Исповедь сожженных влюбленных

      Слезы, скатившиеся по щекам на губы Дани, были со вкусом разочарования в самой себе. Сделанная из ткани и фетра маска прижималась к лицу блондинки, пока люди в Салеме носили похожие: этот район безопаснее всего было посещать именно в масках, в которых здесь ходили все. И у Хейз вдруг оказалась маска Арлекино.       Черная ткань подчеркивала немного дьявольское происхождение образа, потому что в истории Арлекино никогда не был просто шутом. Он был архетипом хаоса и игры — фигурой, которая нарушала порядок, но делала это с детской непосредственностью.       А в Салеме толпами ходили люди. Задевая принцессу Нью-Йорка плечами, потому что не видя ее лицо, местные отшатывались от нее как от проклятой, с раздражением, заметным даже из-под маски, еще какое-то время вглядываясь в чужую потертую куртку, белую майку с надписью «есть много вариантов того, как разочаровать свою семью» и совсем не по-осеннему короткие джинсовые шорты черного цвета. Потому что даже в «местной» одежде Даниэль все равно была здесь чужой. Но, сбежав после «разговора» с родителями из Бруклина, ей больше некуда было идти.       Проснувшись сегодня рано утром, когда небо (словно сцена, подготовленная специально для матери блондинки) горело красным, синим и желтым цветом, Хейз вдруг поняла, что происходящее в ее жизни было своего рода безумием. И что его было бы неплохо запить текилового цвета рассветом, медленно двигаясь под слова «я хочу танцевать одна, потому что мне это нужно, и я не буду слушать сердце, иначе мне придется от него избавиться».       Но жизнь у Даниэль была только одна. В ней она чувствовала свободу тогда, когда никого не было рядом и когда никто не знал о ее существовании. Но вместо этого Хейз продолжала просыпаться рано утром из-за яркого неба: оно разрушало ее по понедельникам и разрешало воскреснуть только в пятницу. Тогда на выходных продолжались тихо играемые на фоне песни и надеваемые солнцезащитные очки в дождь. Просто с тех пор, как блондинка прославилась, она больше не видела смысла жить.             — Блять, ты меня вообще слышал? — раздалось в стороне, и Дани немного замедлилась, прислушиваясь. — Я тебе говорила, что сегодня в клубе «Размышления вслух» выступает Морена, и я скорее сдохну, чем пропущу это.       Всем, что помнила про это имя подслушивающая чужой слишком громкий разговор блондинка, была глава из книги про славянскую мифологию, которую подарила ей Эмили. Там «Мореной» или «Морой» называли богиню смерти и мрака. Ее образ чаще всего ассоциировался с затмением разума, невидимостью или мороком — то есть с тем, что застилало глаза и сбивало с пути, уводя в иллюзию или кошмар.             — И что? — спросил у первого голоса второй. — Она всегда поет в Салеме.             — Вот именно, она поет /только/ в Салеме, — став заметно тише, отозвался первый. — Я не знаю, когда окажусь здесь в следующий раз, поэтому просто обязана послушать хотя бы один из ее каверов сегодня!       Где-то в стороне послышалось громкое чертыхание. Даже не оборачиваясь на говорящих, Хейз догадалась, что первый голос схватил за руку второго и потащил ко входу в ближайшем здании, над которым горела неоновая вывеска «Размышления вслух». И зачем-то без цели бродящая блондинка пошла следом за ними.       Внутри был обычный клуб. Проскользнув мимо проигнорировавшей ее охраны, Даниэль убедилась в этом сразу же, как только оказалась возле барной стойки, откуда открывался лучший вид на помещение. Здесь был привычный, разъедаемый разноцветным неоном полумрак, сцена для выступления и место под ней для толпы. На фоне в ожидании скорого выступления играла музыка «для разогрева», и лица в масках шумели так, что Даниэль едва услышала обратившегося к ней бармена:             — Что будете заказывать? — спросил парень по другую ссторону барной стойки.             — Вишневую колу, пожалуйста, — присаживаясь на один из высоких стульев, ответила Хейз.       Несмотря на то, что рядом не было вечно напоминающей об этом Моррис, Дани помнила, что вечер означал прием прописанных лекарств, и даже побег в самый опасный из районов не был поводом отменить это расписание.       