Пауза между балладами

Оксенфуртская Академия, ноябрь 1252 года Сад свободных искусств располагался у южного дворика Академии и стараниями всей поэтическо-музыкальной братии Оксенфурта назывался просто и незамысловато — Лягушатником. И коль уж в споре кто кого определяет — человек место, или место человека, философы до сих пор не нашли золотой середины, а, если уж быть до конца честными — они ее и не искали, то и название это никого не обижало. Недоучки, прожигатели жизни и прочие бесполезные эстеты, любившие развести дискуссии о прекрасном вместо того, чтобы удариться в нечто фундаментальное и незыблемое, чудным образом уживались здесь под старыми липами с себе подобными и, в общем-то, никому не мешали. Каменные скамьи в Лягушатнике были исцарапаны цитатами из Овидия, неприличными символами и витиеватыми посланиями будущим поколениям. Здесь никогда не было тихо: сад утопал в рифмах, стонах струн под пьяными пальцами, жаркой полемике о смыслах. Каждый второй предлагал оппоненту сразиться в поэтической дуэли, которая, по своему обыкновению, неизменно заканчивалась потасовкой между жрецами рифм и властителями верлибров. Из открытых окон верхних этажей Академии доносились обрывки лекций. Порой профессор теологии заклинал студентов именем Вечного Огня прекратить сквернословие, а иной раз в форточку вылетал и чей-то бездарный разорванный конспект. Посреди всего этого хаоса, чудом дотянувший до третьего курса, прямо на траве в тени деревьев привычно восседал виконт де Леттенхоф в дублете цвета красного вина и немыслимом желтом колпаке с пером. Лютня, которую он обычно обнимал, словно женский стан, сегодня покоилась рядом — в редком молчании. Юлиан лениво перебирал пальцами ее струны, но звука не извлекал, скорее томился от ожидания, в незнании, чем себя занять. Сапоги его видали лучшие дни, с пуговиц дублета давно слезла позолота, но он упрямо не замечал этого. Как не замечал и пятна от вчерашнего вина на рукаве, и того, что перо на колпаке давно пора сменить — оно облысело и теперь, куцое, нелепо торчало набок. Эта осень застала двадцатилетнего Юлиана эмоционально-растрепанным и душевно-изможденным от очередной влюбленности. На сей раз это была дочь туссентского барона Гедвига фон Брайс — особа, посещавшая курсы для благородных девиц при Академии дважды в неделю. Она носила платья с завышенной талией и писала пикантные стихи, которые, правда, никому не давала прочесть. Кроме приглянувшегося ей забавного лютниста. В довесок к Гедвиге почему-то прилагался еще один южный вельможа, только что поступивший на кафедру сверхъестественных явлений по имени Этьен. Была ли между ними какая-то особая договоренность быть неразлучными, или Юлиан это себе нафантазировал в своей излюбленной манере все приукрашивать, но к Этьену он относился настороженно. Тот был худощав и мрачен, носил камзол из дорогой парчи темно-василькового цвета, а длинные светлые волосы небрежно подвязывал чем придется — лентой, льняным шпагатом для свитков, а то бывало и подкалывал их эгретом в форме лаврового листа. К ревностным флюидам Юлиана Этьен относился с иронией: чаще всего он сопровождал Гедвигу до Лягушатника, а сам удалялся в библиотеку, но иногда все же составлял им компанию, сидя рядом, погруженный в кипу каких-то затейливых свитков. Гедвига щебетала про Туссент, про то, как скучает по мадам Лефевр, у которой с юных лет училась манерам, делилась красочностью рыцарских турниров и искушенностью местной богемы. Ее отец прибыл в Реданию послом, а саму Гедвигу, девицу на выданье, сразу же определил в Академию для обмена опытом с дамами севера. — Это так сейчас называют смотрины перед дипломатическим браком, дорогая? — насмешливо уточнял Юлиан, поддразнивая девушку. — Вы хам и мучитель, де Леттенхоф! — кокетливо отзывалась Гедвига, однако и не отрицая данного факта. Юлиан был настолько очарован, что мысли о собственном титуле вгоняли его в тоску. Ему, вечному скитальцу и вольнодумцу, уж точно никогда не сыскать себе даже крошечного местечка рядом с понятием «выгодный» брак. С другой стороны, и вся жизнь еще была впереди, а сердце Юлиана не имело привычки захлопываться навсегда при малейшем намеке на «любовь». Он будто был влюблен во всех и ни в кого одновременно. Просто в разные периоды его жизни находился кто-то особенный, вот и все. Тем не менее, последние месяцы виконта де Леттенхофа в Оксенфурте проходили именно так — его самоощущение бросало на волнах от полного восторга до скрипучего, как старый