Deadly rush

Старый утопающий в зелени пригород встретил Спраута глубокой, почти осязаемой тишиной, которую в этот сонный час не решались нарушить даже изредка проезжающие по разбитому асфальту машины. Когда он с тяжелым вздохом вышел из дребезжащего автобуса на пустую остановку, его потертая черная куртка, обилие металла и тяжелые, покрытые дорожной пылью ботинки казались здесь чем-то абсолютно инородным, кричащим. Спраут медленно шел по знакомой с самого детства улице к родной калитке, отчетливо чувствуя, как с каждым новым шагом этот привычный, колючий и опасный "удильщик" внутри него начинает крошиться. Он стремительно уступал место простому, напуганному и смертельно уставшему мальчишке, который просто хотел спрятаться от всего мира. Но стоило ему лишь подойти к крыльцу и едва коснуться пальцами старой потертой дверной ручки, как дверь мгновенно распахнулась сама. Мама, казалось, все эти часы неотрывно ждала его приезда прямо у порога, вглядываясь в окно. Мама в своем неизменном слегка выцветшем цветочном халате и окруженная густым обволакивающим запахом свежей домашней выпечки, она в эту секунду выглядела для него как самое настоящее, абсолютное воплощение безопасности и покоя. — Сын! — Она всплеснула руками, роняя кухонное полотенце, и на её добром лице в одно мгновение отразилась целая гамма искренних чувств, от безграничного слепого счастья до тихого подступающего ужаса. Прежде чем Спраут успел хотя бы открыть рот, чтобы хрипло поздороваться, она уже сделала шаг вперед и крепко обхватила его осунувшееся лицо своими теплыми, невероятно мягкими ладонями. Она с мягкой силой заставила его наклониться ниже, к себе. — Боже мой, Спраут... — Едва слышно, испуганно прошептала она, внимательно вглядываясь в его черты и в её глазах мгновенно заблестели крупные тяжелые слезы. — Что они с тобой там делают в этом твоем городе?.. Одни кости ведь остались, Господи! Ты бледный как полотно, а под глазами синяки такие темные, будто тебя там били каждый день... — Мам, всё нормально, я просто... Просто очень много работал в студии. — Хрипло, едва ворочая языком ответил он. Впервые за очень долгое время Спраут почувствовал, как к горлу подкатил тяжелый горячий ком, который мешал нормально дышать и заставлял глаза щипать от подступающей влаги. — "Работал" он! — Она сердито, но любя легонько хлопнула его ладонью по плечу, и тут же, крепко вцепившись в рукав его куртки, потащила за собой внутрь, вглубь теплого дома. — Ты выглядишь так, будто тебя вообще не кормили с прошлого Нового Года! Ну-ка, быстро раздевайся, снимай свои эти железки, мой руки с мылом. Горячий суп уже на плите томится, и я как раз испекла твой самый любимый яблочный пирог с корицей. Эти несколько дней в родном доме тянулись удивительно медленно, сладко и лениво, словно густой, нагретый солнцем липовый мед. Спраут почти не выпускал из рук то сухое кухонное полотенце, то старую отцовскую отвертку. Мама, кажется, заготовила для его приезда целый бесконечный список мелких мужских дел, которые копились здесь долгими месяцами, и терпеливо ждали своего часа. — Ох, какой же ты у меня огромный да высокий стал, совсем как твой отец в молодости. — Тихо, с нескрываемой гордостью ворковала она. Мама с мягкой улыбкой наблюдала за тем, как ее сын одним легким ленивым движением руки достает с самой верхней пыльной полки шкафа старый праздничный сервиз. Ей самой ради этого пришлось бы долго лезть на шаткую скрипучую деревянную табуретку. Спраут в ответ на эту похвалу лишь смущенно тихо хмыкал себе под нос, отводя глаза. Там, в холодном полумраке гаража, среди парней и бесконечных репетиций, его чрезмерная худоба всегда была неизменным поводом для колких шуток про "ходячего