Когда открывается правда

Новый Орлеан встретил их ночью. Кэролайн смотрела в окно машины, и город проплывал перед ней, как сон — разноцветный, шумный, живой даже в темноте. Фонари заливали улицы жёлтым светом, и в этом свете старые дома с коваными балконами казались декорациями к сказке, в которую она никогда не верила. Уличные музыканты играли джаз на перекрёстках, и звуки саксофона врывались в открытое окно, смешиваясь с запахами жасмина, реки и чего-то сладкого, жареного, манящего. Она смотрела на эту красоту и понимала: здесь есть что посмотреть. И как хорошо, что у неё есть личный и самый лучший экскурсовод — тот, кто основал этот город. Тот, кто веками впитывал его запахи, звуки, истории. Тот, кто теперь вёл машину по узким улицам с уверенностью человека, который знает каждый камень. — Love, — сказал Клаус, не отрывая взгляда от дороги. — Сейчас мы поедем домой. А при первой же возможности я покажу тебе город. Она улыбнулась. — Ты знаешь, я буду требовать экскурсию. Самую подробную. — Я на неё согласен, — ответил он. Он уверенно вёл машину, свернул во Французский квартал и подъехал к большому особняку. Кэролайн прислушалась — было тихо. Наверное, все уже спали. Или делали вид, что спят. Клаус вышел из машины, взял одной рукой её чемодан, другой — её руку и повёл в новую жизнь. Она шла рядом и чувствовала, как его пальцы сжимают её ладонь — крепко, уверенно, как будто он боялся, что она исчезнет, если отпустит. Он открыл дверь и пропустил её войти. Кэролайн шагнула через порог и мельком огляделась. Высокий потолок, мраморный пол, старинная мебель — дом, который дышал историей. Но она не успела рассмотреть детали. — Видимо, семья уже спит, — сказал Клаус. — Идём в спальню. Я покажу тебе дом завтра. Он повёл её к лестнице, поднялся на второй этаж и пошёл в одну из комнат. — Хочешь принять ванну с дороги? — спросил он, открывая дверь в просторную ванную комнату. — Да, — ответила Кэролайн. — Пожалуй. — Я наберу. Он подошёл к чугунной ванне на изогнутых ножках, повернул кран. Вода полилась — горячая, с паром, наполняя комнату ароматами лаванды и ещё чего-то, что она не могла определить. Он вышел, оставив её одну. Кэролайн разделась, ступила в воду и легла, вытянув ноги. Тепло разлилось по телу, расслабляя мышцы, отпуская напряжение долгой дороги. Она закрыла глаза и выдохнула — впервые за долгое время по-настоящему спокойно. Дверь открылась. Она вздрогнула, открыла глаза и увидела Клауса. Он стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё. Кэролайн смутилась. Не потому, что он застал её в ванной — они прошли уже слишком много, чтобы стесняться. А потому, что в его взгляде было что-то новое. Тёплое. Домашнее. Он плавно подошёл к ванне, сел на край. Взял шампунь, налил на ладонь и аккуратно намылил её волосы, массируя голову. Его пальцы двигались медленно, уверенно, проходя по всей длине, от корней до кончиков. Кэролайн непроизвольно издала стон — расслабленный, почти мурлыкающий, как у кошки, которую гладят по шерсти. Глаза Клауса потемнели от желания. Он смыл с её волос пену, отжал немного воды и отошёл в сторону. Кэролайн смотрела ему вслед. Когда он оказался у края ванны, она бросила взгляд в ту сторону — и увидела, что он раздевается. Рубашка упала на пол. Ремень звякнул о кафель. Брюки последовали за ними. Он подошёл к ней, нависнув над краем ванны, и сказал: — Я думаю, ванна довольно большая для нас двоих. Он опустился в воду рядом с ней. Вода плеснула через край, и тёплые капли упали на холодный пол. Кэролайн смотрела на него — на его лицо, на его глаза, в которых не было ни желтизны, ни холода, ни опасности. Только она. Она