Исповедь сожженных влюбленных

      Однажды вечером зима застряла в горле Хантэра вместе с приторным запахом чужих дорогих духов, вкусом рождественского пирога с брусникой и собственной темно-бордовой рубашкой под черным костюмом. Планеты сошли с ума — иначе объяснить появление Ли на первом в его жизни «тихом аукционе» было просто невозможно.       И все же шатен оставался среди гостей. Расположившись у барной стойки, Хантэр от скуки считал подходящих за напитками людей и одновременно подслушивал. Потому что Кэвин Уайт мелькал где-то в далеке, но подходить к нему шатен пока не собирался.             — Просто невероятно, — причитала, обращаясь к одному из мужчин, какая-то женщина с противными духами. — Его родители были самыми добрыми людьми из всех моих знакомых. И все же то, что они не заставили своего сына стать бессмертным, было абсолютной глупостью с их стороны.             — Вы так считаете? — поддерживали чужую болтавню окружающие.             — Ну конечно! — не успокаивалась женщина. — Кто в своем уме откажется от вечной жизни, красоты и молодости? Сейчас быть бессмертным значит являться одним из участников самого элитного закрытого общества. Сами подумайте, бессмертны даже Его Превосходительство и госпожа Фискал! Я уже говорила это и повторюсь снова: то, что Кэвин Уайт не бессмертный, не смогут исправить даже эти его благотворительные вечера-аукционы.             — Эй, мадам, Вы сказали, что бессмертие дарит вечную красоту и молодость, — мстя за отвлекающие от наблюдений духи, вмешался в чужой разговор Хантэр. — Но что-то я не вижу, чтобы Вам оно помогло.       Задыхаясь от чужой наглости, женщина, быстро узнав в шатене сына Логана Ли, бросила что-то вроде «да кто этого паршивца воспитывал!» и поспешила затеряться среди гостей. А Хантэр наконец смог продолжить наблюдение, больше не отвлекаясь на резкие запахи.       Блондин в не очень дорогом, но со вкусом выбранном костюме ходил между людьми и, перебрасываясь с ними фразами, явно с целью поблагодарить за появление на ужине, изредка успевал откусить часть какого-нибудь десерта. Уже долгое время наблюдающий за Кэвином Ли знал, что эти перекусы были единственной едой парня за весь ужин. И пока многие из гостей набивали свои и без того никогда не голодающие животы, Уайт ел меньше кошки.       Это злило, вызывало вопросы, но ответы на них найти не удавалось. «Охраняющий» барную стойку Хантэр не мог понять, как что-то такое светлое как Кэвин вообще выживало и даже оставалось незапятнанным в этом мире. Это казалось ошибкой, потому что так быть не могло.       Свобода живущих в Нью-Йорке людей была пародием на утопию. Депрессия не являлась проблемой, ведь радость продавалась на окраинах по самым низким ценам в виде белого порошка и разноцветных таблеток. Следовательно, можно было радоваться до тех пор, пока это не станет невыносимым.       Честность умирала ежедневно — ее мучительно убивали на улицах, полных продавцов, свисающих проводов и формальдегида. Горькая правда разбавлялась искусственным подсластителем — ложью, и покоилась в бесконечном храме из небоскребов, внутри которых шел ливень из денег.       В очередной раз осознав происходящее, Хантэр поморщился. Его никогда не волновали вопросы вроде «что вы оставите людям из будущего?», потому что шатен верил в правило «каждый сам за себя». Но Ли знал, что если бы здесь была Доминика, то в ее на первый взгляд верных системе медовых глазах можно было бы прочитать несогласие.       Адэрли не выбирала бы слова и не старалась бы быть нежной. Она бы приказала открыть глаза шире и смотреть как, злясь и пожирая тени прохожих, приближается парад ужаса в честь Священной инквизиции, парад безумия в честь инквизиторов и фискалов. В этом шествии благосклонность Грэя Мерфи стала бы смертельной дозой для общества. Улицы наполнились бы мертвыми, бриллианты бы продали, а смысл утонул бы в лужах крови, пока золотая молодежь вроде Хантэра курила бы на очередной модной террасе.       И все это началось в один из четвергов, когда впервые сожгли «ведьму» — это и была точка невозврата.       