Тот, кто внутри меня

Часть 3.1. Сладкая болезнь Через неделю после первого общего сна Антон перестал понимать, где заканчивается его собственное тело и начинается тело Арсения. Это не была метафора. Это была физическая реальность, от которой он просыпался по ночам с криком, зажимая ладонями уши, чтобы не слышать чужого дыхания — хотя в комнате никого не было. Но он слышал. Ритмичный вдох-выдох, иногда со свистом, иногда с задержкой. Арсений спал на втором этаже общежития, через двадцать четыре комнаты и три бетонных стены, а Антон слышал его так же отчётливо, как если бы тот лежал рядом, положив голову ему на плечо. Супрессоры, которые прописал Раевский после экстренного сообщения, не помогли. Вернее, они поменяли характер связи. Теперь Антон не просто чувствовал эмоции Арсения — он начал хотеть того же, чего хотел Арсений. Вчера ему захотелось красной икры. Антон терпеть не мог икру. Она была солёной, противной, напоминала студенистые шарики с начинкой, которую он в детстве выплёвывал в салфетку. Но после обеда он купил маленькую баночку в супермаркете, принёс в общагу и съел ложкой, стоя над раковиной, с закрытыми глазами. Вкус был не его. Это был вкус Арсения — тот, кто вырос в обеспеченной семье и с детства ел икру на бутербродах по праздникам. Антон ненавидел каждую секунду этого действа. Но не мог остановиться. Сегодня он поймал себя на том, что смотрит на свои руки — длинные пальцы, широкие ладони, — и думает: «Какие они грубые. У Арсения тоньше. Изящнее. Хирургические». И ему захотелось иметь такие руки. Не то чтобы он перестал любить свои — просто в голове поселилась мысль, навязчивая, как зуд: «Было бы хорошо, если бы мы поменялись. Если бы я стал им, а он — мной». Он знал, что это ненормально. Он учился на третьем курсе меда, чёрт возьми. Он знал про дисморфию тела, про синдром одержимости, про навязчивые состояния. Но знание не помогало, когда ночью он просыпался с чужим привкусом на губах и с чётким ощущением, что его постель — это не его постель. Что он лежит там, этажом выше, в узкой койке Арсения, прижимаясь спиной к холодной стене. Антон перестал рассказывать Арсению об этих эпизодах. Потому что Арсений… Арсений менялся. Не внешне — нет, он всё так же был высоким, черноволосым, голубоглазым, с острыми скулами и вечной тенью под нижней губой. Он менялся внутри. Становился мягче. Нежнее. Тревожнее. Раньше Арсений отталкивал Антона на расстоянии вытянутой руки. «Отвали, Шастун», «Не лезь», «Сам разберусь» — это была его мантра. Теперь он искал прикосновений. На лекциях сидел так близко, что их плечи соприкасались. На переменах брал Антона за запястье — не за руку, а именно за запястье, туда, где бьётся пульс, — и держал. Слушал. Как будто проверял, что сердце всё ещё бьётся. — Ты какой-то… другой, — сказал Антон однажды, когда они сидели в столовой медцентра. Арсений передвигал по тарелке вилкой, не глядя на еду. — Другой? — переспросил Арсений. Поднял глаза. В них не было прежней колючей льдинки. Там было тепло. Тёплое, тягучее, как сироп. — Может быть. Я чувствую себя… живым. Впервые за долгое время. — И это хорошо? — Не знаю. — Арсений накрыл ладонь Антона своей. — А ты как думаешь? Антон хотел сказать: «Я думаю, что вирус не вылечен. Я думаю, что он внутри тебя, и теперь он внутри меня, и мы оба постепенно перестаём быть собой». Но вместо этого он сказал: — Я думаю, я тебя люблю. Слова вылетели сами. Антон не планировал их. Они были правдой — чистой, как дистиллированная вода, — но правдой, которую он собирался носить в себе до конца жизни, а не выкладывать на пластиковый поднос студенческой столовой. Арсений замер. Его пальцы на запястье Антона сжались сильнее, почти до боли. