Когда открывается правда

Он звонил каждый вечер. Сначала она думала, что это импульс — минутная прихоть, желание продлить удовольствие. Клаус не был известен своей последовательностью. Он мог увлечься идеей, а потом бросить её на полпути, потому что появилось что-то более интересное — новый враг, новый заговор, новый город, который стоило завоевать. Но он звонил. Каждый вечер. Ровно в восемь по её времени — когда в Мистик Фоллс опускались сумерки, а в Новом Орлеане зажигались огни Французского Квартала. Она привыкла. Подходила к окну, садилась на подоконник, поджимала ноги и отвечала на третьем гудке — не раньше, чтобы не показаться слишком доступной, и не позже, чтобы он не подумал, что она его избегает. — Ты готовила? — спросил он как-то вечером. В её динамиках слышался далёкий джаз — кто-то играл на трубе в паре кварталов от его кабинета. — Откуда ты знаешь? — удивилась она. — И да, я делала лазанью. По маминому рецепту. — Я слышу, как ты помешиваешь соус, — ответил он с лёгкой усмешкой. — Ты пугаешь меня своей внимательностью. — Это профессиональное, — сказал он. — Слежка за врагами оттачивает навыки. Она засмеялась. Настоящим смехом, не тем вежливым, который приберегают для знакомых родителей. В такие моменты почти забывалось, кто он. Забывалась тысяча лет крови. Забывалась Кэтрин, забылся совет, забылись все войны, которые он вёл и которые ещё предстояли. Оставался мужчина на другом конце линии — хрипловатый, остроумный, иногда неловкий, как подросток, который не знает, о чём говорить с девушкой, но очень хочет ей понравиться. Она ловила себя на том, что ждёт этих звонков. Ждёт с утра. На лекциях по политологии, где профессор рассказывал о теории международных отношений, а она думала о том, что международные отношения — это про Клауса и всех остальных. На обеде с Еленой, когда подруга спрашивала, почему у неё такое лицо. — Какое лицо? — спросила Кэролайн, откусывая яблоко. — Влюблённое, — ответила Елена без обиняков. — Глупое-глупое влюблённое лицо. — Я не влюблена, — отрезала Кэролайн. — Я просто… разговариваю. — С кем? Кэролайн посмотрела на подругу. В глазах Елены был тот самый взгляд — понимающий, мягкий, почти материнский, который она носила с тех пор, как сама пережила слишком много потерь. — Ты не захочешь знать, — тихо сказала Кэролайн. Елена открыла рот — и закрыла. Потому что догадалась. И потому что знала: спорить с Кэролайн, когда та уже всё решила, бесполезно. — Будь осторожна, — только и сказала Елена. — Я всегда осторожна, — солгала Кэролайн. Она хотела спросить Елену о её собственных делах. О том, как у них с Дэймоном. Ещё несколько недель назад подруга хвасталась, что они счастливы, что у них всё наладилось, что она наконец-то сделала правильный выбор. Но сейчас Елена молчала. И в её молчании было что-то странное — какая-то отрешённость, которой раньше не было. Кэролайн не стала спрашивать. Решила, что подруга сама расскажет, когда будет готова. --- Через неделю Клаус впервые не позвонил в восемь. Кэролайн ждала. Сначала спокойно — «он просто занят, у него дела». Потом с нарастающим беспокойством — «может, что-то случилось». Потом с глухой обидой — «всё, достаточно, я не буду сидеть и ждать у телефона, как какая-то…». В половине одиннадцатого телефон завибрировал. — Прости, — сказал Клаус без приветствия. Голос звучал устало — не так, как после битвы, а так, как после долгих переговоров, которые ничего не решили. — Был совет старейшин. Они пытались меня убить. — Как прошло? — спросила она, удивляясь себе — тому, как спокойно это прозвучало. — Они потерпели неудачу, — ответил он, и в голосе проступила знакомая усмешка. — Теперь у меня на одного врага меньше, а у них — на одного лидера. — Ты убил его? — Я сделал то, что должен был. Кэролайн промолчала. В другой жизни она бы возмутилась — «как ты можешь так спокойно говорить об убийстве?», «ты чудовище», «люди не игрушки». Но эта жизнь наступила сейчас, и она вдруг поняла: она не хочет его судить. Не потому, что одобряла. А потому, что принимала. Целиком. Со всей его тысячелетней историей, которую нельзя переписать, — можно только принять или отвергнуть. — Кэролайн? — Он, кажется, ждал ответа. — Я здесь, — сказала она. — Просто думаю. — О чём? — О том, что, наверное, я схожу с ума, — ответила она честно. — Потому что сижу здесь, в своей безопасной комнате, и разговариваю с мужчиной, который только что рассказал мне об убийстве так, как другие рассказывают о пробках на дорогах. И мне не страшно. И мне не противно. И это пугает меня больше, чем любой твой враг. Тишина. Она слышала, как он дышит. Медленно. Глубоко. — Я не знаю, что тебе сказать, — произнёс он наконец. — Я не привык к… честности. Обычно люди лгут мне или боятся. Ты не делаешь ни того, ни другого. — Может, это потому, что я не очень умна? — попыталась