башмак, сожаления. Он ждал появления Гедвиги и одновременно мечтал, чтобы она, наконец, не пришла к нему. И вот уже две недели кряду она, действительно, куда-то исчезла. На занятиях ее не было, местные девицы пожимали плечами, а профессора настойчиво рекомендовали Юлиану сдать хотя бы один зачет, вместо того, чтобы волочиться за юбками благопристойных дам. Юлиан, несомненно, игнорировал такие заурядные советы, но и находить в себе силы верно и преданно ждать леди фон Брайс на «их» месте становилось все сложнее. К примеру, вчера он соблазнился приглашением местных поэтов устроить загул сильно раньше отбоя, наплевав на занятия, и вспомнил про Гедвигу за пару мгновений до того, как сомкнул свои хмельные осоловелые очи в совершенно чужих объятиях. Угрюмого долговязого мальчишки — вечного спутника Гедвиги, к слову, тоже в академии не видели. Юлиан заметил за собой желание сделать сегодняшнее ожидание своей пассии последним, или почти последним — он еще не решил. Поэтому и сидел в раздумьях, то ли наслаждаясь, то ли изнемогая от одиночества. Но именно сегодня… Этьен вдруг явился один. Он сразу разглядел Юлиана среди толпы Лягушатника и, без промедлений, поспешил подойти. Юлиан же, приосанившись скорее от неожиданности, вдруг засомневался, что перед ним предстал семнадцатилетний юноша, которого он тайно недолюбливал все эти месяцы. Этьен выглядел старше, измотанней и мрачнее обычного. Он нес в руках свой скомканный камзол, рубаха, чуть измятая у горловины, пропиталась влагой, словно он очень долго бежал. Юлиану вдруг почудилось, что Этьен нереален. Странное абстрактное чувство дежавю сковало его. Сердце вдруг забилось сильнее, в тревоге. А что, если беда с Гедвигой? И тот увез ее в Туссент, к родне? Или она подверглась неизлечимой хвори, и ее отправили в здравницу? Этьен, видимо, заметил все эти говорящие гримасы, и при всей своей серьезности иронично окинул взглядом колпак знакомого, вместо приветствия сказав: — Ты в нем похож на цветок. — Что, прости? — Юлиан удивленно покосился на него, и все его мрачные думы осыпались трухой, сменившись привычным перманентным раздражением. — Твой колпак, — невозмутимо пояснил Этьен. — Ты похож в нем на лютик. По которому проехался реданский катафракт, но он выстоял. — Ты вроде куда-то шел? — недружелюбно поинтересовался Юлиан, демонстративно покрутив головой. — И где Гедди? Этьен опустился рядом с ним на траву и уже без малейшей тени иронии попросил внимательно его послушать. — Так вот, Лютик, сегодня восьмое ноября пятьдесят второго года. Запомни этот день. Юлиан оторопело моргнул. — До…пустим? И что? — Ровно через десять лет ты должен оказаться в Бругге, слышишь? Ты должен оказаться в трактире «Последний грош» и встретить там одну девушку. — Я не… — ошалело произнес Юлиан, но Этьен резко прервал его. — У меня мало времени! Из смятого в руках камзола он достал старую обтянутую потрескавшейся кожей книгу. Воровато озираясь, он кивком головы показал на нее. — Я ее украл. Украл, чтобы ты ее сохранил. Я знаю судьбу этой книги ровно до шестьдесят второго года. Дальше петля замыкается. — Какая петля, что ты несешь? — Юлиан, в руки которого уже всунули книгу вместе с красным камзолом, пытался хоть что-то понять. — Это вы с Гедди так шутите, да? Очень смешно! Эй, Гедвига, выходи! Твой приятель все-таки не с актерского курса, ты же в курсе, дорогая? Этьен с силой зажал юноше рот. Его рука оказалась ужасающе ледяной. — Ты можешь не горланить? — он злобно зашипел на поэта. — Гедвигу засватают за Визимира Реданского. Отпусти и забудь. — Ага, а я присуну Анне-Генриетте! — не удержался от смеха Юлиан. — Иди-ка проспись, Этьен, или как там тебя? Этьен же не реагировал. Он держался руками за землю и пальцами судорожно комкал слегка пожелтевшую траву. Лицо его посерело и обрело какое-то мученическое выражение. — Мне пора, Лютик, — из последних сил произнес он. — Через десять лет все произойдет так, как я сказал. Но ты должен сохранить книгу. Не слушая ответных речей разъяренного поэта, Этьен помчался к калитке Южного сада и практически растворился в воздухе. — Вот же чудила… — прошептал Юлиан, нехотя подхватил с травы камзол с фолиантом внутри и медленно побрел к общежитиям. В тот вечер он напился до беспамятства и совершенно выкинул из головы этот странный разговор. В пятьдесят четвертом Юлиан, успев побыть преподавателем на своей кафедре, покинул Оксенфуртскую академию, забрав с собой оттуда лишь лютню, старый фолиант с красным камзолом и прозвище Лютик.