Поэтому, дождавшись заказа, блондинка незаметно высыпала на свою ладонь таблетку и проглатила ее, запив коллой. В то же мгновение весь неон перебежал на сцену, и возле микрофона появилась она.       Девушка, называемая Мореной, была ростом с Дани и заодно с огромные колонки, на которых играл минус песни. Она, накинув на свои криво отрезанные фиолетовые волосы капюшон болотно-серого цвета худи, цеплялась острыми (напоминающими когти) ногтями за микрофон, и ее серые джинсы определенно таскались бы по полу, если бы не черные ботинки на огромной платформе.             — «Отец говорит, я ни на что не гожусь, мама утверждает, что это у меня от него. Сошедшая с ума сестра думает, что я дерусь, а брат говорит, что это у меня в генах».       Морена пела хриплым голосом, который наверняка довели до такого состояния сигареты, но Хейз волновало вовсе не это. По-прежнему сидя за барной стойкой, блондинка завороженно смотрела в чужие расширенные зрачки огромных покрасневших глаз и видела слегка потекшую из-за пота, блестящими капелями выступившую на раскрасневшемся лице, подводку.       Певица была на один глаз слепа. И только теперь Даниэль понимала причину чужого псевдонима: Морена, выступающая в Салеме, тоже не видела свет, потому что жила среди мрака и забвения. А еще она не различала добро или зло и просто выполняла свою функцию — пела.             — «О, а ты разве не хочешь? А ты разве не хочешь навести на кого-нибудь пистолет? Но вместо этого мы красим глаза подводкой и блестящими тенями. Ночью жизнь всегда прекрасна, улицы полны неона и страсти. Здесь есть подростки и девочки из Сохо, и от них тебе хочется кричать. Но они становятся падшими, как суперзвезды, и только с некоторыми из них все будет в порядке».       Яркие и длинные волосы Морены осыпались по ее плечам волнами. Чужие пальцы все сильнее сжимали микрофон, а по клубу продолжала расплываться музыка:             — «Солнце светит ему в глаза, но он не шевелится и не отворачивается. На автоответчике есть сообщения, но они будут проигнорированы. Утро понедельника, просто отвратительное утро и самый неудачный день для встречи! Но скоро раздадутся выстрелы, и позже вечером я услышу об этом на канале BBC».             — Эй, йо, красотка, таких как ты на районе не водится.             — Ты че, с Манхэттена?       Большая потная ладонь легла на плечо Хейз, настойчиво сжимая. Но Даниэль не поворачивалась в сторону обращавшихся к ней мужчин в масках и молчала, потому что знала этот акцент: на нем разговаривали в Салеме, и он был не известен ей самой. Ответить означало показать, что Дани не местная. Но тогда в этом клубе она сразу же стала бы «добычей». А Эмили, разговаривающая на этом акценте почти как носительница, была права: это был язык, на котором говорили существа, матерью которых являлась смерть.             — Эй, кукла, ты че, глухая? — блондинка, снова промолчав, лишь сжала губы в тонкую полоску, стараясь не заскулить от боли, когда пальцы на ее плече вдруг сжались в разы сильнее, чем раньше. — Я с тобой разговариваю. Так что не строй из себя королеву, мы тут все равны.       А Хейз снова поморщилась, но теперь не из-за боли. Просто в ее списке «хуже всего на свете» между предательством и сельдереем были скучные и навязчивые мужчины. А ведь скучные и навязчивые мужчины — это десятый круг ада, старый плацкарт, гильотина, заставка «новости недели». Даниэль даже на пачках сигарет таких бы печатала.             — Прошу прощения, но сегодня у меня нет сил делать вид, что вы мне нравитесь.             — Йо, да она ж из центра, — отозвался один из стоящих в стороне парней. — Может ну ее? А то проблем потом еще будет…             — Ну так а мы-то не в центре, кретин, — отозвался тот, кто по-прежнему держал девушку за плечо. — Ну что, красотка, покажешь нам, что в твоих карманах?       Устало вздохнув, Хейз вывернула карманы своей верхней одежды наизнанку. На пол сразу же посыпалось несколько конфет, жвачка, парочка смятых купюр и какое-то старое полуржавое кольцо, найденное Дани в одном из переулков Нью-Йорка.             — Слабоватый улов для куклы из центра, — подняв и покрутив в пальцах кольцо, прохрипел главный парень. — Где же ты прячешь все остальное, типа ключей от квартиры или дорогущей тачки своего папочки?             — Если бы я приехала сюда на машине, ее бы разобрали на части еще в дороге, не думаете? — устало огрызнулась Даниэль.             — Йо, эта сука кусается!             — Значит нужно обломать ей зубы.       Внезапно рука парня медленно, без разрешения, начала опускаться с чужого плеча ниже, на талию, и еще ниже, пока блондинка молча прожигала «гостя» взглядом исподлобья.             — Братан, да ты прав! — взревел кто-то из парней рядом. — Вдруг она прячет ключи у себя под одеждой?             — Тогда нам придется раздеть ее догола, но найти их.       Бармен, словно услышав чужое предложение, отошел еще как можно дальше, а хмуро смотрящая на него Даниэль вдруг подумала, что не удивилась бы, если бы наводчиком оказался именно он. Потому что попасться с «центральным» акцентом на заказе напитка было действительно глупо.             — Ну что, красотка, так и продолжишь прятать от нас все самое ценное? Или просто хочешь, чтобы мы тебе помогли? Так не стесняйся, мы добрые, поможем и отпустим. Только сначала на тебя полюбуемся.       Кто-то из стоящих за спиной блондинки потянулся к ее волосам, видимо намереваясь схватить их. Но Даниэль дернулась, выныривая из-под чужой хватки, и все вдруг стало в разы хуже: теперь на полу лежала ее маска Арлекино.             — Йо, это же принцесса вампиров…             — Та самая, что на билбордах?..             — Да зуб даю! Всегда мечтал ее трахнуть.             — А в жизни она еще красивее, чем на фото.       Но Хейз больше не слышала. Она только видела, как маска хрустнула под ногой одного из парней и сломалась, больше явно не способная скрыть ее лицо. Эмили снова не было рядом, музыка продолжала звучать, хотя блондинка ее больше не слышала, но теперь весь клуб смотрел только на нее.             — Эй, все, смотрите, кто пожаловал! — заорал кто-то из толпы. — Сама принцесса вампиров в Салеме! Чем, блять, обязаны, Ваше Высочество?             — Она здесь без телохранителя?             — Тупая сука. Она подписала себе смертный приговор.       Но глубже всех голосов в подсознание впитывался голос раздавившего маску парня:             — Люди, сделавшие тебя символом, превратили в норму убийство таких как мы. Нам даже не нужно быть охотниками, чтобы сдохнуть на центральной площади Нью-Йорка: достаточно всего лишь родиться здесь, в Салеме. Ты ведь понятия не имеешь, что с нами делают Адэрли, Мерфи и остальные в подвалах здания Священной инквизиции. Мы умираем просто за то, что родились не в том месте, а ты живешь как символ бессмертия и лжи. Но те, кто видят жестокость и не ищут возмездия, принцесса, всегда платят за свое равнодушие. Страдания, что мы тебе подарим, смягчат твою вину за бездействие ранее, и только тогда ты сполна заплатишь за свидетельство чужой боли.       В глазах окруживших девушку людей субтитрами мелькало слово «возмездие». Они считали, что ее смерть подарит им свободу, но Хейз знала наверняка, что за ее телом сюда придут люди из Священной инквизиции во главе с Грэем Мерфи, и тогда все, кто был в этом клубе сегодня, тоже умрут. Но скажи Даниэль это, и ее бы все равно никто не послушал.       А она сожалела только об одном: о том, что так и не успела найти и поблагодарить спасшего ей жизнь охотника.       Известность, по мнению родителей блондинки, должна была стать для Дани щитом. Они предполагали, что это заставит «ведьм» бояться ее, что к Хейз будут пропускать только проверенных людей, поэтому второго покушения не будет. Но все, как обычно, пошло не по плану, и теперь девушка догадывалась, что действительно умрет, пока ужас смерти впивался ей в голову своими когтистыми птичьими лапами.       