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я чувствую это каждый день. Каждый раз, когда ты смотришь на меня. Это как… — он замолчал, подбирая слово. — Как солнечный удар. Жарко и страшно. — И что мы делаем? — Боимся, — усмехнулся Арсений. — Как нормальные люди. — Мы с тобой уже не нормальные, — сказал Антон. — Мы — медицинский случай. Арсений хотел что-то ответить, но в этот момент официантка поставила перед ним стакан томатного сока. Арсений поднёс его к губам, сделал глоток — и вдруг замер. Лицо побелело, глаза расширились. — Арс? — Антон наклонился вперёд. — Что? — Кровь, — прошептал Арсений. — У него вкус крови. — У кого? У сока? Это томатный сок, там нет… — У вируса, — перебил Арсений. Голос стал чужим — тем самым, из сна. С двойной вибрацией. — Он любит красное, Антон. Тёплое. Живое. Арсений резко отодвинул стакан, встал, чуть не опрокинув стул. И вышел из столовой, не оглядываясь. Антон остался сидеть, глядя на недопитый сок. В прозрачном пластике алая жидкость переливалась на свету, похожая на гематокрит в пробирке. Он сделал глоток сам. Томатный сок как томатный сок. Солёный, густой. Но где-то на задней стенке горла мелькнул другой привкус. Металлический. Как если бы он прикусил щёку до крови. Часть 3.2. Ты пахнешь едой Через три дня Антон не выдержал. Он сидел в своей комнате, пытаясь учить фармакологию, но буквы расплывались. В затылке пульсировало. Арсений был на дежурстве в приёмном покое — их уже начали понемногу подпускать к пациентам. Антон чувствовал каждое его движение: вот Арсений зашёл в ординаторскую, вот взял карту, вот склонился над мужчиной с гипертоническим кризом. Чувствовал запах больницы — хлорку, перекись, чужую болезнь. И сквозь всё это — голод. Не свой. Арсениев. «Он не ел шесть часов», — понял Антон. — «Он забыл поесть. У него трясутся руки. Он хочет…» Он хотел не еды. Антон отчётливо ощутил это — желание, которое поднималось из глубины, из того самого места, где вирус прижился в стволе мозга. Арсений хотел не бутерброд и не кофе. Он хотел чего-то тёплого, текучего, что можно пить. Медленно. Антон захлопнул учебник, надел куртку и через десять минут уже стоял у дверей приёмного покоя. Запах больницы ударил в нос — знакомый, почти родной. Он прошёл в ординаторскую, не спрашивая разрешения. Арсений сидел за столом, положив голову на скрещённые руки. Перед ним стояла чашка с остывшим чаем. — Арс. — Уходи, — сказал Арсений, не поднимая головы. — Нет. — Антон, уходи, я прошу. — Голос глухой, измятый. — Я не контролирую себя. Когда ты рядом, я… чувствую твой запах. Ты пахнешь едой. Антон подошёл ближе. Опустился на корточки перед стулом Арсения, заглянул ему в лицо. Под глазами — чёрные круги, губы потрескались, взгляд блуждает. — Какой едой? — спросил Антон тихо. Арсений поднял голову. Глаза — голубые, небесные — смотрели не на Антона. Они смотрели сквозь него. Зрачки слегка расширены. — Свежей, — прошептал Арсений. — Горячей. Ты пахнешь мясом, Антон. Сочным, только что отрезанным. Я чувствую кровь под твоей кожей. Я слышу, как она течёт по венам. — Он провёл кончиками пальцев по щеке Антона, и тот вздрогнул от этого прикосновения — холодного, влажного, словно из морга. — Я хочу тебя… съесть. Антон должен был испугаться. Вместо этого у него перехватило дыхание, и по позвоночнику пробежала горячая волна — неправильная, запретная, которая не должна была появиться в ответ на слова о каннибализме. «Это вирус, — понял он. — Он уже внутри меня. Он хочет, чтобы я не убегал. Он хочет, чтобы мне это нравилось». — Иди домой, — сказал Антон. — Я провожу тебя. — Если я пойду домой, я сделаю что-то, о чём пожалею. — Тогда иди ко мне. Арсений поднял брови. — Ты с ума сошёл? Я только что сказал, что хочу тебя сожрать, а ты