Когда открывается правда

Они спустились вниз, когда солнце уже стояло высоко. Кэролайн была в лёгком платье, которое нашла в шкафу — Клаус, оказывается, заранее позаботился о том, чтобы у неё была одежда на первое время. Не много, но достаточно: пара платьев, джинсы, мягкий свитер.Волосы ещё влажные после душа падали на плечи, и она то и дело поправляла их — нервная привычка, от которой не могла избавиться. Клаус шёл рядом. Его рука лежала на её пояснице — уверенно, собственнически, как будто он хотел, чтобы все видели: она с ним. Его волосы тоже были влажными, и он не потрудился их уложить — растрёпанный, в простой тёмной рубашке с расстёгнутым воротом, он выглядел почти расслабленным. Почти. Столовая оказалась просторной комнатой с высокими окнами, выходящими во внутренний двор. Длинный стол из тёмного дерева, тяжёлые стулья с резными спинками, хрустальная люстра под потолком — здесь всё дышало историей, вековой солидностью и деньгами, которые не нуждаются в том, чтобы их афишировать. За столом сидели двое. Элайджа — как всегда в безупречном костюме, с чашкой кофе в руках и книгой, лежащей рядом. Он выглядел так, будто ждал их уже час, но ни капли нетерпения не отражалось на его лице. Только лёгкое, едва заметное любопытство в глазах. Ребекка сидела рядом, тоже с чашкой кофе. Она была в длинном шёлковом халате, волосы собраны в небрежный пучок, и она выглядела так, будто только что проснулась — или делала вид. Увидев их, она чуть ехидно улыбнулась. Клаус не обратил на это внимания. Он отодвинул стул для Кэролайн — с той стороны, откуда было видно окно, — и сел рядом. — Доброе утро, — сказал он, обращаясь к брату и сестре. — Доброе утро, Никлаус, — ответил Элайджа. Его голос был ровным, спокойным. — Доброе утро, Кэролайн. Вы хорошо спали? Кэролайн почувствовала, как кровь прилила к щекам. — Да, спасибо, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Очень хорошо. Ребекка усмехнулась — тихо, но достаточно громко, чтобы все услышали. — Что, Ребекка? — спросил Элайджа, и в его голосе прозвучало предостережение. — Я слышала, как они сегодня хорошо спали, — ответила Ребекка, невинно хлопая ресницами. — Наверное, весь Французский квартал слышал. Элайджа еле заметно улыбнулся — уголки его губ дрогнули вверх, — но он быстро взял себя в руки, стараясь быть тактичным. Он сделал глоток кофе и сделал вид, что рассматривает книгу. Кэролайн почувствовала, как её щёки заливаются краской. Она не знала, куда смотреть — на Ребекку, на Элайджу или на Клауса. Она выбрала кофе. Схватила чашку и сделала большой глоток, надеясь, что тепло скроет её смущение. Клаус не смутился. Он откинулся на спинку стула, положил руку на спинку стула Кэролайн и посмотрел на сестру с лёгкой усмешкой. — Завидуешь, сестра? — спросил он. Ребекка усмехнулась в ответ. — Нет, Ник. Бог с тобой. — Она отставила чашку и сложила руки на столе. — Я знаю тебя и твой дурной характер тысячу лет. Чему же тут завидовать? Она посмотрела на Кэролайн, потом снова на Клауса. — Я просто даже немного удивлена, — продолжила она. — Не думала, что мисс Совершенство когда-нибудь снизойдёт до тебя и позволит запачкать свои белые крылышки. Кэролайн почувствовала, как внутри поднимается раздражение. Она поставила чашку и посмотрела Ребекке прямо в глаза. — Мои крылышки давно уже не белые, — сказала она спокойно. — И я здесь не потому, что снизошла. А потому, что захотела. Ребекка подняла бровь. — Смелая, — сказала