Когда открывается правда

Они всё ещё лежали в тесноте заднего сиденья, спутанные, тяжело дышащие. Лоб Клауса упирался в её плечо, его пальцы лениво чертили узоры на её обнажённом бедре. Кэролайн смотрела в потолок машины и пыталась собрать мысли в кучу. — Ну, — сказала она, голос сел от крика. — Думаю, теперь ты должен уйти. Тишина. Слишком долгая тишина. Клаус поднял голову. В полумраке салона его глаза блеснули жёлтым — на секунду, прежде чем снова стать человеческими. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Или в последний раз. — Нет, — сказал он просто. Кэролайн замерла. — Что значит «нет»? — Я передумал. — Он сел, нависая над ней, загораживая весь свет. Его голос звучал спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь, которую веками не могли согнуть армии и ведьмы. — Отпускать тебя. Сердце пропустило удар. Она оттолкнула его — скорее инстинктивно, чем с реальной силой. Села, натягивая остатки разорванной футболки на голые плечи. Её щёки горели — от стыда? От ярости? Или от того, что где-то глубоко внутри она хотела услышать именно это? — Ты не можешь так просто... — начала она, но он перебил. — Кэролайн. — Её имя в его устах прозвучало как приговор и как молитва одновременно. — Я прожил тысячу лет. Я убивал королей и соблазнял королев. Я строил империи и сжигал их дотла, потому что мне становилось скучно. Он подался ближе. Она отодвинулась — упёрлась спиной в дверь. Дальше некуда. — Но сейчас, — продолжил он, и его пальцы легли на её колено — не сжимая, просто касаясь, — я понял, что мне не всё равно. Настолько, что это пугает даже меня. — Ты пытаешься меня напугать? — Кэролайн вскинула подбородок. Светлая, добрая Кэролайн, которая всегда видела в чудовище то, что другие не замечали. Сейчас в её глазах плясало пламя — не страх, не гнев. Упрямство. — Я пытаюсь быть честным, — ответил Клаус. — Это тяжелее, чем ты думаешь. Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Ты хочешь сказать, что я — исключение? Что ради меня ты станешь хорошим? Бросишь свою семью? Перестанешь убивать? — Она покачала головой. — Мы оба знаем, что это неправда. — Я не стану хорошим, — согласился он легко, почти весело. — Но я могу быть другим. Рядом с тобой. — Разница есть? — Огромная. Он накрыл её руку своей — осторожно, как будто она была из стекла. Кэролайн не отдёрнула. Потому что не могла. Потому что его ладонь была тёплой, а внутри неё — внутри неё всё дрожало от желания поверить. — Ты не останешься, — сказала она тихо. — У тебя Новый Орлеан. Семья. Твои враги, твои интриги. А у меня — выпускной, эссе по истории и жизнь, в которой нет места тысячелетнему гибриду. — Ты права, — кивнул Клаус. И вдруг улыбнулся — той редкой, почти мальчишеской улыбкой, которая делала его похожим на человека. — Но Новый Орлеан никуда не денется. А ты... у тебя есть телефон. Кэролайн моргнула. — Ты предлагаешь мне переписку? Ты, великий и ужасный Никлаус Майклсон? — Я предлагаю не заканчивать то, что мы начали . — Он придвинулся ближе — медленно, давая ей время отодвинуться. Она не отодвинулась. — Я предлагаю рискнуть. — Ты опасен, — выдохнула она, и в этом «опасен» было всё: и предупреждение, и принятие. — Не для тебя, — ответил он так серьёзно, что у неё защемило сердце. — Никогда для тебя. Кэролайн молчала целую минуту. В машине было тихо — только их дыхание и далёкий