глядя им в глаза, -- администрация сделала ошибку. Они думали, что, ограничив нас в свободе, они ограничат наше влияние друг на друга. Но они дали нам нечто большее. Они дали нам осознание того, что мы — крепость. Герихан уехал, а мы остались. И каждый день в этом проклятом пансионе после того случая стал для меня праздником. Мы научились играть с ними в их же игру, притворяясь покорными, а по ночам мы строили планы, как разнести эту дыру в щепки. И в конце концов… мы их переиграли. Я усмехнулся, вспомнив тот день, когда директор устал и снова переселил нас в одну комнату. Это был день нашего триумфа, да, но все началось ещё в тот момент тот момент, когда я поцеловал Костю при Герихане, и осознал, что моя первая любовь - это навсегда. Я перестал быть просто Намтаром, парнем с трассы. Я стал тем, кто может защитить то, что ему дорого и это, поверьте мне, самая крутая суперсила, которую можно обрести в этом мире. Олег вдруг подполз ко мне и, забыв о своей «пацанской крутости», положил голову мне на плечо. -- Знаешь, Тар… ты круче всех героев из книжек, которые нам читала Лена. Я рассмеялся, хотя глаза почему-то подозрительно защипало. -- Да ну вас, -- проворчал я, — придумщики мелкие. Просто двое дураков решили, что их чувства важнее правил. Всё гораздо проще. Но я знал, что это не так. И они знали. В этой тихой комнате, под мерцание огня, мы все понимали: это была самая важная история в моей жизни. История о том, как два сломанных человека собрали друг друга заново, просто сказав правду в лицо тому, кто пытался эту правду уничтожить. Вот только это был совсем не конец истории, наша юность продолжалась и приключения тоже.