улыбнулась. — Ты прав, — сказала она. — Ванна действительно большая. Он притянул её к себе и поцеловал — медленно, глубоко, как будто у них была вечность. И, наверное, так оно и было. Они вышли из ванной, мокрые, разгорячённые, и воздух между ними стал другим — тяжёлым, плотным, как перед грозой. Клаус обернул её полотенцем, сам едва прикрытый, и Кэролайн чувствовала, как его пальцы задержались на её плечах дольше, чем нужно. Его дыхание стало глубже. Её — тоже. Он смотрел на неё сверху вниз — влажную, раскрасневшуюся, с каплями воды на коже. Его взгляд скользнул по её губам, шее, ключицам, и в нём зажёгся тот самый огонь — голодный, собственнический, не терпящий возражений. — Ты знаешь, — сказал он тихо, и в его голосе появилась та самая хрипотца, от которой у неё подкашивались колени, — я всю дорогу сдерживался. — Сдерживался? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не хотел наброситься на тебя в машине, — ответил он, делая шаг к ней. — Как животное. — А сейчас? — Сейчас мы дома. Он произнёс «дома» так, будто это слово имело вес, будто оно означало не просто стены и крышу, а безопасность. Место, где можно быть собой. Где можно сорваться. Кэролайн смотрела на него, и её сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала, как напряжение между ними растёт — как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Раздевайся, — сказал он. Три слова. Тихих. Спокойных. Но в них не было просьбы. Кэролайн почувствовала, как по телу пробежала дрожь. — Что? — переспросила она, хотя слышала. — Ты слышала, — ответил Клаус, и его губы дрогнули в лёгкой усмешке. — Я сказал: раздевайся. Она не сдвинулась с места. Не потому, что не хотела — а потому, что его голос, этот низкий, властный, уверенный тон, лишал её воли. Он заметил. — Ах, вот оно что, — протянул он, наклоняясь ближе. — Тебе нравится, когда я так говорю. Она покраснела. — Нравится, когда я командую, — продолжал он, и его голос стал тише, опаснее. — Когда я решаю за тебя. Когда я говорю, что делать. — Клаус... — начала она, но он перебил. — Не отрицай, — сказал он. — Я вижу, как твои зрачки расширились. Как ты замерла. Как твоё дыхание сбилось. Он провёл пальцем по её щеке, по губе, по подбородку, заставляя поднять голову. — Хорошей девочке нравится быть снизу, — сказал он. — Нравится быть моей. Слова упали в тишину, тяжёлые, как капли расплавленного свинца. Кэролайн почувствовала, как внутри разливается жар — не тот, медленный, который бывает от смущения, а другой, быстрый, острый, как удар молнии. Клаус заметил это. Он ухмыльнулся — той самой ухмылкой, от которой у неё подкашивались колени. — Я прав, — сказал он. — И ты это знаешь. Она не ответила. Не могла. Он шагнул к ней, взял за подбородок и заставил смотреть в глаза. — Я спрошу ещё раз, — сказал он. — Только честно. Тебе нравится, когда я так с тобой? Она смотрела в его глаза — синие, почти чёрные в полумраке, — и не могла солгать. — Да, — прошептала она. Его ухмылка стала шире. — Хорошо, — сказал он. — Потому что я только начинаю. Он развернул её к себе спиной, прижал к груди и прошептал на ухо: — А теперь делай, что я сказал. Она развязала полотенце. Оно упало на пол. — Умница, — сказал он. Он подхватил её на руки и понёс к кровати. Он опустил её на прохладные простыни, навис сверху, загораживая свет. — Моя, — рыкнул он, и в этом рыке было всё: тысяча лет одиночества, страх потерять, желание обладать. — Только моя. Навсегда. Кэролайн выгнулась навстречу, запустила пальцы в его волосы, впилась ногтями в спину. Он целовал её — жадно, собственнически, оставляя за собой огненный след на шее, на ключицах, на плечах. Его руки скользили