пошутить она. — Нет, — ответил он серьёзно. — Это потому, что ты — единственная, кто видит во мне не только чудовище. Кэролайн закусила губу. — А что ещё я должна в тебе видеть? — Не знаю, — сказал он. — Возможно, ничего. Возможно, я хочу, чтобы ты увидела всё. И решила сама. Они не говорили об этом снова. Но что-то изменилось. Стало глубже. Тяжелее. Настоящее. --- Через несколько дней после того звонка Кэролайн застала Елену в её комнате. Подруга сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену. — Ты в порядке? — спросила Кэролайн, садясь рядом. — Я бросила Дэймона, — сказала Елена, не поворачивая головы. Голос звучал ровно, без эмоций. — Мы расстались. Кэролайн замерла. Она ждала чего угодно — ссоры, слёз, объяснений. Но не этого. — Что? — переспросила она. — Я поняла, что совершила ошибку, — сказала Елена. — Он не тот, кто мне нужен. Никогда не был. Кэролайн смотрела на подругу и не верила своим ушам. Ещё несколько недель назад Елена сияла. Она рассказывала, как Дэймон удивил её романтическим ужином, как они смеялись до утра, как она впервые почувствовала, что может быть по-настоящему счастлива. Кэролайн видела это. Она помнила, как горели глаза подруги, когда та говорила о Дэймоне. Как она улыбалась — той самой улыбкой, которую невозможно подделать. — Ты уверена? — осторожно спросила Кэролайн. — Ещё недавно вы были так счастливы… — Люди меняются, — ответила Елена, и в её голосе послышалось что-то странное. Какая-то нотка, которой Кэролайн не могла узнать. — И чувства меняются. — Но ты любила его, — сказала Кэролайн. — Я видела. Ты говорила, что это самое правильное, что с тобой случилось. — Я ошиблась, — отрезала Елена. Кэролайн замолчала. Она не знала, что сказать. Внутри неё боролись две силы: желание поддержать подругу и странное, тревожное чувство, что здесь что-то не так. Елена всегда была честной с ней. Всегда. Даже когда больно. Даже когда страшно. А сейчас она говорила так, будто читала чужой текст. Без эмоций. Без слёз. Без той уязвимости, которая всегда появлялась, когда речь заходила о Дэймоне. — Если тебе нужна будет помощь… — начала Кэролайн. — Я справлюсь, — перебила Елена. — Не волнуйся. Она улыбнулась — но улыбка вышла чужой. Кэролайн кивнула и вышла из комнаты, оставив подругу одну. В коридоре она остановилась, прислонилась к стене и закрыла глаза. «Что-то не так», — подумала она. Но что именно — понять не могла. --- — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы остановиться? — спросила Кэролайн Клауса во время одного из их вечерних разговоров. — В каком смысле? — В прямом. Перестать воевать. Перестать завоёвывать. Просто… жить. Без врагов. Без карт. Без планов на мировое господство. Он засмеялся — коротко, безрадостно. — Я пробовал, — сказал он. — В 1920-х. Сдал особняк в Чикаго, пил джин, слушал джаз и делал вид, что я — обычный человек. Это длилось три года. — И что случилось? — Мой отец нашёл меня, — ответил он просто. — Убил всех, кто был мне дорог. Сжёг клуб. Отрубил голову бармену, с которым я играл в покер по пятницам. — Пауза. — После этого я поклялся больше никогда не быть слабым. Никогда не позволять себе… обычной жизни. Кэролайн прикрыла глаза. В её воображении возникла картина: дымный зал, труба, играющая блюз, и мужчина в углу, который на три года поверил, что может быть счастлив. — Мне жаль, — сказала она. — Не за то, что ты сделал потом. А за то, что случилось с тобой тогда. — Ты единственная, кто это сказал, — ответил он тихо. — Все остальные говорят: «тебе не должно было быть жаль, ты чудовище». — Можно быть чудовищем, — сказала Кэролайн, — и всё равно заслуживать жалости. — Можно, — согласился он. — Но мало кто это понимает. Они замолчали. И в этом молчании было что-то большее, чем слова. — Кэролайн? — Мм? — Когда ты приедешь? Она открыла глаза. В комнате было темно, только луна светила в окно — холодная, серебряная, равнодушная к делам смертных и бессмертных. — Я не знаю, — ответила она. — Скоро. Может быть. — Может быть — это не ответ, — сказал он, и в его голосе проступила та самая сталь — не угрожающая, нет. Просящая. — Это единственный ответ, который у меня есть, — сказала она. Он помолчал. — Тогда я буду ждать. — Ты умеешь ждать? — С тобой, — сказал он, — я учусь. Она улыбнулась в темноту. — Спокойной ночи, Клаус. — Спокойной ночи, Кэролайн. Увидимся… когда ты будешь готова. Она повесила трубку, положила телефон на грудь — туда, где билось сердце — и закрыла глаза. «Увидимся». Это слово больше не звучало как угроза. Оно звучало как обещание. Но где-то в глубине души, рядом с теплом от его голоса, жило странное, холодное беспокойство. О Елене. О том, что она сказала. О том, как она это сказала. «Люди меняются», — повторила про себя Кэролайн. Но сама она в это не верила. Не так быстро. Не так безболезненно.