она. — Это мне уже говорили. — И что, не надоело? — Пока нет, — ответила Кэролайн. Элайджа, который до этого момента молчал, наконец поднял голову. — Думаю, мы все можем согласиться, — сказал он, — что Кэролайн — гостья в нашем доме. И к гостьям нужно относиться с уважением. — Она не гостья, — сказал Клаус. — Она живёт здесь. Элайджа посмотрел на брата долгим взглядом, потом кивнул. — Тогда тем более, — сказал он. — К членам семьи нужно относиться с уважением. Ребекка вздохнула. — Ладно, — сказала она. — Я буду хорошей девочкой. Пока. — Спасибо, — сказал Клаус. Он повернулся к Кэролайн. — Что ты хочешь на завтрак? — Кофе, — ответила она. — Я уже пью. — Тосты? — спросил он. — Да, пожалуй. Клаус подал знак, и через минуту перед ней появилась тарелка с тостами — поджаренными, с маслом, ещё тёплыми. Кэролайн взяла один и откусила. Это был её первый семейный завтрак в Новом Орлеане. Неловкий. Странный. Немного враждебный. Но она чувствовала, что справится. Дальше все сидели и допивали кофе в молчании. Оно не было тяжёлым — скорее, уютным. Кэролайн чувствовала, как тепло разливается по телу от кофе, от тостов, от того, что Клаус сидел рядом, и его рука иногда касалась её спины — случайно или нарочно, она не знала. Элайджа читал свою книгу, делая вид, что полностью погружён в текст. Ребекка смотрела в окно, и её лицо было задумчивым, почти меланхоличным. Тишину прервал Клаус. Он отставил чашку, повернулся к Элайдже. — Что у нас сегодня? — спросил он, и в его голосе появились знакомые нотки — деловые, собранные, как у человека, который привык управлять миром. Элайджа отложил книгу. — Марсель вербует вампиров, — сказал он. — Хочет поднять восстание. Клаус фыркнул — коротко, пренебрежительно. — Наглый мальчишка, — сказал он. — И как его успехи? — У него довольно много преданных вампиров, — ответил Элайджа. — Но все они даже моложе пятидесяти лет. Клаус усмехнулся — холодно, безрадостно. — Ясно, — сказал он. — Никто из них даже не представляет, во что именно ввязывается. Пора бы им объяснить, кто мы. Марсель, видимо, тоже забыл об этом. Он встал из-за стола. — Идём, брат, — сказал он. — Пора встретиться с ними. Элайджа кивнул и поднялся следом. Клаус повернулся к Ребекке. — Ребекка, — сказал он, — я надеюсь, ты не откажешься провести время с Кэролайн? Ребекка изогнула бровь. Её лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — может быть, любопытство. Может быть, удивление. — Как можно, Ник? — сказала она, лениво потягиваясь в кресле. — Мы ведь так давно не виделись. Она посмотрела на Кэролайн. — Побудем в женской компании, — сказала она. — Обсудим последние сплетни. Например, как ты её заманил сюда. Кэролайн почувствовала, как уголки губ непроизвольно тянутся вверх. В голосе Ребекки не было прежней ехидны — скорее, лёгкая насмешка над братом. Клаус закатил глаза. — Я никого не заманивал, — сказал он. — Она приехала сама. — Конечно, — ответила Ребекка. — Сама. В город, где живёшь ты. Где у тебя дом. Где ты можешь её... охранять. — Заботиться, — поправил Клаус. — Как скажешь. Он не стал спорить. Он наклонился к Кэролайн и поцеловал её в макушку — легко, почти невесомо, как целуют перед долгой разлукой, даже если разлука будет всего на несколько часов. — Я скоро вернусь, — сказал он. — Я буду ждать, — ответила она. Он выпрямился, кивнул Элайдже, и они вышли из столовой. Дверь за ними закрылась. Тишина. Ребекка допила свой кофе и поставила чашку на