Когда открывается правда

Бой закончился, но в нём не могла успокоиться злость. Клаус шёл по пустынным улицам, и каждый его шаг был тяжёлым, как удар молота. Асфальт трескался под его ногами — не от силы, а от ярости, которая всё ещё пульсировала в каждой клетке, в каждой мышце, в каждой капле крови. Этот щенок. Этот мальчишка, которого он подобрал на улице, которого он накормил, одел, научил выживать, — посмел угрожать ему. Не ему лично — это было бы слишком просто. Он посмел угрожать тому, что стало для Клауса практически единственной слабостью. Кэролайн. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, и продолжил идти. Если бы он не сдержался. Если бы не та монетка, которую Марсель всё-таки поднял. Если бы не его собственное, тысячелетнее правило — держать слово. Он жалел, что не прикончил их всех там. Даже Марселя. Особенно Марселя. Где-то в глубине души, там, куда он не пускал даже себя самого, ещё теплилось что-то похожее на отцовские чувства. Но сейчас они были выжжены дотла. Яростью. Обидой. Унижением — не своим, нет. Тем унижением, которое испытала бы Кэролайн, если бы этот щенок пришёл в его дом. Он посмел намекнуть. Посмел сказать, что может с ней сделать, если Клауса вдруг не станет. Клаус остановился, прислонился к стене какого-то здания, закрыл глаза. — Кэролайн неприкосновенна, — прошептал он одними губами, как молитву, как заклинание. Ветер подхватил его слова и унёс в ночь. Он зашёл на какую-то заправку на окраине города. Маленькое, залитое неоновым светом здание, где пахло бензином, дешёвым кофе и пластиком. Внутри было пусто — ни одного посетителя. Только девушка за кассой — молодая, лет двадцати, с усталыми глазами и наушниками в ушах. Она подняла голову, когда дверь открылась, и её лицо вытянулось. Кровь. Его одежда была пропитана кровью. Чужой, не его, но это не имело значения. На вид он был как убийца, вернувшийся с охоты. Клаус посмотрел на неё. В его глазах ещё теплилась желтизна — не та, ослепительная, что была во время боя, но достаточная, чтобы девушка замерла. — Ты не видела меня, — сказал он, и его голос был тихим, но в нём звучала сила, которой невозможно сопротивляться. — Я зашёл, купил воду, ушёл. Мой вид не показался тебе странным. Ты ничего не запомнила. Она кивнула, как кукла. Её зрачки расширились — магия внушения работала. — Ваш вид не показался мне странным, — повторила она механически. — Я ничего не запомнила, — добавила девушка. Клаус кивнул, прошёл в крошечный туалет при заправке, закрыл за собой дверь. Зеркало было заляпанным, тусклым, но он видел себя достаточно хорошо. Кровь на лице, на шее, на руках. Засохшая, чёрная в неоновом свете. Он отвернул кран — вода полилась мутная, холодная, но другого выхода не было. Он мыл руки. Долго, тщательно, с какой-то ожесточённой тщательностью. Смывал чужую кровь, которая прилипла к коже, забилась под ногти, пропитала манжеты. Лицо. Сполоснул лицо, провёл мокрыми пальцами по волосам. Вода капала с подбородка, смешиваясь с каплями крови, которые он не заметил на шее. Ярость не проходила. Он смотрел на своё отражение — на глаза, в которых всё ещё горел жёлтый огонь, на сжатые губы, на напряжённые скулы. Он не узнавал себя. Или, наоборот, узнавал слишком хорошо. Клаус выключил воду, вытер руки о бумажные полотенца — шершавые, дешёвые, впитывающие влагу с противным шелестом. Вышел, бросил на стойку мятую купюру. — За воду, — сказал он. Девушка кивнула, даже не взглянув на деньги. Он вышел в ночь. Клаус поторопился домой. Он шёл быстро, почти бежал, но не от страха — от желания. Ему нужно было увидеть её. Убедиться, что она в безопасности. Вдохнуть её запах, коснуться её кожи, услышать её голос. Только тогда ярость утихнет. Только тогда он сможет дышать. Он думал о том, что скажет ей. Ничего. Он ничего не скажет ей. Она не должна знать, что сегодня её имя стало причиной бойни. Не должна знать, что Марсель осмелился произнести его вслух, связывая с угрозой. Она слишком чистая для этого. Слишком светлая. Он не хотел, чтобы тень этой ночи упала на неё. Клаус ускорил шаг. Впереди замаячили огни Французского квартала. Ещё немного — и он будет дома. Ещё немного — и он увидит её. Он почти бежал.