по её телу, и каждое прикосновение было как клеймо. — Скажи это, — потребовал он, отрываясь от её губ. — Что? — выдохнула она. — Скажи, что ты моя. — Я твоя, — прошептала она. — Ещё, — сказал он. — Я твоя, Клаус. — Навсегда. — Навсегда. Он сжал её бёдра и прошептал: — Не забывай этого. Никогда. А потом он её поцеловал. Это был не нежный, не робкий поцелуй — властный, требующий, завоевательный. Его язык ворвался в её рот, смешивая их дыхание, их вкусы, их желания. Одна его рука гладила её бедро — медленно, почти лениво, как будто у него была вечность. Вторая легла на её шею — уверенно, но не сильно, даже немного нежно, сжимая ровно настолько, чтобы она почувствовала: он здесь, он контролирует, он не отпустит. Кэролайн застонала в поцелуй — от возбуждения, от того, как его пальцы касались её кожи, от того, как его дыхание смешивалось с её. В какой-то момент он немного оцарапал её губу клыками — случайно или намеренно, она не знала. Но почувствовала привкус крови — своей, солоноватой, горячей. Клаус оторвался от её губ, посмотрел в глаза. Его зрачки расширились, желтизна почти исчезла, уступив место чему-то древнему, голодному. Помня о своём яде, который мог быть опасен для неё, он прокусил свою губу — резко, глубоко. Кровь выступила на его нижней губе, яркая, алая, пахнущая им — тысячелетиями, силой, жизнью. — Пей, — сказал он, прижимаясь губами к её рту. Она впилась в его губу, слизывая кровь. Вкус был незнакомым — густым, сладковатым, с металлическим оттенком, который она никогда не пробовала у других. Это был его вкус. Клауса. Его кровь скользнула по её горлу, и Кэролайн почувствовала, как внутри разливается жар — не похожий ни на что. Она пила, и каждое движение её губ заставляло его пальцы сжиматься на её бедре сильнее, а вторую руку — на шее. — Вся моя, — прошептал он в её губы. — Теперь ты вся моя. Она проглотила последние капли и откинулась на подушки. Его глаза горели. Он смотрел на неё — раскрасневшуюся, с окровавленными губами, с расширенными зрачками — и в его взгляде было что-то первобытное, нечеловеческое. — Я хочу тебя, — сказал он. — Всю. Сейчас. — Тогда возьми, — ответила она. И он взял.

***

Кэролайн проснулась от того, что кто-то целовал её. Сквозь сон, на границе между явью и дымкой, она почувствовала прикосновение губ к своей коже — тёплых, настойчивых. Губы скользили по её груди — медленно, лениво, как будто у того, кто их касался, была целая вечность. Она выдохнула, не открывая глаз, и почувствовала, как его рот накрыл её сосок. Не сразу — сначала он обводил его языком, дразня, заставляя кожу покрываться мурашками. Кэролайн выгнулась, и её пальцы сами собой запутались в его волосах. Он втянул сосок в рот — медленно, почти нежно, — и она почувствовала, как внутри разливается жар, как тело становится чужим, податливым. Клаус не торопился. Его язык кружил вокруг, то сжимая, то отпуская, заставляя её тихо стонать, выгибаться навстречу, просить — без слов, только дыханием, только тем, как её пальцы сжимались в его волосах. Потом он перешёл ко второй груди. Его рука легла на ту, которую он только что целовал — сжал её, медленно, уверенно, чувствуя, как она заполняет его ладонь. Большой палец скользнул по соску, надавил, описал круг, заставляя Кэролайн выдохнуть с присвистом. Она открыла глаза. Клаус смотрел на неё — из-под полуопущенных ресниц, с той самой ухмылкой, от которой у неё подкашивались колени. — Доброе утро, любовь моя, — сказал он, и его голос был низким, хриплым со сна. — Доброе утро, — ответила она, чувствуя, как её голос сел. — Я смотрел, как ты спишь, — сказал он, продолжая гладить её грудь — легко, лениво, не