блюдце. — Ну что, — сказала она, поворачиваясь к Кэролайн. — Остались только мы. — Остались только мы, — повторила Кэролайн. — Не бойся, — сказала Ребекка. — Я не кусаюсь. По крайней мере, за завтраком. Она улыбнулась — на этот раз не ехидно, а почти дружелюбно. Ребекка отставила чашку и откинулась на спинку стула, рассматривая Кэролайн долгим, изучающим взглядом. В нём не было прежней колкости — скорее, что-то похожее на принятие. Или, по крайней мере, на перемирие. — Ну что же, — сказала она, складывая руки на столе. — Раз ты решила обратить своё внимание на моего братца, придётся нам с тобой поладить. Кэролайн молчала, ожидая продолжения. Ребекка не разочаровала. — В этом доме только и разговоров, что о мужских разборках и играх в королевство, — продолжила она, и в её голосе послышалась усталость, которую она обычно скрывала за маской высокомерия. — Мы, девочки, должны держаться вместе. Кэролайн посмотрела на неё. Впервые за всё время она увидела в Ребекке не надменную Майклсон, которую боялись все вокруг, а женщину — уставшую, одинокую, уставшую от вечной войны, которая длилась тысячу лет. — Значит, будем, — ответила Кэролайн и дружелюбно улыбнулась. Ребекка подняла бровь. — Ты не боишься, что я тебя укушу? — спросила она. — В переносном смысле, конечно. В прямом — я не пью из гостей. — Не боюсь, — ответила Кэролайн. — Меня уже кусали. Переживу. Ребекка усмехнулась. — Смелая. Мне это нравится. — Мне уже говорили. — И кто же? Никлаус? — И он тоже. Ребекка покачала головой, но в её глазах зажглось что-то тёплое. — Ладно, — сказала она, поднимаясь. — Пойдём, покажу тебе дом. Настоящий дом, не парадные комнаты, куда он водит гостей. — А есть и такие? — спросила Кэролайн, тоже вставая. — Есть. Сад, где я пью чай, когда хочу побыть одна. Библиотека, где Элайджа прячется от реальности. Кухня, где можно найти что-нибудь вкусное, даже если шеф-повар не готовит. — Звучит как план. Ребекка взяла её под руку — как старую подругу, с которой они знают друг друга сотни лет. — Идём, — сказала она. — Расскажешь мне, как тебе удалось растопить сердце самого жестокого из Майклсонов. — Это была не я, — ответила Кэролайн. — Он сам растопил. — Вот как? — Ребекка усмехнулась. — Это интересно. Расскажешь по дороге. Они вышли из столовой. Их шаги звучали в тишине коридора — две пары женских ног, две женщины, которые только начинали узнавать друг друга. Впереди был долгий день. Но, наверное, не самый плохой.

***

Ребекка оказалась хорошим экскурсоводом. Наверное, даже не хуже Клауса. Она показала Кэролайн все комнаты — от парадных гостиных до маленьких уютных будуаров, где можно было спрятаться от всего мира. Она провела её по длинным коридорам, где старые картины смотрели со стен глазами давно ушедших людей, и показала старинную библиотеку, где книги пахли кожей и временем. — Элайджа проводит здесь большую часть жизни, — сказала Ребекка, ведя пальцем по корешкам. — Иногда мне кажется, что он влюблён в эти фолианты больше, чем в кого-либо из живых. — А ты во что влюблена? — спросила Кэролайн. Ребекка задумалась. — В сад, — ответила она. — Пойдём, покажу. Сад оказался удивительным местом — старым, запущенным, но прекрасным в своей дикости. Плющ обвивал кованые решётки, старые дубы роняли листья на выложенные камнем дорожки, а в центре, у небольшого фонтана, стояла скамейка, которую Ребекка, судя по всему, считала своей. — Здесь я пью чай, когда хочу побыть одна, — сказала