Исповедь сожженных влюбленных

      Самовнушение было вязким, приторно-сладким, вызывающим зависимость. Оно першило в горле Доминики, поднимаясь через глотку редкими эмоциями, и провоцировало сухой кашель, пришедший то ли вместе с виноградными сигаретами, то ли вместе с Моррис. И пока на мокром черном асфальте и ступеньках спрятанного во дворах каменного здания гнили растоптанные цветы, а лица девушек покалывал моросящий в темноте дождь, Адэрли курила, чувствуя теплое дыхание Эмили на своей щеке.             — Забавно, что ты не любишь сорванные цветы, Микки, — криво усмехалась брюнетка, иногда выразительно опуская взгляд с медового цвета глаз напротив на раскиданные под ногами лепестки. — Некоторые люди измеряют в количестве букетов любовь, а ты воротишь от них нос словно от горы трупов.       Продолжая что-то мурлыкать Адэрли в шею, Эмили мешалась с запахом выдыхаемых девушкой сигарет. Объемная кожаная куртка терлась о такой же чужой плащ, когда брюнетка с грязно-голубым цветом глаз подкрадывалась ближе, темные брюки Доминики и широкие джинсы Моррис мокли под дождем. Темно-синяя надпись «спасите лошадь, оседлав ковбоя» на футболке брюнетки теперь мелькала где-то на уровне водолазки и длинного тонкого шарфа Адэрли, а в голове До невовремя, словно на экране старого телевизора, появлялись воспоминания. И в них праздничные фейерверки всегда заглушались пощечинами.       Коллеги Доминики из Священной инквизиции любили мечтать. Они рассуждали о том, как закончится эра «охотников» и Организации, строили планы на выходные и в принципе жили, пока Адэрли выполняла приказы. Мечтали и те, кого допрашивала в закрытых комнатах Священной инквизиции брюнетка: они молили своего лже-Бога о смерти, но тот молчал, потому что был нем изначально, и потому что все сказанные им слова «ведьмы» придумали себе сами.       Доминика же не мечтала, потому что не верила в наступление будущего.       Ее короткие тревожные сны чаще всего сменяла бессонница — огромный звездный вихрь, вырастающий из груди Адэрли и превращающий ее из человека в космический элемент, которому отдых не нужен. Жизнь До всегда возвращала брюнетку в прошлое и, путешествуя по воспоминаниям, ноги девушки, словно у повешенной, никогда не касались земли.       Сначала всегда была откуда-то взявшаяся кукла: однажды в детстве Адэрли нашла ее в поместье и, не собираясь делиться таким сокровищем, спрятала игрушки в декоративном саду своей матери, замаскировав листьями чужие зеленые глаза. Но яркий свет глаз куклы проникал сквозь растения, поэтому Доминике пришлось их ей выколоть.       Потом всегда вспоминались родители, унесшие игрушку в качестве доказательства «странности» До какому-то знакомому врачу. В его частной клинике всегда пахло антисептиком, и после каждой встречи Адэрли хотелось содрать с себя этот запах вместе с кожей.             — Скажи мне, милая До, ты на что-то злишься? — спрашивал врач сердито смотрящего на него ребенка. — Может быть ты обижена или тебе не хватает родительского тепла?             — Глупости, доктор, — успокаивал свою жену и заодно врача опаздывающий на встречу по работе мужчина. — Наверняка нашей дочери просто было любопытно, что находится внутри куклы.       Но доктор, не веря, качал головой, и его сочувствующий взгляд всегда был адресован прижавшейся к матери на диване маленькой девочке. И Адэрли ненавидела его за эту необоснованную жалость.       Доминику просто воспитывали. Ее предупреждали, что родители не любят, когда она плачет, что родители не любят ее, когда Адэрли делает что-то неправильно или не слушается. Поэтому когда брюнетка нарушала правила, на ее коже расцветали могильно-зеленые и темно-фиолетовые синяки.       Ее родители никогда не оставляли перманентные следы: ни шрамов, ни переломов. Но поверх старых синяков вскоре расцветали новые — за неправильное мнение, за невовремя поднятый с пола взгляд, за слезы. Потому что даже ребенок должен был служить на благо семьи и всего человечества.       А в подсознании «милой До» по-прежнему что-то пульсировало, гнило заживо и разрасталось. Только оно ходило не по полу, как это делали ее родители, а по черепной коробке.       