предлагаешь… — Я предлагаю тебе не быть одному, — перебил Антон. — Если вирус хочет есть, пусть ест. Я справлюсь. — Ты не понимаешь, — Арсений встал, опёрся руками о стол. Весь дрожал — мелкой, нервной дрожью, похожей на ту, что была до операции. — Это не метафора, Антон. Это не сексуальный подтекст. Я действительно хочу вонзить зубы тебе в шею и пить. Пока ты не станешь пустым. — А ты пробовал? — Что? — Пробовал укусить меня? Арсений замер. В ординаторской было тихо — только гудел старый холодильник и капала вода из крана где-то в коридоре. — Нет, — сказал он. — И не хочу. — Боишься, что понравится? — Боюсь, что не смогу остановиться. Антон шагнул к нему, взял за плечи. Арсений был ниже на пару сантиметров, но сейчас казался ещё меньше — сжатый, испуганный, голодный. — Идём, — сказал Антон. — Я не оставлю тебя здесь. Они вышли из больницы в февральскую ночь. Мороз щипал лицо, снег хрустел под ногами. Антон чувствовал, как Арсений идёт рядом, как его дыхание сбивается, как он периодически сглатывает — слишком часто, слишком громко. В общежитии было пусто. Сосед Антона уехал на неделю к родителям. Они зашли в комнату, Антон закрыл дверь на щеколду, повесил куртку на спинку стула. Арсений стоял посреди комнаты, не зная, куда деть руки. — Раздевайся, — сказал Антон. — Что? — Ты замёрз. Снимай куртку. Арсений послушался, механически, как автомат. Стянул пуховик, остался в чёрной водолазке, которая обтягивала его слишком худое тело. Антон сел на кровать, похлопал по матрасу рядом. — Иди сюда. — Ты не боишься, — сказал Арсений. Это был не вопрос. — Боюсь, — честно ответил Антон. — Но я боюсь не тебя. Я боюсь того, что мы оба становимся чем-то другим. И если я сейчас уйду, мы потеряем друг друга навсегда. А я не хочу тебя терять. Даже если ты превратишься в монстра. Арсений сел рядом. На расстоянии вытянутой руки. Потом подвинулся ближе. Потом — ещё ближе. Их бёдра соприкоснулись, и Антон почувствовал, как Арсений вздрогнул — будто его ударило током. — Я хочу тебя, — сказал Арсений. И в этом «хочу» смешалось всё — и любовь, и голод, и страх, и надежда. — Я знаю, — ответил Антон. — Я тоже хочу тебя. Часть 3.3. Поцелуй с привкусом железа Антон провёл руками по его рукам — от запястий до локтей, от локтей до плеч — и Арсений подался вперёд, позволяя стянуть с себя водолазку. Ткань зашуршала, зацепилась за подбородок, и вот уже Арсений сидел спиной к Антону, обнажённый по пояс. Лопатки острые, позвоночник — чётки под бледной кожей. Антон коснулся губами его затылка — того места, где под волосами скрывался шрам от операции. Арсений вздрогнул. — Я чувствую тебя, — сказал он. — Каждое прикосновение. Как будто ты гладишь меня не снаружи, а изнутри. — Может, так и есть, — Антон развернул его к себе. В тусклом свете лицо Арсения было странным — красивым и пугающим одновременно. Глаза блестели, губы приоткрыты, на скулах — лихорадочный румянец. Антон погладил его по щеке, провёл большим пальцем по нижней губе, и Арсений лизнул этот палец — быстрым, жадным движением. Язык был горячим. — Ты пахнешь кровью, — сказал Антон. — У тебя кровоточат дёсны? — Не знаю, — Арсений сглотнул. — Всё время металлический привкус. С тех пор, как операция. — Это вирус. — Я знаю. Антон наклонился и поцеловал его. Медленно, глубоко, пробуя на вкус. Привкус железа — откуда-то изнутри Арсения — смешивался со слюной, и это было отвратительно и невыносимо притягательно. Как зализывать свежую рану. Арсений ответил на поцелуй с такой жадностью, будто от этого зависела его жизнь. Антон никогда не целовался так раньше. С другими — было. С девушками на первом курсе, с парнем на втором, но то были поцелуи из любопытства или от скуки. Мокрые, слишком быстрые, с мыслью «когда