скелета", "шпалу" или "костлявого панка". Но здесь, в уютных лучах полуденного солнца, которые мягко пробивались сквозь кружевные занавески, мама видела в его фигуре нечто совершенно иное. — И не горбись ты так, ну-ка... — Она ласково теплыми ладонями расправила ему напряженные плечи, когда он, насупившись, возился с туго прикипевшей металлической крышкой банки домашних огурцов. — Гляди какой статный вымахал. Худой, конечно, одни жилы да кости, но зато какая красота... Благородная, породистая. Тебе бы в кино сниматься, главных героев играть, а не в темных подвалах своих на гитарах греметь. Сидли впервые за очень долгое мучительное время искренне и тепло улыбнулся. Без привычного черного грима на лице, без едкого сценического неона и латекса, просто стоя босиком на старом потертом кухонном линолеуме, он наконец-то чувствовал себя... Абсолютно целым. Настоящим. Мама не видела в нем мрачного опасного удильщика, которого боялись или вожделели другие. Она видела своего маленького мальчика, которым безгранично гордилась вопреки всем его рваным черным джинсам, тяжелым ботинкам и депрессивным глухим песням. Поздним вечером Спраут долго сидел на деревянном крыльце дома, задумчиво глядя на догорающий багровый пригородный закат. В его длинных, привыкших к жестким стальным струнам пальцах сейчас была не бас-гитара, а простая глиняная кружка с теплым домашним молоком. В его вечно уставшей воспаленной голове, впервые за долгие месяцы, было непривычно оглушительно и спасительно тихо. Вернувшись в дом, болотноволосого настигла привычная картина. Мама сидела на большом, укрытом вязаным пледом диване, в окружении теплых теней от торшера. На ее коленях лежал массивный, тяжелый альбом в старой бархатной обложке, углы которой давно обтрепались от времени. Заметив сына, она ласково улыбнулась и похлопала ладонью по свободному месту рядом с собой. — Иди-ка сюда, солнце. — Негромко позвала она, используя то самое старое ласковое обращение. — Посиди со мной немного. Гляди, что я откопала в шкафу, пока прибиралась. Панк послушно, хоть и слегка неловко из-за своего высокого роста, опустился на скрипнувший диван, поджимая длинные ноги. Мама тут же пододвинулась ближе, делясь своим привычным теплом и раскрыла альбом. Страницы перелистывались с тихим сухим шуршанием, и с каждой из них на Спраута веяло чем-то до боли забытым, чистым и безвозвратным. На первой же странице красовалась выцветшая, слегка размытая фотография из детского сада. Маленький Сидли стоял в забавных шортах на лямках, с огромным пластиковым грузовиком в руках и с абсолютно беззубой, глупой, но такой искренней улыбкой. — Ой, помнишь этот день? — Тихо рассмеялась мама, ведя пухлым пальцем по глянцевому снимку. — Ты тогда наотрез отказывался идти в группу, пока тебе не отдали эту машину. Весь в отца, такой же упрямый. Спраут глухо хмыкнул, чувствуя, как уши начинают гореть от легкого смущения. На следующем развороте их ждал еще более компрометирующий шедевр домашнего архива. Совсем крошечный Спраут, абсолютно голышом сидел в огромном синем пластиковом тазике, прямо посреди зеленого дачного газона. Его пухлые щеки были перемазаны землей, в младенческих кудряшках запуталась какая-то травинка, а в глазах горел тот самый дикий неуправляемый азарт, который теперь просыпался в нем только на сцене. — А это наша поездка в Турцию, помнишь? — Мама перевернула страницу, открывая яркий, залитый солнцем снимок. На нем Спраут уже чуть постарше, щурился от невыносимого морского блеска, стоя на песчаном пляже. На его голове красовалась нелепая огромная панама, которая то и дело сползала на глаза, а на худых плечах виднелись белые разводы от солнцезащитного крема. Он выглядел таким хрупким