***

Туссент, конец октября 1252 года Это всегда было их тайным местом для исповеди. Белый утёс, который каждый почему-то называл по-своему: кто — мёртвым, кто — ведьминым, а иные и вовсе говаривали, будто это логово утопцев, и обходили его стороной даже днём. На самом деле правда была куда менее мистической — хотя без колдовства здесь всё же не обошлось. На самом краю Белого утёса раскинула свои пышные ветви огромная ива. Её корни тянулись вниз, к заводи, прямо сквозь скалистую почву. Порой, глядя на их мощь и силу, у Руни захватывало дух. Это она позаботилась о том, чтобы место принадлежало только им с братом. Ей было всего восемь лет, когда Руни выскребла на коре могучего дерева тайный знак. Этьену тогда было десять. Дар надринга в нём так и не пробудился. Они часто сидели под ивой и бесконечно долго обсуждали свою такую странную, но захватывающую жизнь, избегая лишь одной, очень больной для Этьена темы. Он не видел рун и, очевидно, не обладал никакими способностями к их созданию. Зная его страдания, Руни, как могла, поддерживала брата. Бывало, она касалась его плеча и повторяла, словно молитву: — Дар снизойдёт до тебя. Верь в это так же, как верю я. Этьен всегда прижимался к её ладони и благодарно прикрывал глаза, пытаясь почувствовать силу надринга. Но в его душе крепла и другая эмоция. Когда ему почти исполнилось семнадцать, Этьен отбыл в Оксенфурт, сославшись на уговоры подруги детства разделить с ней прелесть студенческой жизни. Принятие себя давалось ему нелегко, он даже осмелился поступить на кафедру сверхъестественных явлений, надеясь найти для себя хоть какие-то ответы. Но ощущение приближающейся катастрофы не оставляло его, и он, словно зверь в капкане, еле как сдерживался от желания отгрызть себе лапу и вернуться в родное поместье. Поводом сделать это стало письмо из дома с призывом посетить обряд посвящения Руни в семейное наследие. Этим ритуалом дар надринга обоих родителей переходил дочери, и с того момента она обретала полное могущество. Не будь Этьен лишен его от рождения, родовые знания перешли бы им обоим. К тому же, его подруга, Гедвига, сообщила о том, что в ее жизни наметились значительные перемены, и в Академии она, вероятнее всего, появляться перестанет. Поэтому Этьен, превозмогая сомнения и страхи, решил ненадолго вернуться домой. Перед обрядом инициации, когда Руни исполнилось пятнадцать, она нашла его под той самой ивой — и взгляд Этьена всерьёз напугал её. Его покрасневшие глаза были полны чистой, почти неприкрытой боли. — Зачем ты здесь? — сухо спросил он, отвернувшись и наскоро стерев рукавом влагу со щёк. Руни неуверенно протянула руку, но его плечо раздражённо дёрнулось. — Я здесь, потому что ты здесь. Мой любимый брат приехал из Оксенфурта ради меня. Где же мне еще быть? — Я сейчас не могу говорить, прости. Не могу, — Этьен хмуро смотрел себе под ноги. Девушка мягко села на траву и запрокинула голову: тёплый закатный свет делал ивовые листья почти прозрачными. Она зажмурилась и вздохнула. — Ты всегда желал этот дар, а я… — она усмехнулась. — Я отношусь к нему слишком легкомысленно. Ты же знаешь, моя страсть — в другом. — Мечи и лошади? — буркнул Этьен, слабо улыбнувшись. Озорной огонек промелькнул в ее глазах, но быстро потух, сменившись необъяснимой тоской: — Есть что-то большее, там, где-то, — она кивнула вдаль. — И оно зовёт меня. Я знаю, что этот путь будет непростым, опасным… И пусть