это закончится». Сейчас не было ни одной из этих мыслей. Голова была пустая и полная одновременно. Арсений целовал жадно — так, будто тонул и хватал ртом воздух. Его губы были горячими, сухими, с привкусом кофе и чего-то ещё — металлического, острого. Антон прижал его к себе, провёл руками по спине, нащупал позвонки под тонкой тканью водолазки. Каждый из них выпирал слишком явно. Арсений не ел. Не мог есть. Вкус нормальной еды стал для него отвратительным — он говорил Антону об этом шёпотом, в темноте, когда они разговаривали по ночам. «Хлеб пахнет картоном. Мясо — тухлятиной. Только ты… ты пахнешь едой». Сейчас Антон чувствовал, как Арсений дрожит. Не от холода — в комнате было жарко, батареи работали на полную. Дрожь была внутренняя, судорожная, как при лихорадке. — Я люблю тебя, — сказал Арсений. — Но я не знаю, мои это слова или вируса. — Какая разница? — ответил Антон и поцеловал его снова. Они раздели друг друга — пуговицы, молнии, ремень, всё полетело на пол. Антон замер на секунду, рассматривая Арсения в сумраке. Длинный, бледный, с россыпью родинок на груди и животе, с тёмными сосками, с дорожкой волос ниже пупка. Он был красивым. Не той красотой, что на обложках, а той, от которой перехватывает дыхание и хочется плакать. — Ты смотришь на меня как на препарат, — хрипло усмехнулся Арсений. — Как на самый ценный, — ответил Антон и прижался к нему всем телом. Кожа к коже, и мир сжался до размеров этой кровати. Антон целовал его шею, ключицы, грудь, живот, опускаясь всё ниже, но Арсений потянул его за волосы вверх. — Не надо, — сказал он. — Я хочу тебя внутри. Сразу. Пожалуйста. Антон посмотрел в его глаза — расширенные зрачки, почти не осталось голубого. В них было всё: боль, любовь, страх, голод. — Ты уверен? — спросил Антон. — Я никогда не был ни в чём так уверен, — ответил Арсений. — Кроме одного. — Чего? — Что после этого мы уже не сможем стать прежними. Антон не ответил. Потянулся к тумбочке за лубрикантом — стандартный набор студента-медика, ничего романтичного. Арсений помогал — нетерпеливо, дрожащими руками. Когда Антон вошёл в него, медленно, осторожно, Арсений выгнулся и закусил губу. Не от боли — от чего-то большего. — Ты такой… горячий внутри, — прошептал Антон. — Как будто у тебя температура. — У меня всегда теперь температура, — ответил Арсений, обхватывая его ногами за талию. — Вирус греет. Антон начал двигаться — медленно сначала, потом быстрее, чувствуя, как каждое его движение отзывается в теле Арсения дрожью, стонами, тем, как пальцы сжимают простыни. Но сквозь физическое, сквозь пот и жар, проходило что-то ещё. Антон ощущал себя не только сверху — он ощущал себя и снизу. Он чувствовал, как его собственный член входит в него, и это было невозможно, это ломало физику, но это происходило. — Ты… ты это чувствуешь? — выдохнул Антон, замирая. — Всё, — кивнул Арсений, и по его щеке скатилась слеза. — Я чувствую, как ты входишь в меня. И одновременно — как ты принимаешь меня в себя. Мы оба сейчас наверху и оба внизу. — Вирус сращивает нас, — сказал Антон. — Прямо сейчас. — Я знаю. — Арсений провёл рукой по лицу Антона, стирая пот. — Не останавливайся. Антон не остановился. Он двигался быстрее, глубже, и с каждым толчком граница между ними таяла. Он перестал понимать, где его руки, а где — плечи Арсения. Где его член, а где — сфинктер, сжимающий его. Где его рот — там, где он кусает губу, или там, где Арсений стонет его именем? И вдруг Арсений дёрнулся. Сильно, судорожно, как при эпилептическом припадке. Его рот открылся, и Антон увидел клыки — нет, не клыки, обычные человеческие зубы, но они казались длиннее, острее, чем минуту назад. — Укуси меня, — прошептал Антон. Это был не приказ — мольба. — Укуси