Похожие размышления мелькали и в глазах теперь стоящей в стороне Даниэль. Закутываясь в свою белую шубу поверх полупрозрачного лонгслива, блондинка прятала руки в карманах своих широких темных брюк, и лишь иногда дарила оглядывающемуся на нее Кэвину поддерживающую улыбку.       Со стороны Уайт и Хейз были похожи на разлученных в детстве брата и сестру. Оба со светлыми волосами, оба с мягкими чертами лица… только вот в глазах Дани был целый лес или долларовые купюры, а в глазах Кэвина был необъяснимый покой, похожий на тот, когда на небе исчезают все звезды, и даже легкие заполняет темнота.       Мешала только стоящая рядом с принцессой «вампиров» Моррис. Не скрывая надписи «всегда кусайте руку, которая не кормит» на своей футболке под кожаной курткой, брюнетка с взлохмаченными, словно шерсть у уличной собаки, волосами отпугивала от Хейз всех, кого только могла. А блондинка, видимо давно привыкнув к чужому поведению, по кусочкам отковыривала серебряной вилкой на своей тарелке брусничный пирог и иногда размышляла вслух:             — Кэвин отлично справляется, правда. Многие люди собираются здесь для вида, чтобы произвести хорошее впечатление на общественность, но, к сожалению, они никогда не поймут Уайта. Ведь то, что делает человека добрым, любящим и мягким — это не слабость, а след боли, которую он пережил. Другая сторона такого человека не менее сильная, чем его свет. Поэтому не стоит принимать доброту и самоконтроль таких людей как должное: зверь внутри них спит, а не умер.       И слышащий это Ли знал, что согласен с Дани. Кэвин пытался исцелить их хронически больной мир, да и вообще заслуживал большего, чем быть просто использованным для получения информации об охотниках. «Он заслуживает лучшего», — думал Хантэр, и это был отличный способ сказать, что Уайт не стоит того, чтобы шатен старался стать лучше ради него.       Словно почувствовав мысли Ли и наконец заметив его присутствие, Моррис оскалилась в улыбке, посмотрев шатену в глаза. И Хантэр невольно вздрогнул, потому что когда так делала Эмили, это означало начало войны.       Брюнетка с жесткими и черными словно краска волосами знала, что ее называют стервой, но предпочитала принимать это с чувством восторга. И каждый, кто был знаком с ней, знал, что она «злая наемница с тенью насмешки в улыбке, способная при желании изменить мир».       Однако Ли менять мир не хотелось. Его вполне устраивало «бессмертие», паршивая выпивка, ведь напиться качественным алкоголем было слишком сложно, и удушающая ненависть в глазах Доминики. Поэтому когда Моррис была направилась к Хантэру, чтобы «поприветствовать» его в своем стиле, то шатен почувствовал внезапную благодарность перед перехватившей свою подругу Даниэль.       Вежливо оттащив Эмили на безопасное растояние от Ли, Хейз выцепила взглядом в толпе откуда-то взявшегося Грэя Мерфи и вместе с ним снова затерялась среди людей, на этот раз окончательно. А Хантэр, отвлекшийся со слежки на агрессивно настроенную Моррис, только сейчас заметил витающий вокруг приятный аромат карамели.       Пытаясь найти источник обволакивающего запаха, шатен повернулся, тут же сталкиваясь с чужими карими глазами, смотрящими на него снизу вверх. Это были те самые карие глаза — похожие на кофе по утрам, шоколад в полдник и какао в обед. В этом цвете мешалось все давно забытое, а именно что-то из далекого детства, когда волновало только обещанное мороженое и палочки корицы. Это была поздняя осень и сырое после дождя дерево, внезапное расползающееся по венам тепло и чувство дома.       Карие глаза парня напротив словно обещали страстные ночи и поддерживающие объятия. И для Ли это было так приятно, что аж тошно.             — Меня зовут Кэвин Уайт, — с мягкой улыбкой сообщил блондин, протягивая Хантэру руку. — Мы не знакомы, но я много слышал о твоей семье, поэтому был приятно удивлен, когда увидел твое имя в списке гостей сегодня.             — Вечеринка отстой, — быстро сообразив, что представляться из вежливости нет смысла, когда о тебе уже читали в досье, произнес Ли, так и не ответив на рукопожатие.             — Может потому что это благотворительный вечер? — слегка наклонив голову в бок и убрав протянутую руку, словно ничего не случилось, по-прежнему мягко поинтересовался Уайт, но шатен не ответил ему.       