отрывая взгляда. — Опять? — Опять, — подтвердил он. — Но потом мне стало скучно просто смотреть. Он наклонился и снова поцеловал её грудь — не сосок, а нежную кожу вокруг, оставляя за собой влажный след. Его язык скользнул по краю ареолы, дразня, не касаясь того места, где она хотела его больше всего. — Ты очень красивая, когда спишь, — сказал он. — А когда не сплю? — Ещё красивее, — ответил он, наконец касаясь губами соска. — Но тогда я не могу сосредоточиться на любовании. У меня появляются другие идеи. Он сжал её грудь сильнее — не больно, но ощутимо, — и одновременно провёл языком по соску, заставляя Кэролайн выгнуться дугой. — Какие идеи? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Например, — сказал он, отпуская её грудь и начиная целовать ниже — к животу, — разбудить тебя правильным способом. Он провёл губами по её животу, медленно, сантиметр за сантиметром, спускаясь всё ниже. Кэролайн замерла в ожидании, чувствуя, как внутри разливается жар, как сердце колотится где-то в горле. Его язык скользнул по краю её нижнего белья — она не помнила, когда успела надеть его, — и Клаус усмехнулся. — Это лишнее, — сказал он. Он потянул ткань вниз, и Кэролайн приподняла бёдра, помогая ему. Белье упало на пол, и она осталась совершенно обнажённой перед ним — в утреннем свете, с растрёпанными волосами и припухшими от поцелуев губами. Клаус смотрел на неё долгим, жадным взглядом — не спеша, наслаждаясь каждым мгновением. — Красивая, — сказал он. — Самая красивая. Он наклонился и поцеловал её внутреннюю сторону бедра — нежно, почти благоговейно. Потом поднялся выше, к самому центру её желания, и Кэролайн замерла, не дыша. Его губы коснулись её там, где она хотела их больше всего — мягко, дразняще, едва ощутимо. Язык скользнул по нежной плоти, сначала легко, почти невесомо, заставляя её выдохнуть с присвистом. Потом увереннее, настойчивее, находя тот самый ритм, от которого у неё подкашивались колени. Кэролайн выгнулась навстречу, запустила пальцы в его волосы, сжимая их, направляя, прося — не словами, а тихими, рваными стонами, которые срывались с её губ. Он не торопился. Он дразнил её, то ускоряясь, то замедляясь, заставляя её тело выгибаться, её бёдра сжиматься вокруг его головы, её пальцы впиваться в его плечи. — Клаус... — прошептала она, и голос её сорвался. Он поднял голову, посмотрел на неё — из-под полуопущенных ресниц, с ухмылкой. — Что, любовь моя? — Не останавливайся, — выдохнула она. — А ты вежливая, — сказал он, возвращаясь к своему занятию. Его язык снова нашёл её клитор, обвёл вокруг, надавил, заставляя Кэролайн вскрикнуть. Она чувствовала, как внутри нарастает напряжение, как тело становится чужим, как мир сужается до одного единственного ощущения — его губ, его языка, его рук, которые сжимали её бёдра, не давая ей отодвинуться. — Отпусти себя, — прошептал он, чувствуя, как её тело начинает дрожать. — Я держу тебя. Я никуда не уйду. Она закрыла глаза и отпустила. Волна накрыла её с головой — ослепительная, горячая, долгожданная. Кэролайн закричала, впиваясь ногтями в его плечи, выгибаясь навстречу, чувствуя, как мир взрывается миллионом осколков. Клаус не останавливался, пока последние судороги не затихли, пока её тело не обмякло на простынях, пока она не открыла глаза — затуманенные, счастливые, полные благодарности. — Доброе утро, — сказал он, поднимаясь и нависая над ней. — Доброе утро, — прошептала она, ещё не веря, что всё это происходит. Он поцеловал её — нежно, почти целомудренно, в уголок губ. — А теперь, — сказал он, — я хочу тебя. Всю. Сейчас. Он не стал ждать. Не стал спрашивать. Он перекатился набок, увлекая её за собой, и