она, садясь на скамейку и похлопав по месту рядом. — Садись. Ты, наверное, устала от экскурсии. Кэролайн села. В саду было тихо. Только фонтан журчал свою бесконечную песню, и где-то за деревьями пела птица. — Ребекка? — позвала Кэролайн. — Да? — Всё таки, кто такой этот Марсель? — спросила Кэролайн. — Неужели такой старый и сильный вампир? Насколько я помню, разговор у Клауса всегда был короткий. Он ведь быстро разбирается с неугодными. Ребекка посмотрела на неё долгим взглядом. В её глазах — голубых, как у брата, — мелькнула тень. Грусть. Или, может быть, сожаление. — Нет, — сказала она. — Марсель относительно даже молод. Она замолчала, собираясь с мыслями. — Тут дело в другом. Клаус... не хочет его убивать, — продолжила Ребекка. — Он, можно сказать, для него как сын. Кэролайн удивлённо подняла бровь. — Клаус растил его, — рассказывала Ребекка, и её голос стал тише, словно она делилась секретом. — Он спас его ещё маленьким ребёнком. Нашёл в Новом Орлеане, побитого, голодного, никому не нужного. И привёл в дом. — Клаус? — переспросила Кэролайн. — Клаус, который убивает королей и разрушает империи? — Тот самый, — ответила Ребекка с лёгкой усмешкой. — Он полюбил его. Привязался. Мы все привязались. Марсель стал частью нашей семьи. Настоящей частью. Она помолчала. — А потом в этот город приехал Майкл и сжёг его, — сказала она, и в её голосе зазвучала старая, незажившая боль. — Мы бежали. И думали... по правде говоря, были уверены, что он погиб. Кэролайн смотрела на неё, чувствуя, как внутри поднимается странное, непривычное чувство — не жалость, нет. Понимание. — А теперь, возвращаясь в этот город, Клаус встретил здесь не названного сына, а нового короля, — закончила Ребекка. — Марсель выжил. Вырос. Стал сильным. И теперь он правит Новым Орлеаном так же, как когда-то правил Клаус. — И Клаус не хочет его убивать, — сказала Кэролайн. — Не хочет, — подтвердила Ребекка. — Потому что это единственный сын, который у него когда-либо был. И, наверное, единственный, кто будет. Кэролайн молчала. В саду было тихо. Фонтан журчал, птица пела, и где-то далеко слышались звуки города — живого, шумного, вечно праздничного. — Поэтому, — сказала Ребекка, — когда ты слышишь, что Клаус может быть жестоким, помни: он может быть и другим. Он просто выбирает, кем быть. Кэролайн посмотрела на неё. — Спасибо, — сказала она. — Что рассказала. — Не за что, — ответила Ребекка. — Ты теперь часть семьи. Ты должна знать. Ребекка встала со скамейки, отряхнула платье и посмотрела на Кэролайн. — Знаешь что? — сказала она. — Дом мы уже посмотрели. Город тебе покажет Ник. Давай сходим в бар. Кэролайн подняла бровь. — В бар? — переспросила она. — Обычно именно там происходит скопление всего сверхъестественного, — ответила Ребекка. — Но Ник и Элайджа вышли в город. Я думаю, они займут собой всех вампиров. Она усмехнулась — не ехидно, а скорее заговорщически. — У нас будет время выпить спокойно. Без свидетелей. Кэролайн поднялась. — Звучит как план, — сказала она. — Идём, — Ребекка взяла её под руку. — Я знаю одно место. Там делают лучший бурбон в городе. — Ты меня уговариваешь или себя? — спросила Кэролайн. — И то, и другое, — ответила Ребекка. — Поверь, после разговоров о Марселе мне нужно выпить. Они пошли к дому, потом — к выходу. Солнце уже клонилось к закату, раскрашивая небо в розовые и золотые тона. Новый Орлеан просыпался для ночной жизни. И, кажется, Ребекка знала об этом всё.

