Deadly rush

Бар в отеле встретил их обманчивым спокойствием. Звуки легкого джаза казались почти кощунственными, после того, что вытворял Спраут на сцене час назад. Две группы заняли большой угловой диван, и со стороны они выглядели как две разные вселенные, которые случайно столкнулись в одной черной дыре. Глистен с брезгливым видом протирал антисептиком поверхность стола, прежде чем поставить на него свой бокал с игристым — Я всё еще чувствую на себе эту пыль, — ворчал он, поглядывая на Луи. — Как вы вообще живете в таком ритме? Это же убивает поры! Луи, который уже заказал себе что-то крепкое, только усмехнулся — Пыль — это часть драйва, Глис. Если ты не пахнешь как жженая резина после концерта — значит, ты не выложился. Губ и Бокстен на другом конце стола уже вовсю обсуждали технические тонкости. —И когда ты перешел на этот бешеный ритм в финале! —размахивал руками Губ. — Я думал, у меня барабанные перепонки лопнут! Это было круто! — А я видел, как ты палочку подбросил, — сиял Бокстен — Реально, мужик, как ты её ловишь при таком свете? Астро же сидел рядом с Луи, пока тому что-то рассказывал Финн, наполовину сползши с дивана. Его глаза были закрыты, а голова медленно покачивалась в такт джазу. Кажется, он был единственным, кто вписался в атмосферу бара на все сто. Спраут скукожился в самом краю, максимально далеко от "блестящих". Он не заказал ничего, кроме стакана воды. Его бледность в теплом свете ламп стала почти пугающей. Он молча смотрел на свои руки, которые всё еще мелко подрагивали от перенапряжения. Космо сидел прямо напротив басиста. Он медленно потягивал коктейль через трубочку, наблюдая за Спраутом сквозь какое-то шепучее содержимое бокала. — Ты выглядишь так, будто собираешься рассыпаться в прах прямо здесь, Спраути, — негромко произнес Космо, прерывая общую болтовню. — Неужели твой "грязный панк" требует столько жертв? — Жертвы — это когда ты продаешь себя за блестки и аплодисменты девчонок. — сорванным голосом огрызнулся он. — А я просто... делаю свою работу. Космо ничего не ответил, он лишь насмешливо хмыкнул и уволок Бокстена на танцпол. __________ Пьяный сонный барабанщик уныло обнимал обнимал Космо, стоя около лифта. — Кос, я уже правда не могу, рубит пиздец.. Пошли со мной в номер... — Бурчал Бокстен в плечо идеального ангела. — Я скоро приду, коктейль допью и сразу к тебе, хорошо? — Шатен ласково глядил парня по его фиолетовым волосам, а тот нехотя согласился, скрываясь за дверцами лифта. Вокалист же сразу перевёл взгляд на барную стойку. Спраут сидел ссутулившись, обхватив голову руками. Перед ним стояла пустая стопка и наполовину полный стакан чего-то мутного и дешевого — он оставался верен себе даже в приличном месте. Но алкоголь не сделал его веселым, он просто выключил его внутренние фильтры, оставив только голую звенящую усталость. Шаги Космо были бесшумными. Он скользнул на соседний стул, и запах черники снова бесцеремонно вторгся в личное пространство басиста. — Бросил своего щенка у лифта? — Прохрипел Спраут, не поднимая головы. Его голос звучал еще более разбито, чем в гараже. — Иди к нему... Пока он не протрезвел и не понял, что ты всего лишь дешевый кусок пластика. Космо не ответил колкостью. Он молча пододвинул к себе стакан Спраута, поморщился от резкого запаха спиртного и отодвинул его в сторону. — Ты пьешь всякую дрянь, Спраути, — Мягко сказал Космо. В полумраке бара его глаза казались совсем темными, лишенными привычного блеска. — И выглядишь так, будто твоя злость наконец решила тебя сожрать. Спраут наконец поднял на него взгляд. Мутный, тяжелый, усталый, но пугающе честный.— А тебе-то что? Пришел позлорадствовать? Если да, то катись к свои блесткам. Он попытался встать, но ноги, ватные от усталости и выпивки, подвели его. Спраут качнулся и облокотился на ближайшую стену. Космо прищурился, глядя на то, как Спраут пытается поймать равновесие. В этой темноте без софитов и криков толпы, они оба казались настоящими, очищенными от сценической шелухи. — Ох, Спраути, — Выдохнул Космо, и в его голосе проскользнула опасная смесь нежности и яда. — Если я оставлю тебя здесь, уборщики примут тебя за груду забытого металлолома и вынесут на помойку. А мне еще нужно, чтобы ты дожил до следующего баттла. Басист попытался что-то возразить, но шатен уже решительно перекинул его костлявую руку через свои плечи. К удивлению