Кэролайн оказалась лежащей на боку, спиной к его груди. Его тело прижалось к ней — горячее, сильное, властное. Она чувствовала его дыхание на своей шее, его руки — на её бедре и талии. Клаус подтянул её ближе, устроил удобнее. Его нога скользнула между её, раздвигая, а одну её ногу он положил себе на бедро, открывая её для себя полностью. — Так лучше, — прошептал он ей в ухо. Его рука легла на её шею — уверенно, не сильно, но ощутимо. А потом он вошёл в неё. Медленно. Плавно. До конца. Кэролайн выдохнула — длинно, с присвистом, чувствуя, как он заполняет её, как тело принимает его, как внутри разливается тот самый жар, который она уже узнала, но каждый раз переживала заново. — Хорошо? — спросил он, замирая. — Да, — прошептала она. — Очень. Он начал двигаться. Неспешно, почти лениво, как будто у них была вечность. Каждое движение было глубоким, размеренным, заставляющим её чувствовать каждый сантиметр, каждое прикосновение. Его рука на шее не давила — просто лежала, напоминая о своём присутствии. Другая рука гладила её бедро, живот, грудь — медленно, уверенно. Кэролайн закрыла глаза, отдаваясь ритму. Она чувствовала его губы на своей шее — нежные, дразнящие, то целующие, то покусывающие, то проводящие языком по коже. Он нашёл то самое место, чуть ниже затылка, и задержался там, втягивая кожу в лёгкий засос, заставляя её выдохнуть с тихим стоном. — Нравится? — прошептал он. — Да, — выдохнула она. Он ускорился — чуть-чуть, всё ещё не теряя ритма. Его рука на шее слегка сжалась, и Кэролайн почувствовала, как внутри нарастает напряжение. Он целовал её шею сзади — влажно, горячо, оставляя за собой огненный след. — Не останавливайся, — прошептала она. — Не собирался, — ответил он. Его другая рука скользнула ниже, туда, где их тела соединялись, и нашла её клитор — влажный, пульсирующий, готовый. Он надавил — не сильно, ритмично, в такт своим движениям, — и Кэролайн вскрикнула, выгибаясь в его руках. — Тише, — прошептал он ей в ухо, не замедляясь. — Я здесь. Я держу тебя. Она чувствовала, как мир сужается до одного единственного ощущения — его пальцев, его тела внутри неё, его дыхания на своей шее. Она была полностью в его власти — и это было то, чего она хотела. Что ей было нужно. Что заставляло её тело гореть, а сердце биться быстрее. — Клаус... — прошептала она. — Ммм? — отозвался он, не прерывая ритма. — Я сейчас... — Я знаю, — сказал он. — Отпусти себя. Я с тобой. Она закрыла глаза и отпустила. Волна накрыла её — тёплая, долгая, пульсирующая в такт его движениям. Кэролайн замерла, выгибаясь в его руках, чувствуя, как он продолжает двигаться внутри неё, продлевая удовольствие, не давая ему угаснуть. Он продержал её на грани несколько мгновений, а потом — когда её тело уже обмякло, — позволил себе кончить, прижимая её к себе, уткнувшись лицом в её волосы. — Моя, — прошептал он. — Только моя. Навсегда. Они лежали в тишине, слыша только своё дыхание и стук сердец, которые бились в унисон. Кэролайн чувствовала, как его рука всё ещё лежит на её шее — не сжимая, просто касаясь. Как его дыхание постепенно выравнивается. Как его тело расслабляется рядом с ней. Она повернула голову и поцеловала его — нежно, благодарно. — Спасибо, — прошептала она. — За что? — спросил он. — За то, что ты есть, — ответила она. — За то, что я теперь здесь. Он улыбнулся, прижимая её к себе. — Спасибо, что ты приехала, — сказал он. — Что рискнула. — Не за что, — ответила она. — Я хотела этого. Хотела тебя. Они замолчали. Солнце уже поднялось высоко, и лучи пробивались сквозь шторы, оставляя на простынях золотые полосы. Это было утро. Их первое утро в новом доме. И оно было идеальным.