шум леса. — Если ты сделаешь больно кому-то из моих друзей, — сказала она наконец, и голос её звучал твёрдо, — я сама вобью тебе осиновый кол. Понял? Клаус просиял — открыто, ярко, как будто она только что подарила ему мир. — Договорились, любовь моя. Он протянул руку. Она посмотрела на неё, потом на него — и улыбнулась. — Ты всё равно когда-нибудь меня достанешь. — Обещаю, — сказал Клаус, и в этом «обещаю» было обещание всего: века звонков, ссор, примирений, тайных встреч в мотелях и открыток из Нового Орлеана. Кэролайн вложила свою ладонь в его. И не отпустила. *** В комнату пробивался серый, нерешительный свет — тот, что бывает ранней осенью, когда небо ещё не решило, плакать ему или улыбаться. Кэролайн Форбс лежала на спине, раскинув руки в стороны, и смотрела в потолок. Она не спала — вампиры не спят, если только не притворяются очень убедительно. Но сейчас она не притворялась. Она думала. Тело всё ещё помнило. Каждое прикосновение — резкое, собственническое, жадное. Каждый звук — хриплый шёпот, сорвавшийся с его губ где-то на грани между рыком и молитвой. То, как его пальцы сжимали её бёдра, оставляя следы, которые уже исчезли — вампирская регенерация, великий дар и великое проклятие одновременно, потому что ей хотелось, чтобы хоть что-то осталось. Доказательство. Знак. Подтверждение того, что это действительно произошло. Она перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку. -Ты идиотка, Кэролайн Форбс, — глухо произнесла она в ткань. Она перечисляла факты. Холодно. Беспристрастно. Как на экзамене по истории. Факт первый: Никлаус Майклсон — гибрид, вампир и оборотень, проживший тысячу лет. Его руки по локоть в крови. Он пытал её друзей — не однажды, не дважды. Он угрожал её матери. Он разрушал жизни с такой лёгкостью, с какой другие люди заваривают чай. Факт второй: Прошлой ночью она сказала ему: «Возможно, я хочу, чтобы ты остался». Сказала первой. Сказала в лесу, под холодными звёздами, чувствуя, как ветер треплет волосы, а внутри разрывается что-то огромное — страх, надежда, стыд — всё вместе. Факт третий: После этого она позволила ему утащить себя в машину. Позволила разорвать одежду, прижать к кожаному сиденью, целовать так, будто он умирал от жажды, а она была единственным источником воды на тысячу миль вокруг. Она не просто позволила. Она хотела. Кричала. Впивалась ногтями в его спину, просила сильнее, и где-то глубоко внутри, в той первобытной части сознания, которая не ведает ни морали, ни сожалений, она была счастлива. Она подняла голову и посмотрела на тумбочку. Там лежал телефон — тёмный, безмолвный, равнодушный. Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного звонка. Она ждала. Не хотела себе в этом признаваться, но ждала. Каждую минуту этой бесконечной ночи. Каждый час серого утра. Ей казалось, что если бы он действительно имел в виду те слова — «я передумал, отпускать тебя», — то что-то сделал бы. Написал бы. Позвонил. Прислал бы чёртову открытку с аллигатором. Но ничего не было. — Конечно, — хмыкнула она, садясь на кровати. Её волосы спутались, футболка съехала с плеча. Она посмотрела на своё отражение в тёмном экране ноутбука — растрёпанная, с припухшими губами и глазами, в которых застыло что-то болезненное. — Сказал, что не отпустит, и сразу испарился. Классический Клаус. Она почти убедила себя, что ей всё равно. Почти.

