Когда открывается правда

Клаус вернулся домой уже ночью. Кэролайн почувствовала это сквозь сон — как он тихо вошёл в комнату, как осторожно, стараясь не разбудить, лёг рядом. Его тело было холодным после улицы, и она инстинктивно придвинулась ближе, ища тепло. Он обнял её, уткнулся лицом в её волосы, и она провалилась обратно в сон — спокойный, глубокий, без сновидений. Когда наступило утро, она проснулась в постели одна. Простыня рядом остыла — он ушёл давно. Кэролайн прислушалась. В доме было тихо — не было ни шагов, ни голосов, ни звона посуды из кухни. Только птицы за окном и далёкий шум просыпающегося города. Она села на кровати, потянулась и почувствовала, что тело приятно ноет — напоминание о прошлой ночи. Улыбнулась своим мыслям, встала и подошла к шкафу. Там, среди его рубашек — тёмных, дорогих, пахнущих им, — она выбрала одну. Светлую, льняную, мягкую от времени. Надела её, закатала рукава — они всё равно были слишком длинными, — и посмотрела на себя в зеркало. Рубашка доходила почти до колен. Её отражение улыбнулось. Она спустилась вниз. Увидев Кэролайн, она подняла бровь. — Доброе утро, Кэролайн, — сказала она. — Сегодня ночью я спокойно спала. В чем дело? Кэролайн рассмеялась — негромко, не притворно. Села напротив, налила себе кофе из стоящего на столе кофейника. — Клаус вернулся, когда я уже спала, — сказала она, — и ушёл, когда я ничего не слышала. Она сделала глоток. — Не знаешь, что там у них? Ребекка вздохнула. В её взгляде мелькнуло что-то — не беспокойство, скорее, усталость от бесконечных проблем, которые никогда не заканчиваются. — Какие-то проблемы ещё и с ведьмами, — ответила она. — Братья действительно рано ушли. — Опять ведьмы? — спросила Кэролайн. — Опять, — подтвердила Ребекка. — В этом городе никогда не бывает тихо. Если не Марсель, то ведьмы. Если не ведьмы, то кто-нибудь ещё. Она отставила чашку. — Ты привыкнешь. — У меня есть выбор? — спросила Кэролайн. — Не после того, как ты решила быть с Ником, — ответила Ребекка. — Его жизнь — это вечная война. Иногда тихая, иногда громкая. Но она никогда не заканчивается. Кэролайн молчала. Она смотрела в окно, где утреннее солнце золотило верхушки старых дубов, и думала о том, что Ребекка права. Она выбрала эту жизнь. И теперь она была её частью. — Значит, будем ждать, — сказала Кэролайн. — Будем ждать, — согласилась Ребекка. — И пить кофе. У нас это хорошо получается. Она подняла свою чашку. Кэролайн подняла свою. Они чокнулись. На кухне было тихо — только шипение кофемашины и птицы за окном. Дом спал, просыпался, ждал возвращения своих хозяев. А Кэролайн сидела в рубашке Клауса, пила кофе и училась ждать. Это было нелегко. Но она училась. Кэролайн допила кофе и встала. Она всегда любила порядок. В её старом доме в Мистик Фоллс каждая вещь лежала на своём месте, и даже после бурных вечеринок она находила время, чтобы всё расставить по полочкам. Это успокаивало. Давало чувство контроля над миром, который постоянно пытался выйти из-под контроля. Она взяла свою кружку, кружку Ребекки и пошла к раковине мыть посуду. Вода была тёплой, пена пахла лимоном, и Кэролайн почти расслабилась под этот монотонный, успокаивающий звук. Вдруг послышались чьи-то шаги. Дверь открылась — без стука, словно пришёл хозяин или тот, кто часто бывает в этом доме и не считает нужным предупреждать о своём появлении. Кэролайн обернулась. На пороге кухни стояла Камилла. Она была в джинсах и лёгком свитере, волосы собраны в небрежный пучок, и она выглядела так, будто только что вышла из дома — или собиралась куда-то. Её взгляд был устремлён на Ребекку. Она не смотрела в сторону раковины. Не заметила Кэролайн. — Доброе утро, Ребекка? — спросила Камилла, проходя в кухню. — Клаус дома? Ребекка, которая всё это время сидела за столом с чашкой кофе, откинулась на