Люди в клубе наступали, заставляя Даниэль словно загнанное животное медленно пятиться в сторону сцены, на которой по-прежнему стояла и теперь смотрела только на нее Морена. С каждой ступенькой под сценой собиралась толпа, глотающая ненависть как обрывки фраз создателя Организации. И пусть даже Хейз снова возвышалась над ними, ей было некуда бежать.       Поэтому, остановившись у края сцены и чувствуя за своей спиной только пустоту и несколько метров железных конструкций, Дани раскинула руки в стороны и шагнула назад.       Мысли о том, что ее смерть должна выглядеть хоть немного случайно для того, чтобы окружившие ее люди могли жить дальше, мешались с холодным воздухом, который блондинка разрезала собой. Она падала, и ветер ускорялся, словно омывая тело Хейз холодной водой. Потому что в отличие от человека, загнанный в угол зверь все равно сражался бы до последнего.       Но вместо острых железных балок, которые должны были проткнуть тело Дани и оставить ее висеть, как сломавшуюся куклу, блондинка вдруг почувствовала чужие мозолистые руки. Кто-то, словив ее после падения, теперь быстрым шагом нес Хейз в неизвестном направлении, подальше от штурмующей сцену толпы, но девушка не сопротивлялась, потому что это был он.       Парень с огненно-рыжими волосами, тонкими губами и янтарного цвета глазами прижимал Даниэль к своей скрытой под футболкой груди как самое хрупкое сокровище. Положив голову на чужое плечо и обхватив шею парня руками, Хейз чувствовала, как от светлой кожи с веснушками на лице и шрамами на теле пахнет костром. И когда потусторонний взгляд чужих сощуренных глаз вдруг опустился на Дани, свет вдруг погас, а девушку охватило испепеляющее желание увидеть его лицо.       Но теперь они пробирались к коридорам для сотрудников к выходу, пока за их спиной по-прежнему звучал минус музыки и слышался шум драки. И только Хейз, почувствовав, что ей больше не угрожает опасность, закрыла глаза, позволив себе слиться с теплом чужого тела.                               * * *       Блондинка проснулась совсем не скоро, но внезапно, давясь запахом сигаретного дыма. Серое одеяло под ней послужило спасательной маской, и Дани прижала его к своему лицу с такой силой, что теперь едва могла дышать. А рядом в неизвестной гостинной за столом сидела и, закинув ноги на стол, курила Морена.             — Ого, а Майкл был прав, ты живучая, — покачиваясь на стуле и запивая сигареты чаем с огромным количеством сахара, произнесла певица.             — Майкл? — не поняла Хейз, но после, вспомнив, что Морена была одной из людей на сцене, спросила: — Вы хотите меня убить?             — И почему в наши дни всем так не терпится сдохнуть? — задумчиво протянула девушка с фиолетовыми волосами, доставая из кармана своей вчерашней одежды со сцены чупа-чупс и окуная его в чай. — Поверь, детка, если бы я или Майкл хотели, чтобы ты была мертва, то просто оставили бы тебя на растерзание в Салеме.             — А где мы сейчас? — наблюдая за тем, как чужая конфета тает в очень странном чае, уточнила Дани.             — Тебе это знать необязательно, — наконец засунув чупа-чупс себе в рот, поучительно отозвалась Морена. — Только помни, что твоего спасителя зовут Майкл Хилл, а я Мона Бэйтс, Мора или Морена, и вчера именно я выключила для вас свет.       Файлы не складывались и не сходились. Лежа на чужом разложенном диване, служащим постелью, Хейз мечтала только об одном — снова поговорить со своим спасителем. Но вместо этого девушка с фиолетовыми волосами перед ней натянуто-мило улыбалась, покручивая в свободной от чупа-чупса руке шипованный кастет. И почему-то блондинка была уверена, что в случае необходимости он оставит свой след на ее лице.             — Внимательно послушай то, что я тебе скажу, радость, — не сводя с Даниэль пристального взгляда, начала Бэйтс. — Вчера я и Майкл, то есть два охотника из Салема, спасли тебе жизнь. И если ты думаешь, что сможешь после этого просто так уйти, то ошибаешься.             — Если вы оба охотники, — прервала ее Хейз, — значит вам все же нужна моя голова?             — Ты меня вообще слушаешь, нет? — недовольно скривилась Мона. — Сказала же, что ты не сдохнешь. Но будешь нам должна.             — Ты рассказала мне, что вы охотники. Почему?             — Чтобы ты не думала, как все из центра, что в Салеме есть только зло. Зло вообще много где есть, но существуют и люди вроде меня и Майкла, которые прибегают к насилию только при необходимости.       Задумавшись на несколько секунд, Хейз попробовала задать интересующие ее вопросы снова:             — Твоя работа рок-певицей — просто прикрытие?             — Ага.             — И ты живешь вместе с Майклом?             — Нет, но по дружбе помогаю ему скрываться.             — Скрываться от инквизиторов?             — Не только.             — У тебя красивый макияж и ногти.             — Хочешь спросить про мой слепой глаз и «когти», подлиза? — догадалась Бэйтс. — Здесь нет ничего интересного. Я полностью слепа на левый глаз из-за тромба, с которым вовремя не разобралась. Поэтому крашу глаза подводкой так, что они оказываются в центре двух черных кругов. Это выглядит жутковато и нравится мне. А длинные острые ногти я использую на работе охотником, поэтому если они ломаются, то следующим ломается шея у того, кто их сломал.             — Не запугивай ее, — послышался хрипловатый голос из коридора.       На пороге в гостиную стоял рыжеволосый парень с пакетами, рвущимися от количества еды. Увидев это Мона страдальчески взвыла, напомнив блондинке Эмили, и издевательски поинтересовалась:             — Ты что, ограбил продуктовый магазин?             — Ей надо что-нибудь поесть, а у нас из еды был только заплесневевший кусок хлеба, — проворчал парень.             — И что ты собрался из этого готовить, гений, если пик наших с тобой кулинарных способностей это бутерброд с сыром и колбасой?       Хилл на пороге невольно уставился на пакеты в своих руках, и, заметив чужую неловкость, Даниэль не смогла сдержать мягкую подбадривающую улыбку.       Просто Майкл не мог быть охотником, известная в Салеме певица не должна была оказаться наемной убийцей, а Хейз на чужие вопросы вроде «Я же увижу тебя снова?» почему-то по-прежнему отвечала своими изображениями на билбордах.       И все же теперь Дани догадывалась, что Хилл всегда следил за ней, готовый появиться в тот момент, когда блондинке будет угрожать опасность. Но вместо страха из-за постоянной слежки парня хотелось назвать ангелом-хранителем.       Наблюдая за чужой перепалкой со скрипучего дивана, Хейз невольно думала о том, что если бы весь мир делился на волков и овец, то она сама была бы лисой. Потому что быть лисой означало быть тем, кто бродит среди волков, слушая их темные песни, и тем, кто обитал рядом с собаками, познав их преданность. К овцам Хейз приходила бы как утешение или голос, обещающий покой и тепло. Она проводила бы их сквозь ночные тени, и когда после они поднимали глаза, ища ее силуэт, то девушки бы уже рядом не было — лишь ветер в кронах деревьев и следы, тающие в утренней росе.       А Майкл среди волков и овец был бы собакой пастуха: защитой для овец, но родственником для волков.       Воспользовавшись тем, что Мона и Майкл ушли на кухню, Даниэль поднялась с дивана и подошла к столу, за которым раньше сидела Бэйтс и на котором теперь лежала пачка его сигарет и одна черная ручка. Взяв их в свои руки, блондинка аккуратным почерком вывела на пачке сигарет фразу «Спасибо за спасение вчера и тогда, ангел-хранитель».       Оставив это письмо, Хейз сбежала, не желая обременять своих спасателей еще больше. Потому что догадывалась — узнай о ней в их квартире кто-нибудь из чужих, и за двумя охотниками, спасших принцессу вампиров, начал бы охотиться весь Салем.       Всем, что осталось от Даниэль в чужой квартире, была исписанная текстом упаковка сигарет и мысли нашедшего ее Майкла о собственной сломанности.       Тело Хилла всегда было безмолвно, и он знал, что не мог быть любим. Просыпаясь утром, Майкл был не уверен, что доживет до конца дня. Он считал себя воспалившимся старым шрамом, но она помнила его несвойственную ребенку смелость пойти против целой системы и палитру цветов, которые просто нужно было рассмотреть внутри Майкла.       Потому что Даниэль всегда была и оставалась солнцем, а Хилл — сложным человеком.