Подарком на совершеннолетие стало внезапное осознание, что Адэрли не может, не имеет права жить. И с тех пор сон больше не приходил к Доминике для того, чтобы успокоить ее исколотое холодом сердце, позволив опустить окостеневшие как у куклы веки. Вместо этого бессонница подкладывала брюнетке под подушку воспоминания. И самым ярким из них было первое секретное поручение на должности фискала.       Брюнетка до сих пор помнила, как в тот день было холодно. Она стояла на десятом этаже полузаброшенного здания и наблюдала за тем, как милиционеры внизу обводят мелом трупы убитых ей людей. Они накрывали их белоснежными простынями, записывали что-то в свои блокноты, курили дешевые сигареты и наконец уезжали в сторону дующего ветра, возможно рассчитывая найти там Доминику.       Просто всем знакомым девушке людям было бы лучше, не встретить они ее, Адэрли.       Но жизнь брюнетки по-прежнему была ее собственной проблемой и напоминала аккуратно расчерченный план: ни шага в сторону, никакого беспорядка в чувствах и мыслях. Поэтому в итоге До оказалась в идеальной, но абсолютно безвоздушной камере, где любая эмоция — это сбой.       И все же Мерфи был прав, хоть никогда и не говорил об этом: идеальный механизм начинал ломаться, и причиной тому была одна криво усмехающаяся брюнетка, с которой Доминика познакомилась на работе. Просто однажды Моррис появилась на службе девушки вместе с Даниэль, и с тех пор приход принцессы Нью-Йорка перестал быть таким утомительным.       Однако сейчас Адэрли словно смотрела сквозь пальцы на руины собственных амбиций и обрывала почти все оставшиеся с людьми связи. Только с Эмили она почему-то так сделать не могла. Привязанность Доминики к голубоглазой брюнетке была сплошной полевой полынью — такой же горькой и сдирающей с рук кожу, если пытаться выдрать ее из себя. Она сросталась с телом Адэрли в безумной мутации, своего рода извращенном симбиозе, и прорываясь из сердца вверх, сквозь мышцы и позвоночник, росла прямо в непроглядной темноте.       Эмили ее не любила, и Доминика различала это чувство лучше, чем какое-либо еще. Да Моррис и не обязана была это делать. Просто почему-то ее взгляд был глубокий и холодный, как горное озеро, она одевалась во все черное, словно хотела ассоциироваться со словом «ночь», и ее чувства к Адэрли были не намного теплее, чем погода в Санкт-Петербурге.       С точки зрения Доминики, Моррис наверняка была привязана к Хейз. И время шло, а Адэрли снова была той, кто пытается стать идеальным, пока человек, для которого она это делает, выбирает другого, неидеального.       Но попытки возненавидеть брюнетку не приносили успеха. Поэтому с каждой их встречей До продолжала привязываться, и вместе с тем панически боялась тех чувств, что прорастали у нее в груди.             — Хейз сегодня снова одна? — подавив кашель от собственного сигаретного дыма, безразлично уточнила Адэрли. — Не боишься оставлять принцессу Нью-Йорка одну? В конце концов, она без тебя беспомощна.             — Ты ее недооцениваешь, Микки, — продолжала ласково мурлыкать Эмили в чужую шею. — Да и к тому же, за ней наверняка присматривает Фантом.       Очередной вопрос без ответа на тему «кому принадлежит эта кличка?» утонул в безжизненном поцелуе, оставленном на холодной щеке Доминики.             — То есть тебя вообще не ебет, как там поживает твой жених?       Мужской раздраженный голос разрезал тишину безлюдного переулка, заставляя девушек нехотя отстраниться друг от друга. Теперь они стояли немного дальше, чем раньше, но рука Эмили все еще притягивала к себе Адэрли за талию, пока их лица находились на слишком близком для дружбы расстоянии. А под светом мигающего фонаря стоял отравляемый безразличием своей невесты парень.       В серо-черных джинсах, шубе поверх черной водолазки и тяжелой обуви, в переулке стоял с ненавистью вглядывающийся в очертания девушек шатен. Его серые глаза щурились, разрезанный на змеиный манер язык продолжал шептать какие-то маты, а мелкие шрамы на лице от потасовок были почти незаметны на светлой коже. Это был Хантэр — один из «вампиров», сын известного политика Логана Ли и его жены Киóко.       