и беззащитным перед этим огромным шумящим морем. Листая альбом дальше, они дошли до выпускного вечера. На этом фото Спраут уже был похож на себя нынешнего, угловатый, непривычно длинный, в строгом, явно неудобном костюме, который мама силой заставила его надеть. В его взгляде уже тогда читался протест, а под пиджаком скрывалась футболка с логотипом какой-то рок-группы. Но на фото он все-равно обнимал маму за плечи, бережно и аккуратно стараясь не помять ее праздничное платье. Спраут смотрел на эти кусочки своей прошлой жизни, и внутри него разливалось странное, щемящее чувство. Мама неторопливо перевернула очередную плотную страницу, и сухой шелест бумаги вернул Спраута в чуть более близкое прошлое. На глянцевых карточках начал то и дело мелькать Луи. Вот они со Спраутом совсем ещё зелёные подростки, сидят на корточках за гаражами с первой потрёпанной акустической гитарой отчаянно пытаясь зажать свои первые аккорды. На следующем фото Луи уже широко и открыто улыбающийся сидит за этим самым кухонным столом, измазанный в муке, это они когда-то пытались помочь маме с пирогом и едва не сожгли духовку. Луи был запечатлён здесь в самые разные моменты, сонный, взъерошенный, смеющийся, серьёзный. За долгие годы он так незаметно и прочно врос в их дом, что уже давно воспринимался мамой как родной второй сын. Как неотъемлемая, важная часть их маленькой семьи. Мама ласково провела кончиками пальцев по лицу Луи на фотографии, а затем её взгляд перевёл на пустой край страницы, где из-под картона чуть выглядывал старый чёрно-белый снимок. Она аккуратно потянула его за уголок и положила поверх остальных. На Сидли с пожелтевшей бумаги взглянул высокий, невероятно статный мужчина в косухе, с точно такими же непослушными бунтарскими вихрами волос и задорным, чертовски притягательным прищуром огнем в тёмных глазах. — Твой отец ведь был точно таким же, солнце, — Тихо, с какой-то особенной звенящей нежностью в голосе произнесла мама, и её взгляд устремился куда-то сквозь стену, вглубь её собственных воспоминаний. — Упрямый до невозможности, вечно спорящий со всем миром музыкант. Самый настоящий панк и рокер. Красавец, каких на свете просто не сыскать... Высокий, долговязый, шумный и такой задорный, что от одной его улыбки у всех девчонок в округе сердце замирало. Она сделала небольшую паузу, поудобнее устраивая альбом на коленях, и Спраут замер, боясь нарушить эту хрупкую тишину. В его голове пронеслись обрывки воспоминаний об отце, который слишком рано ушёл в мир иной, оставив после себя лишь эту оглушительную пустоту и старую гитару в чехле. — Я ведь до сих пор, сколько лет прошло, а сама не знаю, чем меня тогда зацепил этот непутёвый панк, — Мягко рассмеялась мама, и этот смех был полон светлой, чистой ностальгии. — Ведь я то в его годы была первой красавицей в институте, круглой отличницей, такой приличной, правильной девочкой из хорошей семьи. За мной столько ухажёров вилось! И приличные мальчики из обеспеченных семей, и будущие юристы, и аккуратные отличники с букетами роз... Но стоило твоему отцу один раз с грохотом проехаться под моими окнами на своём дурацком мотоцикле и затянуть под гитару какую-то совершенно сумасшедшую, рвущую душу песню, и всё. Сердце просто оборвалось. Именно этот панк меня и зацепил на всю жизнь. Было в его этой колючей дикой честности что-то такое, перед чем никакая правильность выстоять не могла. Ты в него пошёл, Сидли. Весь в него... Спраут долго молчал, бережно разглядывая чёрно-белый снимок. Пальцы, покрытые кольцами, едва заметно подрагивали, а в голове упрямо крутились мысли о собственной жизни, которая сейчас казалась ему сплошным запутанным узлом. Он сглотнул вставший в горле ком и, не