***

Клаус добрался до дома в рекордно короткие сроки. Он почти бежал по улицам Французского квартала, не замечая ни прохожих, ни огней, ни звуков джаза, которые обычно наполняли ночной воздух. Мир сузился до одной точки — до неё. Только она имела значение. Только её безопасность, её тепло, её присутствие. Особняк возник перед ним внезапно — старый, величественный, с коваными воротами и окнами, в которых горел тёплый свет. Клаус влетел в дом как вихрь — дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, и он даже не заметил. — Ник, что за... — раздался возмущённый голос Ребекки, которая стояла в холле с бокалом вина в руке. Она сделала шаг ему навстречу, но он прошёл мимо, даже не взглянув в её сторону. Его плечо задело её, и она едва удержалась на ногах, расплескав вино на мраморный пол. — Ты мог хотя бы извиниться! — крикнула она ему вслед. Но он уже поднимался по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Ребекка смотрела ему в спину, и её лицо — всего секунду назад возмущённое — стало серьёзным. Она видела его таким только в самые тёмные моменты. И всегда после этого пахло кровью. Она перевела взгляд на дверь. На полу остались следы — тёмные, влажные. Кровь. — О Боже, — прошептала Ребекка. Но Клаус уже исчез на втором этаже. Все его внимание, все инстинкты, все чувства были сосредоточены на одном — найти её, убедиться, что она здесь, что с ней всё в порядке. Судя по звукам, она была в спальне. Лёгкие шаги, шорох ткани, стук флакона о деревянную поверхность — она что-то делала у комода. Клаус толкнул дверь. Кэролайн стояла к нему полубоком. На ней были домашние шорты и лёгкий топ — светлый, почти белый, который делал её похожей на что-то неземное в полумраке комнаты. На комоде перед ней стояла её косметика — флаконы, кисти, баночки — маленький островок женственности в его суровой, мужской спальне. Она услышала, что кто-то вошёл, и обернулась. Её глаза расширились от ужаса. Вся одежда Клауса была в крови. Тёмной, почти чёрной при тусклом свете. Следы крови оставались даже кое-где на коже — на шее, на висках, на пальцах. Он выглядел как воплощение войны — дикий, опасный, чужой. — Клаус, что... — начала она, но не успела закончить. Он накрыл её губы властным поцелуем. Она не ожидала этого — его губ, жадных, почти болезненных, его рук, которые впились в её талию. Но не сопротивлялась. Она чувствовала в нём что-то неистовое, что-то такое, что не умело говорить словами — только так, кожей, дыханием, прикосновениями. На миг он оторвался от неё. Их взгляды встретились. В его глазах всё ещё горела желтизна — та самая, которую она видела только в моменты настоящей ярости. Но сейчас она была не против него. Она была за него. Клаус смахнул с комода всё, что на нём стояло. Флаконы с грохотом покатились по полу, кисти разлетелись в стороны, баночки ударились о паркет и откатились под кровать. Он не заметил этого. Он не заметил ничего, кроме неё. Он резко поднял Кэролайн и усадил на комод. Дерево было прохладным под её бёдрами, но она не чувствовала холода. Только его. Только его руки, которые сжимали её талию, его дыхание, которое обжигало её губы. Она была одета в домашние шорты и топ — лёгкие, почти невесомые. Он смял их, разорвал, даже не заметив толком этого. Ткань треснула, обнажая её кожу, и Кэролайн почувствовала, как внутри разливается жар. Она не ожидала такой встречи. Но не сопротивлялась. Она ясно видела — он чем-то взбешён. Не на неё. На кого-то другого. И ему нужно было это — ощутить, что она здесь, что она рядом, что она его. Она обвила ногами его талию, притянула ближе. — Я здесь, — прошептала она. — Я никуда не ушла. Он сжал её грудь — не нежно, а требовательно, почти больно. Но ей нравилось это чувство — его собственническая жадность, его желание обладать, его страх потери, который превращался в страсть. Его пальцы