***

Вечеринка в доме Сальваторе была затеяна Еленой. Кэролайн смотрела на подругу — на её улыбку, на её жесты, на то, как она держит бокал, — и не замечала ничего странного. Елена была Еленой. Живой. Настоящей. Дышащей. После всего, что случилось — после Джереми, после Бонни, после бесконечной череды потерь, — Кэролайн была просто рада видеть подругу счастливой. Музыка гремела из колонок, кто-то танцевал в гостиной, кто-то пил на веранде. Дом Сальваторе был полон людей — знакомых и незнакомых, вампиров и людей. Кэролайн стояла у стены с бокалом в руке. — Ты какая-то потерянная, — раздался голос рядом. Она обернулась. Елена стояла рядом, прищурившись, и смотрела на неё с лёгким любопытством. — Просто устала, — ответила Кэролайн. — Ты врёшь, — сказала Елена. — Я знаю тебя слишком долго. Что-то случилось. Кэролайн посмотрела на бокал в своей руке. — Я сделала кое-что, — сказала она тихо. — Глупое. Опасное. То, о чём, наверное, буду жалеть. — Расскажи, — Елена придвинулась ближе. Кэролайн не заметила ничего странного. Она смотрела в пустоту и собирала слова. — Это случилось в лесу. После того, как ты ушла. Я встретила Клауса. — Клауса? — переспросила Елена, и в её голосе послышалось удивление. — Я попросила его уйти. Не мучить Кэтрин. А он... он сказал, что уйдёт, если я скажу правду. Если я скажу, что хочу, чтобы он остался. — Кэролайн усмехнулась — горько, растерянно. — И я сказала. Я сказала, что, возможно, хочу, чтобы он остался. А потом... потом всё случилось. — Всё? — переспросила Елена. — Всё, — кивнула Кэролайн. — Мы... я не знаю, как это объяснить. Это было безумием. Он — безумие. Но я не могла остановиться. Не хотела. Она замолчала. Елена не сказала ни слова. Она просто смотрела на Кэролайн и молчала. — Ты не осуждаешь меня? — спросила Кэролайн. — Я та, кто любила Дэймона, когда он был чудовищем, — ответила Елена с лёгкой усмешкой. — У меня нет права осуждать. Кэролайн выдохнула. — Спасибо, — сказала она. — За что? — За то, что не говоришь, какая я идиотка. Елена улыбнулась. — Ты идиотка, — сказала она. — Но ты моя подруга. И я никому не позволю тебя судить. Они не заметили, как в дверях гостиной появился Стефан. Он не хотел подслушивать. Он просто искал Елену. И услышал. Клаус. Лес. Всё. Стефан замер на пороге, его лицо осталось непроницаемым — веками он учился скрывать эмоции. Но внутри что-то кольнуло. Не ревность. Не злость. Что-то другое. Он не осуждал Кэролайн. У него не было на это права — после всего, что он сделал, после всех жизней, которые разрушил. Но он не понимал. Клаус был врагом. Клаус убивал их друзей, угрожал их семьям, манипулировал, предавал. И Кэролайн — добрая, светлая Кэролайн, которая всегда видела в людях лучшее — выбрала его. «Почему?» — хотел спросить Стефан. Но не спросил. Он отступил в тень и вышел на веранду, оставив девушек одних. Позже, когда вечеринка закончилась и гости разошлись, Стефан нашёл Кэролайн на крыльце. Она сидела на ступенях, обхватив колени руками, и смотрела на звёзды. — Ты слышал, — сказала она, не оборачиваясь. — Слышал, — ответил он, садясь рядом. — И не ушёл. — Я хотел понять. Она повернула к нему голову. В её глазах была усталость — не та, которая проходит после сна, а та, которая остаётся навсегда. — И понял? Стефан молчал. Ветер шевелил его волосы. — Нет, — признался он. — Я не понимаю, как можно хотеть того, кто причинил столько боли. Но я не осуждаю тебя. У меня нет на это права. — Спасибо, — тихо сказала Кэролайн. — За что? — За то, что не читаешь нотации. Стефан усмехнулся — грустно, едва заметно. — Я читал нотации всю свою жизнь. Они никого не изменили. Даже меня. Он помолчал. — Ты его любишь? — спросил он. Кэролайн долго смотрела в темноту. — Я не знаю, — ответила она. — Но я хочу узнать. И это, наверное, самое страшное. Стефан кивнул. — Тогда удачи, — сказал он. — Она тебе понадобится. Они сидели в тишине, и Кэролайн думала о том, что сказала Елене. О том, что сделала. О том, кто она теперь. Она не знала ответов. Но знала одно: она не жалела. И это, наверное, было самым страшным.