спинку стула, сложила руки на груди и посмотрела на гостью с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «хитрое». — Доброе утро, Камилла, — сказала она медленно, смакуя каждое слово. — Нет, Ника дома нет. Она сделала паузу и перевела взгляд на Кэролайн. — Да, Кэрри? Камилла проследила за её взглядом и только тогда увидела девушку у раковины — в рубашке Клауса, с закатанными рукавами, с влажными от воды руками. Она замерла. В её глазах мелькнуло что-то — удивление? Разочарование? Она быстро взяла себя в руки, но было поздно. Кэролайн уже всё видела. — Нет, — сказала девушка, выключая воду и вытирая руки полотенцем. — Его нет. Он ушёл рано утром по делам. Камилла перевела взгляд с её лица на рубашку — слишком большую, явно не её, — и обратно. — Я зайду позже, — сказала она. — Передать ему что-то? — спросила Ребекка. — Нет, — ответила Камилла. — Ничего важного. Она развернулась и вышла так же тихо, как и вошла. Дверь за ней закрылась. Тишина. Ребекка откинулась на стуле и усмехнулась. — Ну вот, — сказала она. — Бедняжка разочаровалась. Кэролайн обернулась от двери, за которой скрылась Камилла. — В чём? — спросила она. Ребекка кивнула на её одежду. — Дорогуша, на тебе рубашка Ника. Он довольно часто её носит. Влюблённая дурочка её узнала. Кэролайн посмотрела на свои рукава — слишком длинные, закатанные в три слоя. На воротник — широкий, мужской. На ткань — мягкую, ношеную, пахнущую им. Она вдруг остро осознала, что выглядит так, будто это самый естественный наряд в мире. — Странно, — сказала она, садясь напротив Ребекки. — Мне казалось, что ты ей симпатизируешь. — Я? — Ребекка усмехнулась — на этот раз невесело. — Бред. Это была минутка женской солидарности. На самом деле, не очень-то она мне нравится. И этому есть причина. Она замолчала, вщяла в руки салфетку и просто сжала её пальцами. — Сначала её интересовал не Ник, — сказала она. — А Марсель. Кэролайн замерла. — Марсель? — переспросила она. Ребекка кивнула. — Марсель, — повторила она. Она минуту помолчала, глядя в окно. Солнце уже поднялось выше, и лучи падали на стол, оставляя золотые полосы на скатерти. В этой тишине было что-то тяжёлое, почти осязаемое. — Марсель на самом деле для меня не названный сын моего брата, — продолжила Ребекка, и в её голосе появилась новая нотка. Она озорно улыбнулась — но за этой улыбкой Кэролайн увидела скрытую боль. Старую, незажившую, ту, о которой не говорят вслух. — Он, что называется, любовь всей моей жизни, — сказала Ребекка. Кэролайн смотрела на неё, не перебивая. — Мы были вместе, — рассказывала Ребекка. — По-настоящему. Несколько лет. Я думала... я думала, что это навсегда. Она сделала паузу. — А когда Ник об этом узнал, он предложил ему выбор. Человеческая жизнь вместе со мной или вечность вампира. Без меня. Ребекка смяла салфетку и кинула на стол. — Как ты поняла, выбор был не в мою пользу. Тишина повисла над кухней. Кэролайн смотрела на Ребекку — на её бледное лицо, на её руки, которые слегка дрожали, на её глаза, в которых застыла старая, незажившая боль. — Мне жаль, — сказала Кэролайн. — Не надо, — ответила Ребекка. — Это было давно. И я научилась жить с этим. — Научилась? — переспросила Кэролайн. — Или делаю вид, — усмехнулась Ребекка. — Какая разница. Она поднялась из-за стола. — Пойду, приведу себя в порядок. — Она посмотрела на Кэролайн. — А тебе советую переодеться. Ник скоро вернётся, Элайджа вместе с ним. Ребекка вышла из кухни. Кэролайн осталась одна. Она смотрела в окно, где утреннее солнце уже поднялось высоко, и думала о том, что только что узнала. Марсель — любовь всей жизни Ребекки. Марсель, который выбрал вечность без неё. Марсель, который теперь правит Новым Орлеаном и воюет с её братом. Семья Майклсонов была сложной. Очень сложной. Кэролайн вздохнула, встала и пошла переодеваться.