сейчас, Арс. Пока я внутри тебя. — Я не могу. Я убью тебя. — Ты не убьёшь. Мы одно целое. Ты не можешь убить себя. Арсений посмотрел на него долгим взглядом — и в этом взгляде Антон увидел не Арсения. Он увидел что-то древнее, голодное, что ждало этого момента с самого начала. С первой инъекции. С первого поцелуя. С первого взгляда в библиотеке три года назад. — Твоя воля, — сказал этот голос — не Арсения, того, третьего. — Ты сам этого хотел. Арсений вцепился зубами в плечо Антона — там, где шея переходит в трапециевидную мышцу. Глубоко, до звука рвущейся кожи. Не как любовник — как хищник. Антон закричал — и закричал от удовольствия, от боли, от того, что в момент укуса мир вокруг схлопнулся. Он почувствовал вкус собственной крови на языке Арсения. Он почувствовал, как рана пульсирует — и как этот пульс совпадает с его собственными толчками внутри Арсения. Он кончил — и в тот же миг Арсений кончил, потому что они теперь всё ощущали вместе, одной нервной системой. Кровь текла по плечу Антона, по груди Арсения, смешиваясь на их телах. Арсений пил — жадно, скуля, содрогаясь всем телом, и Антон чувствовал, как его жизнь перетекает из одного тела в другое. И обратно. Потому что кровь Арсения, которая выступила на его собственных дёснах (когда он прикусил щёку от боли), теперь смешивалась с кровью Антона на его языке. Они были одним кругом. Одной петлёй. Одним организмом, который только что совершил акт каннибализма и секса одновременно. Арсений оторвался от плеча. Его подбородок был красным, губы — алыми, глаза — безумными. Но в них, помимо безумия, было что-то ещё. Тихое, светлое, то, что, возможно, было настоящим Арсением, тем, который любил чёрную икру и ненавидел томатный сок. — Прости, — прошептал он, отстраняясь от шеи. — Прости меня, боже, прости. — Не надо, — Антон прижал руку к шее. Рана была небольшой — сантиметра два, не больше. Кровь уже сворачивалась. — Посмотри на меня. Арсений поднял глаза. Они были влажными — не от слёз, от чего-то другого. В них плескался голод, но не прежний, животный. Другой. Сытый. — Ты как? — спросил Арсений. — Странно, — честно сказал Антон. — Я чувствую себя… тобой. Свою кровь у тебя во рту. Это как будто я пью себя сам. — Я тоже чувствую. — Арсений коснулся губами своего запястья, стёр кровь. — Она у тебя сладкая. Слишком сладкая для человека. — А у тебя какая? Арсений посмотрел на свои руки. Потом — на Антона. — Не знаю, — сказал он. — Хочешь попробовать? Антон кивнул. Они поменялись местами — теперь Антон лёг на спину, а Арсений склонился над ним, ища место на шее. Нашёл то же самое — там, где билась пульсирующая жилка. — Кусай, — сказал Арсений. Антон укусил. Кровь Арсения была другой. Не сладкой — горькой, с привкусом лекарств и ещё чего-то, что Антон не мог описать. Как если бы внутри его друга поселилась инфекция, и она придавала крови особый, тошнотворно-притягательный вкус. Он пил недолго — несколько глотков. И когда оторвался, мир вокруг изменился. Он больше не чувствовал разницы между ними. Не было «Антон» и «Арсений». Было «мы». Одно тело на двоих, которое дышало четырьмя лёгкими, билось двумя сердцами и думало одним — большим, разросшимся, чужим — сознанием. — Что это? — спросил Антон вслух. — Это то, чего хотел вирус, — ответил Арсений. — Сращивание. Мы теперь один организм, Антон. Два тела, одна воля. — И чья это воля? Наша? Арсений промолчал. В темноте комнаты, на мятой простыне, в пятнах крови, они лежали обнявшись, и их раны медленно затягивались. Слишком быстро для обычных людей. За окном светало. Февральское утро было серым и злым. Но внутри комнаты, внутри их общего тела, что-то просыпалось. Что-то, что не было ни Антоном, ни Арсением. Оно только училось говорить.