Сидли, за хрупким образом "идеального мальчика" скрывалась неожиданная сила. Вокалист стоял твердо, даже несмотря на алкогольное опьянение, его шаг был уверенным, а хватка на талии Спраута - почти стальной. — Ты... Чего такой тяжелый? — Прохрипел Космо, когда они зашли в пустой лифт. — Твои кости что, из свинца отлиты? Или это совесть так давит? — Заткнись. — Вяло огрызнулся панк, прижимаясь лбом к холодному зеркалу лифта. Он чувствовал, как от Космо исходит тепло и этот вездесущий запах ягод, который сейчас уже не казался таким уж противным. Скорее... Убаюкивающим. Когда они добрались до нужного этажа, кудрявый буквально дотащил его по мягкому ковролину до двери номера. Сидли возился с ключ-картой, несколько раз роняя её, пока "ангел" с тяжелым вздохом не выхватил её из его пальцев и не открыл дверь сам. В номере было темно и прохладно. Космо бесцеремонно втолкнул Спраута внутрь, заставляя того рухнуть на край кровати. — Ну вот, — Шатен выпрямился, поправляя сбившуюся накидку. Его дыхание немного сбилось, а на щеках проступил живой румянец. — Труп доставлен по адресу. Отсыпайся, "удильщик". Космо уже взялся за ручку двери, но так и не нажал на неё. Щелчок замка прозвучал не на выход, а на вход — он закрыл дверь изнутри. Тишина номера тут же стала душной, наполненной ритмичным дыханием двоих. — Хотя... — Космо обернулся, и его взгляд в темноте блеснул чем-то хищным. — Оставлять тебя в таком состоянии одного было бы просто преступлением. Он начал приближаться медленно, шаг за шагом, и в каждом его движении сквозила эта мягкая, обманчивая, почти кошачья походка, лишенная какого-либо намерения уходить. Спраут в этот момент даже не шелохнулся. Он остался сидеть в прежней позе, застыв, словно каменное изваяние, и лишь медленно поднял свой мутный, затуманенный взгляд. В этой полутемной глубине его глаз тяжелая свинцовая усталость после тяжелого дня причудливым образом смешалась с каким-то странным, глухим и абсолютно обреченным ожиданием неизбежного. Когда шатен, наконец, преодолел разделяющее их расстояние и опустился совсем рядом, старая кровать под ними жалобно и мягко прогнулась под его весом, заставляя матрас качнуться. — Ты ведь именно этого ждал от меня все это время, да? — Тихим вкрадчивым шепотом произнес Космо, медленно подаваясь всем телом вперед, сокращая их личное пространство до минимума. — Признайся, ты ведь ждал, когда эта "липкая грязь", которую ты так презираешь, окончательно заберется к тебе под самую кожу и отравит изнутри? Спраут ничего не ответил на этот выпад. Он лишь тяжело, со свистом выдохнул сквозь плотно сжатые зубы в тот самый момент, когда прохладные, скользкие латексные пальцы Космо впервые коснулись его обнаженной шеи. Они начали медленно бережно очерчивать резкую угловатую линию челюсти, словно изучая анатомию врага. Басист не сделал ни единого движения, чтобы оттолкнуть его или прекратить эту пытку. Напротив, вопреки всякой логике, он едва заметно, неосознанно подался навстречу этому прикосновению. Казалось, его уставшее тело, в отличии от упрямого бунтующего разума, уже очень давно сдалось на милость победителя, и просто плыло по течению. Вокалист действовал нарочито медленно, смакуя каждую секунду своего триумфа. Его поцелуи были практически невесомыми, мимолетными, почти дразнящими и издевательскими. Он едва ощутимо касался губами бледного холодного виска Спраута, затем неторопливо спускался ниже, к острому, резко очерченному плечу, которое отчетливо проступало сквозь истончившуюся ткань старой футболки. Каждое новое прикосновение Космо в этот момент было осознанным, вызывающе нежным. Эта ласка казалась чужеродной, она слишком сильно контрастировала с той грубостью, колкостями и взаимной ненавистью, которыми они ожесточенно обменивались на протяжении всего этого бесконечного вечера. Сидли глухо утробно застонал, когда Космо прижался к нему еще ближе, практически лишая возможности дышать. Проводя своей латексной перчаткой по холодной, неестественно тонкой коже басиста, вокалист неторопливо, словно перебирая клавиши, пересчитывал каждое его ребрышко. Рука Спраута, все еще заметно дрожащая от перенапряжения и алкоголя, слабо запуталась в густых непослушных кудрях шатена. Он сделал это вовсе не для того, чтобы оттолкнуть навязчивого парня, а скорее наоборот — чтобы удержать это приторно-сладкое дурманящее наваждение как можно