***

Бар назывался «Rousseau's». Он оказался старым, с потёртой деревянной дверью и вывеской, которая висела криво, но гордо. Внутри было полутемно, пахло виски и старой мебелью, и джаз — медленный, тягучий — лился из старого проигрывателя, стоящего в углу. За стойкой стояла девушка — молодая, с русого цвета волосами, собранными в небрежный пучок, и внимательными голубыми глазами. Она протирала стаканы, но делала это так, будто её мысли были далеко. — Камилла, — сказала Ребекка, усаживаясь за стойку. — Две порции бурбона. Лучшего. Девушка подняла голову. — Ребекка, — сказала она, и в её голосе послышалось что-то — не удивление, скорее, настороженность. — Ты не одна. — Это Кэролайн, — представила Ребекка. — Подруга. Или что-то вроде того. Скоро перед ними появился бурбон. Ребекка взяла свой стакан и понесла к самому дальнему столику — в углу, у окна, откуда был виден вход и где можно было говорить, не боясь, что кто-то подслушает. Кэролайн пошла за ней, чувствуя на себе взгляд Камиллы — тихий, изучающий, но не враждебный. Они сели. Ребекка откинулась на спинку стула, сделала глоток и кивнула в сторону стойки. — Это Камилла, — пояснила она. — Племянница местного священника. Человек. И кто-то вроде психолога Клауса. Кэролайн удивилась. — Клаус и психолог? — переспросила она, не скрывая скепсиса. Ребекка вздохнула. Этот вздох был долгим, усталым — как у человека, который уже много раз объяснял эту историю и не хотел объяснять снова. — На самом деле, это долгая история, — сказала она. — Ей раньше интересовался Марсель. И Клаус иногда внушал ей, чтобы она шпионила для него. Потом они начали разговаривать... и это превратилось во что-то вроде приятельских отношений. Лицо Кэролайн немного дрогнуло. Совсем чуть-чуть — уголки губ опустились, брови сдвинулись. Она тут же попыталась вернуть дружелюбное выражение, заставила себя улыбнуться, но Ребекку было не обмануть. Она смотрела на Кэролайн долгим, внимательным взглядом — и вдруг расхохоталась. — Бог мой! — воскликнула она, запрокидывая голову. — Кэролайн, да ты ревнуешь! Кэролайн почувствовала, как кровь прилила к щекам. — Я не ревную, — сказала она слишком быстро. — Ревнуешь, — повторила Ребекка, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Ты вся красная. Это так мило. — Я не... — Послушай, — Ребекка перебила её, всё ещё улыбаясь, но уже серьёзнее. — Камилла — хорошая девушка. Добрая. Немного наивная. Она нравилась Клаусу? Возможно. Но он никогда не был с ней. Ничего не было. Ничего серьёзного. Она сделала глоток бурбона, поставила стакан и посмотрела на Кэролайн с лёгкой усмешкой. — А сейчас, — продолжила она, и её голос стал чуть игривее, — Клаус в перерывах от своей войнушки будет между твоих ножек. Она поиграла многозначительно бровями. — Я уверенна в этом. Его и за уши теперь не оттащишь. И для Камиллы теперь вряд ли найдётся время, даже на разговор. Кэролайн покраснела. Она хотела что-то сказать, возразить, но слова застряли в горле. Ребекка не дала ей и рта открыть. — Камилла, безусловно, расстроится, — сказала она, и в её голосе появилась нотка наигранной грусти. — Бедняжка, похоже, влюбилась в Ника. Она вздохнула. — Хотя я предупреждала, что этого делать не стоит. Кэролайн молчала. Она смотрела на стойку, где Камилла протирала стаканы, делая вид, что не замечает их взглядов. В её движениях была какая-то заученная тщательность — как будто она боялась, что если остановится, то не сможет снова начать. — Ты поэтому предупредила меня? — спросила Кэролайн. — Чтобы я знала? — Я предупредила тебя, потому что ты теперь часть семьи, — ответила Ребекка. — А в этой семье всё построено на правде. Или, по крайней мере, на её подобии. Она сделала ещё один глоток. — Иди сюда, — сказала Ребекка, поднимая стакан. — Выпьем за то, что мы, девочки, должны держаться вместе. — Я думала, мы уже это сделали, — сказала Кэролайн, поднимая свой стакан. — Можно и ещё раз, — ответила Ребекка. Они чокнулись. Джаз играл свою медленную, грустную мелодию.