поднимая глаз, тихо, глухо спросил: — Мам... А каково это вообще было? Ну... Жить с рокером? Как ты его со своими родителями познакомила? Как вы вообще уживались с его-то характером? Мама тихонько вздохнула, и на её губах снова появилась та самая тёплая, чуть грустная улыбка, которая всегда появлялась, стоило завести речь об отце. — Ох, сынок... Родители мои, как его увидели, чуть в обморок прямо на пороге не упали, —Покачала она головой, ласково погладив Спраута по колену. — Представь картину, приличный интеллигентный дом, а тут заваливается этот грозный панк. Кожаная куртка в заклепках, волосы во все стороны, дерзкий, громкий. Мой папа тогда за сердце схватился, и сразу сказал, что этот бандит меня погубит. Они его очень долго не хотели принимать, боялись. Но твой отец... Он ведь только снаружи казался колючим ежом. На самом деле под всей этой грозной рокерской шелухой он оказался невероятно нежным, чутким и добрым человеком. А главное искренним. Он никогда не врал. Ни мне, ни себе, ни моим родителям. И когда папа увидел, как этот бандит бережно ко мне относится, как пылинки с меня сдувает, и как у него глаза горят, когда он обо мне говорит... Сдался. Против такой чистой настоящей любви никакие предрассудки не устоят. Она перевернула ещё одну страницу альбома, погружаясь в бытовые воспоминания. — А уживались мы, конечно, не просто, особенно поначалу. Характер то у него был огонь, упрямый, весь в творчестве. Сначала мы долго мучились, ютились в крошечной тесной хрущёвке, где от его гитарных аккордов соседи по батареям стучали, а у нас на кухне едва два человека помещались. Денег не хватало, спорили иногда до хрипоты... Но мы всегда знали, ради чего всё это. А потом, когда поженились, пошли дела чуть лучше, решили сбежать от всего этого городского шума и суеты. Нашли этот домик в пригороде, купили его... И вот тут наконец-то обрели свой настоящий покой. Он этот сад своими руками обустраивал, чтобы мне приятно было. Мама осторожно перелистнула страницу альбома и показала небольшую, но удивительно яркую глянцевую фотографию. — Вот, гляди. Это наш самый счастливый день, — Её голос зазвучал тише, тоньше. На фото они стояли около скромного, украшенного цветами алтаря. Молодая мама в пышном шикарном свадебном платье со шлейфом и белоснежной фатой, выглядела на этом кадре как самая настоящая принцесса из старой книжки, чистая, хрупкая, сияющая. А рядом с ней стоял отец. Даже ради свадьбы он не стал зализывать свои волосы, а классический строгий пиджак сидел на его широких плечах немного бунтарски. На фоне мамы он казался каким-то каноничным злодеем из сказок, мрачным, опасным, крупным. Но то, с какой безумной, искренней и светлой нежностью этот "злодей" смотрел на свою "принцессу", полностью перечёркивало любую мрачность. Они оба на этой фотографии были невероятно счастливыми, сияющими и по-своему идеальными. Мама бережно разгладила ладонью уголок свадебной фотографии, словно заново переживая тот далекий день, а затем внезапно повернулась к Спрауту. На её лице прежняя грусть мгновенно сменилась хитрым, задорным выражением. Она легонько по-дружески толкнула длинного сына локтем в бок, и лукаво прищурилась. — Ну а ты-то сам что, Сидли? — Протянула она, заглядывая ему в глаза. — Всё по подвалам своим гремишь, всё с Луи за гитарами прячешься. Когда ты уже маму порадуешь? Когда приведешь в наш дом свою правильную приличную даму, а? Хорошую девочку, отличницу, которая наконец-то приструнит этого моего грозного музыканта? От этого внезапного вопроса Спраут едва не поперхнулся воздухом. Его уши, и без того горевшие от смущения, теперь буквально запылали пунцовым цветом, доходя до самых корней болотных волос. Под маминым