дольше рядом с собой, не позволяя ему исчезнуть в темноте номера. Но эти медленные, изматывающие и дразнящие поцелуи Космо сейчас действовали на басиста гораздо хуже любой изощрённой физической пытки. Каждый новый ленивый мазок чужих губ по чувствительной коже шеи, каждое скользящее движение латексных перчаток по ребрам буквально по капле вытягивали из него последние жалкие остатки хваленого хладнокровия. В какой-то неуловимый миг хрупкая грань между тяжелым алкогольным туманом в голове, и чистым неконтролируемым безумием окончательно стерлась, не оставив после себя ничего, кроме первобытных инстинктов. Не выдержав, Спраут резко, одним молниеносным движением перехватил тонкие запястья вокалиста, с силой прижимая их к деревянному изголовью кровати и лишая возможности двигаться. В его потемневших глазах, в это мгновение, ярким пламенем вспыхнул тот самый "опасный, хищный интерес", который Космо мельком успел заметить еще тогда, в полумраке гаража. Но теперь, в этой душной комнате, этот интерес был умножен на сто, превратившись в нечто разрушительное. — Хватит... — Глухо прорычал Спраут прямо ему в лицо, и этот низкий утробный звук был пугающе похож на ту самую тяжелую вибрацию его баса перед тем, как инструмент сорвется в оглушительный, режущий уши визг. — Хватит со мной играть в эти свои детские игры, Космо. Шатен даже не смог сообразить, что ответить, и не успел произнести ни единого слова. Его резко, без малейшего шанса прижали, зажали и буквально сдавили в тисках яростных, лишенных всякой деликатности объятий. Хватка Сидли в этот момент оказалась удивительно противоестественно крепкой, несмотря на его очевидную валящую с ног физическую усталость и измотанность. Басист жадно, с какой-то дикой безжалостной яростью впился в приоткрытые губы вокалиста. Он целовал его так, словно отчаянно пытался силой стереть с его уст этот сладкий, въевшийся, до безумия надоедливый привкус фальшивого сахара. В процессе этих сумбурных жадных поцелуев, от которых Космо в какой-то момент буквально начал задыхаться, слепо путая пальцы в чужих растрепанных болотных волосах, в тишине комнаты раздался резкий сухой звук расстегивающейся молнии. Латексный глянцевый костюм кудрявого вокалиста вскоре с глухим шорохом полетел на пыльный пол, упав туда подобно какой-то совершенно ненужной, отслужившей свое, тряпке. Вскоре на тяжело дышащем вокалисте остались разве что его длинные латексные перчатки, доходящие чуть выше локтя. Впрочем, на самом Спрауте к этому моменту тоже не осталось абсолютно никакой одежды, которая могла бы хоть как-то скрыть его худое, костлявое и угловатое тело. Кожа басиста была бледной, покрытой редкими хаотичными татуировками и старыми, давно побледневшими шрамами, которые в полумраке номера казались глубокими трещинами на фарфоре. Спраут глухо и яростно рычит, и этот звук рождается где-то глубоко в его груди, прежде чем вырваться наружу. Без какого-либо предупреждения, без малейшей подготовки или попытки сделать этот переход плавным, он действует резко и грубо. Он входит в Космо сразу на всю возможную длину, не оставляя времени на вдох. Вокалист мгновенно выгибается дугой, словно от сильного удара тока, и из его сжатого горла вырывается жалобный, тонкий, почти детский скулеж. В отчаянной попытке обрести хоть какую-то опору в этом хаосе, Космо слепо впивается пальцами в острые, пугающе торчащие лопатки басиста. Латекс его черных перчаток тут же издает характерный, режущий слух скрип, скользя по влажной от испарины коже Спраута. Этот резкий искусственный звук странным образом мешается с хриплым рваным дыханием над самым ухом, создавая их собственную, глубоко интимную и грязную симфонию. Она полностью без остатка заглушает звуки приглушенного ленивого джаза, который монотонно доносится откуда-то из помещений нижнего этажа. Впрочем, Сидли вовсе не настолько законченный садист, чтобы начинать движение сразу после этого резкого рывка. Он замирает на мгновение, давая обоим перевести дух, но вместо этого начинает жестоко, почти остервенело расправляться с обнаженной шеей вокалиста. Его зубы и губы не знают жалости, они оставляют после себя багровые синяки, глубокие укусы и яркие отметины на бледной коже. В этих действиях нет и капли привычной нежности, нет даже намека на романтику. Здесь правит исключительно первобытная неконтролируемая ярость и чистая страсть, которую