Пораженный эффектом, что производили на него чужие глаза, Хантэр стоял, рассматривая правильные черты лица парня напротив. Блондин, заметив это, поспешил уточнить:             — Все в порядке?..             — Твои глаза… — вырвалось у Ли прежде, чем он успел прикусить свой по-змеиному разрезанный язык. Но теперь, когда Кэвин смотрел на него с волнением, отступать было поздно.             — Что с ними? — слегка обеспокоенно спросил блондин.             — Они не как у людей, — желая поскорее закрыть эту тему, нехотя отозвался Хантэр. — Скорее как у испуганного фарами автомобиля олененка.       Это сравнение было далеко не единственным поселившимся в голове шатена в этот вечер. Ли знал, что мог бы сказать больше, знал, что мог бы быть честнее… Но воспоминания из прошлого накрывали волной, и вот Хантэр был уже не на благотворительном вечере, а в машине своих родителей в одну из самых холодных зим.       В тот вечер Логан Ли сбил олененка. Выбежав на трассу, животное с широко расскрытыми глазами смотрело на свет несущейся в его сторону смерти. Замерев и не понимая, откуда идет опасность, олененок продолжал стоять на месте, но за эти доли секунды Хантэр успел запомнить в чужом образе все: напряженные мышцы, резкие движения и сбившееся дыхание.       Как потом объяснили шатену взрослые, это была ошибка эволюции: в дикой природе замирание иногда спасало от хищников, но среди людей становилось фатальным. И все же Ли не мог забыть размазанные по дороге еще теплые на морозе кишки. От них шел пар, и, окрасив ближайший снег в ярко-кровавые пятна, то, что осталось от животного, теперь создавало уродливую в своей жестокости картину, на которую шатен не мог не смотреть.       Хуже в тот день была разве что его собственная маленькая рука, намертво вцепившаяся в одежду Киоко, и ее не менее холодная, чем воздух на улице, реакция.             — Красивое было создание, — не обращая внимание на своего испуганного сына, равнодушно произнесла японка, без особого интереса рассматривая испачканную кусками мяса и крови дорогу. — Жаль, что оно не знало свое место.       Эта фраза отпечаталась в подсознании Хантэра словно выжженная раскаленным металлом на коже. И пока Уайт ошибочно принимал это за комплимент, сам шатен не был уверен, что чувствует по этому поводу.       Ясно было только одно: стоящий напротив блондин очаровательно краснел, отводя взгляд в сторону из-за неловкости, а Ли постепенно понимал причину довольной ухмылки отправившего его сюда Форда: Кэвину нравились парни.       Хантэру хотелось послать Криса матом, но его не было рядом. Вместо него напротив стоял мило краснеющий Уайт, и шатен, уже начиная винить в своих мыслях выпитый алкоголь, думал о том, что если бы Кэвин был девушкой, то определенно бы его заинтересовал.       Но Уайт был парнем, а Ли должен был в скором времени жениться на Доминике, ради которой он на это все и пошел. И это решало многое.       Хантэр знал, что должен был использовать блондина, переступив через свою гомофобию. Знал, что должен был не дать Крису повода для издевок и напомнить Адэрли о том, что он, шатен, может быть полезен и без помощи своих родителей.       Поэтому, стараясь забыть карамель, которой наверняка уже пропахла его одежда, и чужие затягивающие в себя карие глаза, Ли достал из кармана банковский чек и, подписав его спрятанной во внутреннем кармане пиджака ручкой, протянул Кэвину:             — Банк выделит на благотворительность столько, сколько напишешь на этой бумажке. Но если я узнаю, что кто-то из гостей смог переплюнуть мое пожертвование, то создам проблемы и тебе, и им, — со всей серьезностью пообещал Хантэр.             — Его Превосходительство уже пожертвовал серьезную сумму… — аккуратно предупредил Уайт. — Очень серьезную сумму. Уверен, что хочешь сделать это пожертвование?             — Слушай, я в душе не ебу, куда уйдут эти деньги. Но я хочу обойти Мерфи, так что дорисуй к его сумме еще два нуля от моего имени.             — Я могу как-нибудь тебя за это отблагодарить? — по-прежнему удивленный чужой шедростью, спросил Кэвин.             — Да, — сразу же отозвался Хантэр. — Позови меня на такую отстойную «вечеринку» еще.       И Уайт мягко улыбнулся, обещая.