проницательным взглядом он вдруг почувствовал себя застигнутым врасплох, словно его поймали на чем-то запретном. Правильную даму. Приличную девочку-отличницу.... Мысленно, с глухой и горькой иронией повторил он про себя. В его сознании против воли яркой неоновой вспышкой возник совершенно другой образ. Образ, который не имел абсолютно ничего общего с мамиными представлениями о приличии. Перед глазами встал Космо. Дерзкий порочный вокалист в удушающе плотном латексном костюме, с глянцевым жемчужным гримом на бледном лице и вечной издевательской ухмылкой на губах. Вспомнились его капризные сладострастные стоны в тесноте гостиничного номера, хруст латексных перчаток по коже, ледяной металл колец, скользящих внутри чужого горячего тела, и эта безумная разрушительная страсть, от которой до сих пор кружилась голова. Космо был манипулятором, хитрым, израненным и чертовски опасным парнем, который переворачивал мир Спраута вверх дном. Он не был "хорошей девочкой". Он был ходячим хаосом, выжигающим всё на своем пути. Сидли судорожно сглотнул, пытаясь вернуть лицу привычное непроницаемое выражение сурового панка. Он неловко отвел взгляд в сторону, уставившись на узорчатый ковер под ногами, и хрипло, натужно кашлянул. Мама, заметив, как сильно сын помрачнел и ушел в себя после её вопроса, удивленно приподняла брови. На ее лице тут же расплылась насмешливая понимающая улыбка, а в глазах зажглись лукавые искорки. Она шутливо толкнула Спраута локтем в бок, заставляя его покачнуться на диване. — Ой, ну надо же! Ты погляди на него! — Всплеснула она руками, тихонько рассмеявшись. — Судя по тому, как ты сейчас поперхнулся и как у тебя уши заалели, кандидатура то на роль принцессы уже вовсю появилась, да? И кто же эта несчастная? Тоже из твоих, музыкантша? Ну-ка, рассказывай матери, не партизань! Спраут от такой неприкрытой проницательности окончательно растерялся. Он судорожно перехватил глиняную кружку, едва не расплескав остатки теплого молока на ковер, и попытался спешно, но чертовски неловко уйти в полное отрицание. — Мам, да господи... Прекрати, — Буркнул он, отворачивая пылающее лицо в сторону окна, и отчаянно стараясь вернуть себе свой привычный, суровый и безучастный вид. — Никого у меня нет. Какая еще кандидатура? Я вообще сейчас только о новом альбоме думаю и о репетициях. Мне не до этого. Тебе просто... Просто показалось, честное слово. Но чем больше он хмурился, прятал взгляд и путался в собственных оправданиях, тем шире становилась мамина улыбка. Её было не обмануть этими глупыми мальчишескими уловками. Посмотрев на то, как её обычно закрытый, колючий и угрюмый сын сейчас отчаянно смущается, пряча глаза, словно пойманный на горячем подросток, она окончательно на все сто процентов убедилась, её мальчик уже успел влюбиться по самые уши. — Ну да, ну да, конечно, охотно верю, — Заворковала она, ласково потрепав его по болотным волосам, несмотря на его слабое ворчливое сопротивление. — Об альбоме он думает, как же. У тебя ведь на лице всё написано, Сидли. Отец в твои годы точно так же глаза прятал и про свои дурацкие шестеренки в гараже заливал, когда я ему всю голову вскружила. Ладно, ладно, не допытываюсь. Но знай, кто бы это ни был, я её уже заранее жду в гости. Лишь бы человек был хороший и искренний. Спраут лишь глухо и обреченно вздохнул, утыкаясь носом в воротник своей домашней кофты. Он понимал, что спорить с матерью в такие моменты абсолютно бесполезное занятие. Но самое паршивое и пугающее заключалось в том, что в мыслях у него в этот момент крутилась вовсе не какая-то гипотетическая правильная дама. Перед глазами, словно наваждение, упрямо стоял образ одного конкретного, невыносимого шатена в латексных перчатках.