Формально шатен владел центральным банком, но на самом деле все было намного проще: всю работу за него выполняли люди Логана, пока сам Хантэр был обыкновенной золотой молодежью. Единственной пользой для семьи от парня был политический союз с Доминикой — помолвка, заключенная их родителями с детства. Но Ли ненавидел «игру» Адэрли в фискала, а брюнетка ненавидела его самого.             — Неужели твоя «работа» на сегодня уже закончилась, и поэтому ты решил потревожить Микки? — с мрачной угрозой спросила Эмили.       Хантэр в ответ на это скривился так, что пластырь на его разбитом носу едва заметно сместился в сторону. Просто шатен и его периодически местами разбитое лицо были не разделимы также, как Адэрли и ее виноградные сигареты, как Эмили и ее полопавшиеся в глазах сосуды… Как Моррис и Даниэль.             — Работают те, у кого нет денег, сука, — выплюнул медленно приближающийся к девушкам шатен. — И работают они обычно на меня и Адэрли.       Моррис, услышав это, язвительно оскалилась. Она была умной, с рождения острозубой, но вряд ли счастливой. Увидев ее силуэт в полумраке коридоров Священной инквизиции, люди спешили перекреститься, боясь дать Эмили подорвать их устаревшие убеждения. Она портила своим бледным лицом дни бессмертных вроде Хантэра, не беспокоясь о том, что они скажут или подумают.       Просто люди боялись брюнетку также, как одичавшие стаи собак боялись огня, и это не было совпадением.       А Доминике нравилась Моррис за то, что в ее больнично-стерильном мире наконец появлялась сущность разрушения, которая без колебаний уничтожала все порядки на своем пути. Просто выбор Эмили на тему «кому испортить жизнь» был своего рода безграничен, и все, что она делала, люди помечали как стихийное бедствие.             — Адэрли ждут мои и ее родители, — Ли нагло ухмыльнулся, зная, что этот аргумент подействует на докуривающую сигарету девушку лучше любых уговоров. — Нужно согласовать дату свадьбы, ты ведь об этом помнишь, милая?             — Тогда нам очень повезло, что Микки ненавидит всех ваших и своих родственников, а также тебя. Тем более, тема для разговора все равно скучнее некуда.             — И что?             — Она никуда не поедет, пока не захочет того сама.             — Повтори, блять, — прорычал шатен.             — Не понимаешь? — с наигранным сочувствием протянула Эмили. — Погоди, я тебе сейчас все объясню на пальцах. Видишь средний?       Опешив от чужой наглости, Хантэр ловил ртом воздух, вцепившись взглядом в нецензурный жест одной из девушек. Но, быстро прийдя в себя, с угрозой произнес:             — Эй, Адэрли, я ведь не говорил твоим родителям о том, что ты меня игнорируешь. И про Моррис они ничего не знают… Но, как думаешь, как долго продлится ваше общение и твоя работа фискала в случае, если им расскажет об этом не просто кто-нибудь, а я?       Эта была обнаженная угроза. Прекрасно зная, что родители Доминики скорее заставят брюнетку бросить работу, чем позволят их браку с Хантэром не состояться, Ли использовал это для контроля чужих эмоций и иногда для того, чтобы выводить девушку из себя.       Спокойной втянув в себя последние глотки дыма, Адэрли почувствовала на языке горечь и бросила сигарету на землю, к цветам, прямо в лужу. Почему-то в последнее время у всех было право на эмоции Доминики, кроме ее самой.       Хантэр мог делать что угодно: угрожать, шантажировать или издеваться. Но ничего из этого никогда не довело бы брюнетку до слез или просьб так с ней не обращаться, она сама себе этого не позволила бы.       Не проронив ни слова, Адэрли выпуталась из объятий Эмили и, обернувшись, чтобы посмотреть на нее, всего раз, пошла рядом с уходящим в сторону стоянки для машин Хантэром. Оставшись наедине со своим припаркованным во дворах мотоциклом, Моррис слышала, как Ли рассказывает брюнетке о своих достижениях, а та молчит, даже не думая восхищаться.       Просто подаренные шатеном Доминике машины никогда не были искренним извинением, и вся их жизнь была как жевательная резинка: сначала горькая, а потом, в лучшем случае, просто безвкусная.