скользнули ниже, прошлись по складочкам — мельком, но достаточно, чтобы она выгнулась навстречу. Он не играл. Не дразнил. Он был слишком взвинчен для игр. И вошёл в неё. Резко, но с некоторой осторожностью — достаточно, чтобы она почувствовала его, достаточно, чтобы застонать, но не достаточно, чтобы ей было больно. Она впилась пальцами в его плечи, чувствуя под тканью рубашки напряжённые мышцы. — Клаус... — выдохнула она. Он замер на секунду, посмотрел ей в глаза. — Моя, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. Только утверждение. Он двинулся. При особо глубоких толчках он шептал, иногда рычал — слова, которые рвались из самой глубины, из того места, куда он не пускал никого. — Моя, — снова сказал он, входя глубже. Кэролайн выгнулась навстречу. — Навсегда, — его губы скользнули по её шее. Она чувствовала, как его руки сжимают её бёдра — крепко, почти до синяков. Он хотел запомнить её. Запечатлеть. Сделать так, чтобы никто не смог отнять. — Не отдам, — его голос сорвался на рык. Она почувствовала, как его клыки царапнули её плечо — не глубоко, не больно. Напоминание. Обещание. — Никому, — прошептал он. Она прижала его голову к себе, запустила пальцы в его волосы. — Твоя, — прошептала она. — Только твоя. Он замер. На секунду — всего на секунду — его тело напряглось. — Скажи ещё раз, — потребовал он. — Твоя, — повторила она. — Навсегда. Он зарычал — низко, горлово, как зверь, который наконец поймал добычу. И его движения стали глубже, быстрее, жёстче. Она не сдерживала стонов, не пыталась быть тихой. Она хотела, чтобы он слышал. Чтобы знал: она здесь. Она с ним. Она его. Он кончил первым — с рыком, уткнувшись лицом в её шею. Его тело содрогнулось, пальцы впились в её бёдра. Но он не остановился. Он продолжал двигаться, пока она не закричала, выгибаясь на его руках, пока не провалилась в пустоту, из которой не хотела возвращаться. Они замерли. Тишина. Клаус тяжело дышал, уткнувшись лбом в её плечо. Кэролайн гладила его по голове, чувствуя, как её пальцы путаются в его волосах. — Всё хорошо, — прошептала она. — Я здесь. Он не ответил. Только сжал её крепче. Они лежали на полу среди осколков флаконов и разорванной одежды. Клаус всё ещё не отпускал её. Его руки обнимали её талию, его голова лежала на её груди, и она чувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается. — Ты хочешь рассказать, что случилось? — спросила она тихо. Клаус поднял голову. Посмотрел на неё долгим взглядом — усталым, но спокойным. Желтизна почти исчезла из его глаз, осталась только синева. — Теперь я — король Нового Орлеана, — сказал он. Она не поняла. Он смотрел на неё серьёзно, и вдруг его губы дрогнули в улыбке — не той, хищной, а другой, мягкой. — А ты — моя королева. Он взял её руку и поцеловал — нежно, почти благоговейно, как целуют руку королевы. Кэролайн смотрела на него, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Звучит... громко, — сказала она. — Ты привыкнешь. Он снова поцеловал её руку, потом переплёл свои пальцы с её. — Я не сделал тебе больно? — спросил он. В его голосе — впервые за эту ночь — прозвучала неуверенность. Он ждал ответа, и Кэролайн увидела в его глазах страх — не перед врагами, не перед смертью. Перед тем, что она скажет «да». — Немного, — честно ответила она. — Но мне понравилось. Он усмехнулся — облегчённо, тепло. — Ты странная, Кэролайн Форбс. — Я знаю, — ответила она. Она притянула его голову к себе и поцеловала в лоб. — Отдыхай, — сказала она. — Завтра ты расскажешь мне, как стал королём. Он кивнул. Кэролайн смотрела в потолок, гладила его по волосам и думала о том, что, наверное, это и есть любовь — не только розы и закаты на набережной. Но и это тоже. Кровь на его рубашке. Осколки на полу. И его шёпот: «Моя. Навсегда. Не отдам. Никому». И его слова: «Ты — моя королева». Она улыбнулась и закрыла глаза . Она проснулась от сладкого возбуждения, что разливалось по её венам. Это было не похоже на обычное пробуждение — не медленное возвращение из сна, не лёгкое потягивание под одеялом. Это было похоже на пожар, который начинается где-то глубоко внутри и расползается по телу, заставляя кожу гореть, а дыхание сбиваться. И от тела, находящегося сверху на ней. Кэролайн открыла глаза. Клаус был между её раздвинутых ног. Он уже не был в той окровавленной одежде — только голый торс, только кожа, пахнущая мылом и им самим. Утренний свет пробивался сквозь шторы, золотил его плечи, его волосы, его руки, которые двигались по её телу с уверенностью, не терпящей возражений. Одной рукой он ласкал её грудь — медленно, чувственно, крутя и перекатывая между пальцами сосочек, заставляя его твердеть под его прикосновениями. Большой палец скользил по самому чувствительному месту, описывая круги, то усиливая нажим, то ослабляя, играя с ней, как кошка с мышкой. А второй рукой он направлял свой член. Он водил им между её складок — медленно, мучительно, собирая начавшиеся выделяться соки, размазывая их по всей длине. Тёплые, влажные, скользкие — они облегчали его движение, и Кэролайн чувствовала, как внутри нарастает напряжение, как тело начинает дрожать от каждого прикосновения. Он периодически задевал клитор — то случайно, то намеренно, — и каждый раз она вздрагивала, выгибалась навстречу, тихо постанывая. Его глаза — синие, с лёгкой утренней желтизной на периферии — смотрели на неё с довольной, чуть самодовольной усмешкой. Он наблюдал за её реакцией, за тем, как её зрачки расширяются, как грудь поднимается чаще, как её пальцы впиваются в простыни. — Наконец-то ты проснулась, Love, — сказал он, и его голос был низким, хриплым со сна — или от желания. — Ты чуть не пропустила всё самое интересное. Кэролайн хотела ответить, но из её горла вырвался только стон. Он продолжал водить членом — медленно, методично, периодически сильнее надавливая на нужную точку, но не входя внутрь. Только скользил, дразнил, доводил до исступления, не давая того, чего она хотела больше всего. — Клаус... — простонала она, выгибаясь. — Что, любовь моя? — спросил он, не прекращая движений. Его палец сжал её сосок, заставив её вскрикнуть. — Пожалуйста... — Пожалуйста — что? Она не могла говорить. Её тело трясло от возбуждения — мелкая, неконтролируемая дрожь, которая начиналась где-то внизу живота и расползалась по ногам, по рукам, по всему телу. — Войди... — прошептала она. Он наклонился, поцеловал её в уголок губ. — Так вежливо просишь, — сказал он. — Как королева. Он вошёл. Мучительно медленно. Аккуратно растягивая её, давая телу привыкнуть, давая ей почувствовать каждый миллиметр. Кэролайн выгнулась, впиваясь пальцами в его плечи, чувствуя, как он заполняет её, как внутри разливается жар, который невозможно унять. — Клаус... — выдохнула она. — Ммм? — отозвался он, не ускоряясь. Он подался назад — так же медленно, так же мучительно, выходя почти полностью, оставляя её пустой, дрожащей, жаждущей. А потом закинул её ноги себе за спину. Так ему было удобнее. Так он мог войти глубже. Так он мог контролировать каждое движение, каждый толчок, каждое её дыхание. И вошёл. Резко. Жёстко. До самого конца. Кэролайн вскрикнула — от неожиданности, от того, как глубоко он проник, от того, как её тело сжалось вокруг него, не желая отпускать. Он не дал ей времени прийти в себя. Он начал двигаться — быстро, ритмично, каждый толчок отдавался в ней волной удовольствия, которая накатывала снова и снова. Его пальцы сжали её бёдра, удерживая на месте, не давая ей выгнуться слишком сильно, не давая контролировать происходящее. Он контролировал. Он всегда контролировал. Он взял её руку и положил её пальцы на её клитор — влажный, пульсирующий, требующий внимания. — Давай, — сказал он, его голос был низким, хриплым. — Помоги