они так долго копили внутри. Дав Космо лишь мизерную, почти издевательскую возможность хоть немного привыкнуть к этому чужеродному присутствию внутри себя, Сидли начинает совершать свои первые, подчеркнуто грубые толчки. Он отчетливо чувствует, как податливое тело под ним мелко вибрирует от напряжения и натягивается. Кудрявый сейчас кажется ему похожим на перетянутую до предела басовую струну, которая готова вот-вот лопнуть с оглушительным треском. Спраут внимательно ловит каждый судорожный всхлип, каждый надрывный сорванный стон вокалиста, воспринимая их как идеальные чистые ноты в этой импровизации. Он намеренно, будто издеваясь, постоянно сбивает ритм своих движений. Делает его рваным, хаотичным и совершенно непредсказуемым, заставляя шатена буквально задыхаться от каждой новой неожиданности. Спраут не просто берет его тело в этой темноте — он грубо перестраивает и настраивает его под свою собственную внутреннюю ярость. Он удар за ударом выбивает из вокалиста всю его фальшивую, напускную и такую приторную сладость, пока в ушах у обоих не начинает стонать оглушительный звон. В этот момент он действует абсолютно безжалостно, точно также, как привык вести себя во время живых выступлений на сцене. Никакой пощады, никакой мягкости. Космо выгибается всем телом и извивается под ним настолько сильно, насколько это вообще возможно в таком зажатом ограниченном пространстве гостиничного номера. В этой тесноте их разгоряченные тела неизбежно, слишком плотно трутся друг об друга, оставляя на коже горящие следы. Спраут буквально сминает Космо под собой, полностью подчиняя его своей воле и вкладывая в каждое новое движение ту самую хриплую беспросветную безнадегу, которая давно сжигала его изнутри. Его жесткие пальцы, которые годами привыкали зажимать стальные грубые струны, совершенно не умеют быть ласковыми. Они не знают пощады, оставляя новые, яркие, темнеющие на глазах следы на гладкой коже бедер вокалиста. Но сам Космо... Вопреки всему, он находится в каком-то диком, граничащем с безумием восторгом от происходящего. Его привычная, годами выведенная маска невинного "ангела" окончательно трещит по швам и рассыпается. Закидывая голову назад и шумно ловя ртом воздух, он отчетливо чувствует, как его идеальный, полностью контролируемый мир рушится. Все его планы превращаются в прах под напором этого стального холода и чужой тяжести. Больно ли ему в этот момент? Да, безумно больно. Но эта острая физическая боль сейчас кажется ему самой честной, самой настоящей вещью, которую он когда-либо вообще ощущал в своей жизни. Он буквально плавится под чужими руками, постепенно превращаясь из хитрого расчетливого манипулятора в податливый горячий воск. В эти минуты ему впервые за долгое время искренне не хочется ничего играть, не хочется никем притворяться и строить из себя кого-то другого. Единственное его желание — просто чувствовать, как тяжелая, властная и собственническая хватка Сидли оставляет на его теле свое вечное, невидимое для чужих глаз клеймо. — Да... — Едва слышно, прерывисто выдыхает Космо в самые губы Спраута, ловя его горячее дыхание, пока собственный голос окончательно срывается на влажный горловой хрип. — Сильнее, Спраути... Ну же, покажи мне, мх~... Покажи, как сильно ты ненавидишь весь этот приторный сахар... Сделай мне больно~, если это действительно единственная вещь, которую ты умеешь делать по-настоящему хорошо, ах~... После этих слов басист больше даже не пытается сдерживаться. Последние капли его самоконтроля мгновенно сгорают. Он начинает обращаться с Космо, как со своим собственным музыкальным инструментом. Он грубо выжимает из него только те звуки, которые хочет услышать сам, заставляет его тело дрожать до предела от невыносимого напряжения, доводя до абсолютного пика. Всё это теперь слишком сильно похоже на их безумный совместный концерт. На такое выступление, где больше нет места фальшивым улыбкам и фальшивым нотам — только чистый первобытный драйв и разрушительный огонь, который в этот момент сжигал их обоих дотла. В густой душной темноте этого закрытого номера, под далекие, глухие и едва различимые синкопы джаза, доносящиеся откуда-то с нижнего этажа, они окончательно теряют себя. Персонажи слепо сливаются в единое целое в этом странном болезненном танце, сотканном из чистой боли, дикой страсти и вечного безнадежного взаимного отрицания.