***

Кэролайн поднялась наверх, закрыла за собой дверь спальни и прислонилась к ней спиной. В комнате было тихо. Солнце пробивалось сквозь кружевные шторы, оставляя на полу причудливые тени, и воздух был пропитан его запахом — тем самым, который она уже научилась узнавать с закрытыми глазами. Клауса не было, но он был везде. Она провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него все мысли, которые роились в голове. Дурные мысли. Она отгоняла их от себя — и злорадство от того, что Камилла увидела её в его рубашке, и неловкость, и странное, почти запретное удовлетворение. Оказывается, то, что раньше она считала ревностью, было почти безобидным чувством. Лёгким уколом, который проходит через минуту. А это было другим. Это было глубже. Острее. Это заставляло её анализировать, смотреть на Камиллу иначе, видеть в ней не просто барменшу, а женщину, которая, возможно, до сих пор надеялась. Кэролайн подошла к кровати, села на край и посмотрела в окно. Интересно, а насколько правду сказала Ребекка? Она не сомневалась в искренности её боли — эту боль невозможно было подделать. Но в остальном? В том, что Камилла сначала интересовалась Марселем? В том, что она просто «удобный слушатель» для Клауса? Камилла определённо думала, что между ними что-то происходит. Иначе стала бы она приходить в его дом без приглашения? Иначе расстроилась бы так, когда увидела Кэролайн в его рубашке? Кэролайн вспомнила её лицо в тот момент, когда Камилла опустила взгляд на её одежду — растерянность, боль, что-то ещё, что она пыталась скрыть. Она была разбита. И пыталась делать вид, что это не так. — Бедняжка, — прошептала Кэролайн в пустоту. Но в этом шёпоте не было злорадства. Только понимание. Кэролайн вздохнула и встала. Она подошла к шкафу, сняла рубашку Клауса — нежно, почти благоговейно, — и повесила её обратно. Погладила рукав, поднесла к лицу, вдохнула запах. — Он выбрал меня, — сказала она себе. — Не её. Меня. Она улыбнулась, выбрала своё платье — простое, светлое, летнее — и начала одеваться. Камилла останется в прошлом. Или нет. Но это уже не имело значения. Потому что Кэролайн была здесь. И никуда не собиралась уходить.

***

Кэролайн стояла у своего шкафа в одном белье и выбирала одежду. Солнце уже поднялось выше, и его лучи пробивались сквозь кружевные шторы, оставляя на полу золотистые полосы. В комнате пахло им — тем особенным запахом, который она уже научилась узнавать с закрытыми глазами: дорогой табак, старый виски и что-то ещё, неуловимое, что принадлежало только Клаусу. Она перебирала вешалки — платье, другое, третье, — но взгляд скользил по ним, не задерживаясь. Мысли были заняты другим. Камилла. Её расстроенное лицо. Её глаза, которые смотрели на рубашку Клауса — ту самую, которую Кэролайн недавно сняла и повесила в шкаф, — с такой болью, которую невозможно подделать. Ребекка и её откровения. Марсель, который оказался не просто врагом, а бывшим возлюбленным. Эта запутанная семейная история, в которую она теперь оказалась втянута. Она ушла в себя так глубоко, что перестала слышать даже то, что происходило вокруг. Не слышала, как звучали шаги в коридоре. Не слышала, как открылась дверь. Не слышала, как кто-то вошёл в комнату. — Я могу привыкнуть, что ты меня встречаешь так, — раздался голос за спиной. Низкий. Хрипловатый. С лёгкой усмешкой, которая делала его таким... его. Кэролайн вздрогнула от неожиданности и резко обернулась. Клаус стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё. Его руки были скрещены на груди, одна нога чуть согнута в колене — поза человека, который никуда не спешит и наслаждается видом. Его глаза — синие, с лёгкой желтизной на периферии, — скользнули по её фигуре медленно, не торопясь, изучая каждый изгиб, каждую тень на коже. Он не пытался этого скрывать. Наоборот — он хотел, чтобы она видела. — Ой, — сказала Кэролайн, прижимая к груди платье, которое вытащила из шкафа. — Я не слышала, что ты вернулся. — А я думал, что ты ещё спишь, — ответил Клаус, закрывая дверь и делая шаг в комнату. — Нет, — сказала Кэролайн, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё трепетало. — Мы с Ребеккой уже позавтракали. Она замолчала на мгновение. Развернулась к нему лицом — полностью, не прячась за шкафом, — и посмотрела прямо в глаза. Она решила, что не будет молчать. Не будет делать вид, что ничего не случилось. — Камилла заходила, — произнесла она. Клаус замер. Всего на секунду — его пальцы чуть сжались на предплечье, и он слегка наклонил голову. Но это