мне. Она начала тереть — сначала неуверенно, потом быстрее, в такт его движениям. Он вошёл в неё особенно глубоко, и она вскрикнула, сжимаясь вокруг него. — Вот так, — прошептал он. — Не останавливайся. Он двигался быстрее, жёстче, каждый толчок заставлял её пальцы сильнее давить на клитор, и она чувствовала, как внутри нарастает напряжение — как волна, которая вот-вот обрушится. — Клаус, я сейчас... — простонала она. — Я знаю, — ответил он. — Смотри на меня. Она подняла глаза. В его взгляде — синем, жадном — она видела только себя. Своё отражение. Своё желание. Свою страсть. — Не отводи взгляд, — сказал он. Она смотрела. Не могла отвести глаз. В них — в его глазах — горел тот самый огонь, от которого у неё подкашивались колени. — Не отводи, — повторил он. И в этот момент он её укусил. Не глубоко — в плечо, туда, где шея переходит в плечо. Клыки вошли в кожу легко, почти невесомо. Укус гибрида был ядовит для вампира. Она знала это. Знала, что его яд может убить, если вовремя не дать противоядие. Но сейчас она не чувствовала страха. Только его. Только его язык, который скользнул по ранке, только его руки, которые держали её, только его тело внутри неё. Волна удовольствия накрыла её с головой. Кэролайн кончила с криком, выгибаясь на его руках, чувствуя, как он продолжает двигаться, как его язык всё ещё гладит её рану, как его пальцы сжимают её бёдра. Он кончил через несколько секунд — с рыком, уткнувшись лицом в её шею, прижимая её к себе. Но он не остановился. Он всё ещё находился в ней. Его напряжение ничуть не спало — она чувствовала это по тому, как его мышцы дрожали, по тому, как его дыхание оставалось тяжёлым, по тому, как его член пульсировал внутри неё, готовый к новому движению. Кэролайн была уже почти полностью обессилена — от оргазма, от бессонной ночи, от того, как много он от неё требовал. Её руки бессильно лежали на простынях, ноги дрожали, и она не могла даже говорить. Клаус немного приподнялся. Его глаза — всё ещё синие, с лёгкой желтизной — смотрели на неё с высоты. Он поднёс своё запястье ко рту и прокусил кожу — глубоко, до крови. Тёмная, почти чёрная в утреннем свете, она выступила на его руке, и он протянул её Кэролайн. — Пей, — сказал он. Она прильнула к его запястью. Кровь была горячей, солоноватой, с металлическим привкусом — его кровь, его сила, его жизнь. В тот момент, когда она начала осторожно пить, он содрогнулся в ней. И начал двигаться вновь. Медленно, глубоко, каждый толчок заставлял её отрываться от его запястья и тихо стонать. Он не давил, не требовал, чтобы она пила быстрее — он просто давал ей возможность самой решать, как много она возьмёт. Её язык скользнул по его ране, собирая последние капли, и он вошёл в неё особенно глубоко, заставляя её застонать в его запястье. — Хорошо, — прошептал он. — Вот так. Он двигался, пока она не отпустила его руку, не откинулась на подушки, не закрыла глаза, чувствуя, как его кровь разливается по её телу, возвращая силы, заживляя рану от его укуса, делая её сильнее. Она чувствовала, как он кончает в неё — второй раз за это утро, — как его тело содрогается, как он прижимает её к себе. — Моя, — прошептал он. — Навсегда. Они лежали в тишине, переплетённые, мокрые от пота, удовлетворённые. Клаус поцеловал её в лоб. — Доброе утро, королева, — сказал он. — Доброе утро, — ответила она, улыбаясь. Она чувствовала, как всё тело приятно ноет, как внутри разлито тепло. И след от его укуса на плече — уже почти затянувшийся, но всё ещё заметный. — Ты меня укусил, — сказала она. — Ты не возражала, — ответил он. Она шлёпнула его по плечу, но беззлобно. — В следующий раз предупреждай. — Не могу обещать, — усмехнулся он. Она покачала головой, но улыбнулась. — Завтрак? — спросил Клаус. — Позже, — ответила она, прижимаясь к нему. Он обнял её крепче. — Как скажешь, моя королева.