Спаси меня от самой себя

Месяцы, проведённые в Поместье Бабочки, медленно, но верно творили чудо с Мацумото Эри. Под неусыпной заботой Шинобу Кочо и терпеливых помощниц, её тело, когда-то истощённое до предела и покрытое ранами, начало восстанавливаться. Исчезли синяки, старые шрамы побледнели, и её хрупкое, худощавое тело стало приобретать здоровые очертания, хотя и оставалось по-детски маленьким, примерно на 12 лет, как её и оценивали. Теперь она выглядела не как измученный призрак, а как нежный, но всё ещё очень ранимый росток. Её истинная внешность, скрытая под слоем грязи, крови и страданий, наконец-то раскрылась. У Эри было овальное, деликатное лицо, большие глаза, что теперь, освободившись от постоянного ужаса, приобрели глубокий, необычный оттенок — они были бледно-сиреневыми, почти прозрачными, словно горный туман, окрашенный на рассвете. Но самым поразительным были её волосы. Они были необычайного, чистого серебристого цвета, почти белые, но с едва уловимым мерцанием, словно сотканные из лунного света. Этот цвет был не просто красивой чертой; он был визуальным маркером её дара, отличая её от обычных людей и делая её присутствие столь уникальным. Не было сомнений, что именно эта необычная пигментация и связанная с ней особенность крови были тем "маяком", что привлекал демонов. По-прежнему молчаливая, Эри училась общаться без слов. Она позволяла девочкам ухаживать за собой, больше не дрожала от каждого прикосновения, а иногда даже медленно тянулась к руке Аой или Канао, ища успокоения. Но самой большой её опорой оставался Гию Томиока. Он не разговаривал с ней больше, чем было абсолютно необходимо, не проявлял явных эмоций. Но Эри чувствовала его. Чувствовала, как его холодная, отстранённая аура была единственным местом, где она могла найти истинный покой. Его спокойное дыхание, его неподвижная поза — всё это создавало для неё ощущение нерушимой безопасности. Когда Гию возвращался с миссий, она чувствовала это раньше, чем кто-либо другой. Напряжение, что нарастало в её теле в его отсутствие, спадало. Её плечи расслаблялись, а тревога отступала. Иногда она вставала со своего футона и шла высматривать Гию. Она могла смотреть на него часами, изучая его профиль, его движения. Он был её безмолвным якорем в бушующем море её травмированного сознания. Иногда, когда он уходил, она цеплялась за край его хаори, не пытаясь его удержать, а лишь показывая свой страх перед расставанием. И он, без слов, мог на мгновение задержаться, позволяя ей ощутить своё присутствие, прежде чем уйти. После того драматичного нападения демона и первого крика Эри, Шинобу Кочо углубилась в исследования её крови. Её научный азарт был смешан с беспокойством. Ночи напролёт она проводила в лаборатории Поместья, используя все свои знания и доступные инструменты. Результаты были ошеломляющими и тревожными. Кровь Эри содержала некий нестабильный компонент, не похожий ни на один из известных ей. Этот компонент был смертелен для демонов: он мгновенно разрушал их клетки, вызывал мучительную агонию и быструю деградацию. Но в то же время, он был невероятно притягательным для них, действуя как мощнейший феромон или наркотик. Именно поэтому демоны так неистово реагировали на её запах и искали её. Шинобу также обнаружила, что этот же компонент был опасен и для человеческого организма, включая саму Эри. В малых дозах он вызывал слабость, головокружение и постоянную усталость, объясняя её изначальное истощение и медленное восстановление. При прямом контакте, например, если кровь Эри попадала в рану или на слизистые, она могла вызывать сыпь, отёки и даже временную потерю сознания у обычных людей. Это означало, что Эри была не только приманкой для демонов, но и неосознанной угрозой для окружающих, что ещё больше усиливало её изоляцию и трагедию. Её "дар" оказался проклятием, медленно истощающим её саму. Шинобу доложила об этом Гию. Его лицо оставалось невозмутимым, но её слова, должно быть, лишь укрепили его решимость защитить Эри. Девушка была не просто жертвой; она была уникальным феноменом, живым оружием, которое необходимо было оберегать любой ценой. Получив столь важную информацию, Шинобу решила, что настало время для более прямого подхода. Ей нужно было понять Эри не только как медицинский случай, но и как личность, которая, возможно, хранит ключ к разгадке своей уникальной способности. Шинобу Кочо присела рядом с футоном, где лежала Эри. В руках она держала альбом для рисования и несколько ярких карандашей. Ее обычная, почти приклеенная улыбка сейчас была чуть мягче, а в глазах читалось глубокое, внимательное сочувствие. — Эри-чан, — начала Шинобу, ее голос был тихим и успокаивающим, как шелест бабочкиных крыльев. — Мне нужно кое-что понять. О тебе. О том, почему... — она запнулась, подбирая слова, чтобы не напугать девочку, — почему демоны так сильно реагируют на тебя. Эри слушала. Ее большие, необычные глаза цвета бледной сирени были устремлены на Шинобу — Я знаю, что ты пережила ужасные вещи, — продолжила Шинобу, ее взгляд скользнул по серебристым волосам Эри, что сейчас, вымытые и расчесанные, мерцали в свете утреннего солнца. — И твои волосы… их цвет… твоя кровь… всё это связано с силой, которая живёт внутри тебя. Силой, которая опасна. Для демонов. И для тебя самой, если её не понять. Я хочу помочь тебе. Понять эту силу. Чтобы она не вредила тебе. И чтобы ты могла жить в безопасности. Шинобу медленно протянула ей альбом и карандаши. — Если ты не можешь говорить, может быть, ты можешь показать мне? Что-то, что ты помнишь. Что-то, что ты чувствуешь. Эри посмотрела на альбом, затем на цветные карандаши, потом снова на Шинобу. В ее глазах читалась внутренняя борьба. Голос. Рисунок. Что выбрать? Ей так давно не приходилось выбирать. Слова были такими чужими, словно застряли в горле. Но и рисовать… она не знала, как передать весь тот ужас, что заперт внутри. Ее тонкие, почти прозрачные пальцы медленно, нерешительно потянулись. Она взяла один из карандашей — угольно-черный. Ее взгляд все еще метался между карандашом и лицом Шинобу, словно она пыталась принять решение. Что она должна сделать? Рассказать ужас словами, что так долго были заперты, или выразить его на бумаге? В ней боролись страх и отчаянное желание быть понятой. Она крепко сжала карандаш, но ее рука оставалась неподвижной, зависнув над чистым листом бумаги.