была реакция. Кэролайн её заметила. — Да? — спросил он, и в его голосе не было ничего — ни удивления, ни беспокойства. Только спокойное любопытство. — И что хотела? — Не знаю, — ответила Кэролайн. — Нам с Ребеккой она не сказала. Видимо, что-то очень личное. Клаус внимательно посмотрел на неё. Долго. Так, как смотрят, когда хотят понять то, что скрыто за словами. Он сделал шаг вперёд — медленный, плавный, как у хищника, который приближается к добыче, но не хочет её спугнуть. — Love, — сказал он, и его голос стал тише, почти мурлыкающим. — Мне кажется, или ты ревнуешь? Его губы дрогнули в лёгкой улыбке — довольной, почти самодовольной. Он наслаждался этим. Кэролайн видела это в его глазах — тот самый огонь, который загорался, когда он получал то, что хотел. Кэролайн почувствовала, как кровь прилила к щекам. Она знала, что краснеет. Знала, что он это видит. Знала, что ему это нравится. — Я не ревную, Клаус, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он предательски дрогнул. — Мне просто интересно, какие у тебя дела с девушкой-барменом Камиллой. О чём вы с ней болтаете. Клаус усмехнулся — не зло, скорее устало, но с явным удовольствием от того, что она спросила. — Ребекка — сплошная сплетня, — сказал он, делая ещё шаг. — Про наши разговоры, видимо, она тебе рассказала. Он остановился в шаге от неё. Теперь расстояние между ними было таким маленьким, что она чувствовала его тепло, слышала его дыхание. — Не знаю, что ты успела придумать себе за то короткое время, что меня не было в доме, — сказал он, — но у меня к Камилле был чисто корыстный интерес. Я пытался решить с её помощью кое-какие дела с Марселем. Кэролайн молчала. Её пальцы сжимали платье, которое она всё ещё держала перед собой, как щит. — Потом, — продолжил Клаус, и его голос стал тише, почти задумчивым, — мне стало немного за это стыдно. А это, кстати, твоё влияние. Он протянул руку и коснулся её подбородка, заставляя поднять голову выше. — И мы стали кем-то вроде хороших знакомых. Иногда разговаривали. Всё. Его большой палец провёл по её нижней губе — лёгкое, почти невесомое прикосновение. — Больше ничего не было, — сказал он. Кэролайн смотрела в его глаза — синие, ясные, без намёка на желтизну. В них не было лжи. Только правда. И удовольствие. Огромное, почти неприличное удовольствие от того, что она ревнует. — Хочешь, — сказал он, — я поговорю с ней, чтобы она не приходила без предупреждения? Кэролайн почувствовала, как щёки заливает новый румянец. Она отвела взгляд — всего на секунду, — потом снова посмотрела на него. — Она, скорее всего, сегодня утратила привычку приходить в этот дом без приглашения, — ответила она. Её голос был тихим, но в нём слышалась лёгкая, едва заметная усмешка. Клаус замер. Его брови приподнялись — он явно не ожидал такого ответа. — Да? — переспросил он, и в его голосе зазвучало любопытство. — Почему же? Он явно получал удовольствие от этого разговора. Его пальцы, которые всё ещё касались её подбородка, чуть сжались — не больно, но ощутимо. Он хотел слышать продолжение. Кэролайн выдержала его взгляд. Сердце колотилось где-то в горле, но она не отступила. — Ну, возможно, я спустилась к завтраку в твоей рубашке, и она это заметила, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — А ещё, возможно, твоя сестра с явным намёком спросила у меня, когда ты ушёл. Тишина. Клаус смотрел на неё. Секунду. Другую. Третью. А потом он рассмеялся. Не так, как обычно — сдержанно, с лёгкой усмешкой. Нет. Настоящим, искренним смехом — тем, который она слышала только в самые редкие, самые честные моменты. Он откинул голову назад, и его смех разлился по комнате, тёплый и живой. — Кэролайн Форбс, — сказал он, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Ты даже не представляешь, как я тебя люблю. — Я догадываюсь, — ответила она. Он притянул её к себе — резко, собственнически, — и поцеловал в макушку. — Так, — сказал он, отстраняясь. — Одевайся. Я покажу тебе город. Как и обещал. — А ведьмы? — спросила Кэролайн. — Подождут, — ответил он. — Один день ничего не решит. Он протянул ей платье, которое она всё ещё держала в руках. — И, Кэролайн? — Мм? — В следующий раз, когда ты будешь ревновать, — сказал он, и его глаза сверкнули, — просто скажи мне. Мне нравится, когда ты ревнуешь. Она покраснела ещё сильнее. — Я не ревновала, — сказала она. — Конечно, нет, — ответил он с улыбкой, которая говорила об обратном. Он отвернулся к окну, давая ей одеться, но Кэролайн знала — он улыбается. И она улыбнулась тоже.