я сейчас скажу противоречивую вещь, но послушай. Я смогу защитить себя и без этого дара. Он мне не нужен. Зато тебе… — Мне он неподвластен, Селли, — отрезал Этьен, печально взглянув на нее. — И тебе нельзя из жалости ко мне пренебрегать им. Недооценивать его суть, лишь бы мне не было больно. Это наследие нашего рода, и тебе необходимо с гордостью его принять и передать следующим поколениям. А я… Я все равно им не овладею. Мы перепробовали всё. — Нет, не всё, Ти, — Руни замялась, подыскивая слова. — Мы совершенно точно сделали не всё. Я тут нашла кое-что… Не спрашивай, где. Не спрашивай, зачем. Как бы это сказать… Я услышала его зов. У Этьена побелело лицо. Он резко повернулся к сестре, словно надеясь, что ослышался. — Мы не обращались к тёмной стороне, Ти. — Ты о том, чем тебе строго-настрого запретили интересоваться? Об этом? Руни стыдливо опустила глаза. — Если запрет столь велик, зачем было хранить эти рукописи? — Это не наше с тобой дело! Если отец сохранил их, значит так и должно было быть. — Ты даже не представляешь, что я прочла! История нашего рода не так уж и безоблачна, Этьен! Юноша только сильнее нахмурился, но протестовать не стал. Лишь едва повёл подбородком, сдавшись. — И что же ты вычитала? Руни таинственно улыбнулась и ловко вытянула из сапога какой-то сверток. Судя по цвету и состоянию бумаги — достаточно древний для того, чтобы с ним так небрежно обращались. — Селли, ты серьезно? — в голосе Этьена послышалась вековая усталость, хотя ему и двадцати-то не было. — Очередные байки из склепа. — Терпение, братец! Ты будешь… Как это слово? — она нарочито медленно пощелкала пальцами у него перед носом. — Изумруд? Изувер? Ах, да! Вспомнила. Изумлен! Ты будешь изумлен. — Да что ты говоришь… — Этьен привычно отреагировал на извечные каламбуры сестры легким сарказмом. — А можно оставить первый вариант? Изумруд мне как-то больше по душе. — Не ерничай, — Руни беззлобно стукнула его по лбу этим же свитком и вмиг посерьезнела. — Знаешь, откуда возник надринг? Вот прям фундаментально? — И настанет же время удивительных историй! Садитесь в круг, дети, сейчас Руниссельта расскажет нам всем занимательную сказку… Руни вспыхнула, всплеснув руками: — Да будешь же ты слушать, чудовище?! — Слушать — буду. А играть с тобой в вопрос-ответ — нет, уж извини. — Тогда помалкивай, — заявила Руни, развернув свиток, но глядя поверх него на Этьена строгим взглядом. — Надринг появился в нашем мире вместе со сверхъестественными существами, обитателями легенд Скеллиге. Давным давно. Их называли норнами. — О, понеслась, — вырвалось у юноши против воли. — Мифические девы, повелевающие судьбами. Бабкины сказки. — Это по одной из версий, умник, — парировала Руни. — А есть еще правдивая… — Потому что она тебе нравится, да? Оттого она правдивая? — Помнится, тебя всегда очень раздражали люди без воображения. Когда ты успел стать одним из них? Этьен насмешливо изогнул бровь. — Когда родители решили завести второго ребенка, полагаю. Руни ткнула пальцем в свиток и молча намекнула брату взглянуть в него. — Видишь что-нибудь? Тот отрицательно помотал головой, слегка издевательски щурясь и прикрывая левый глаз. — Импровизируешь, значит? А, может, ну ее, эту инициацию? Поехали со мной в Оксенфурт, там целая толпа таких юмористов. А еще я видел в библиотеке книгу, клянусь тебе, там было что-то об этом, возьмем себе на внеклассное чтение и кого-нибудь этим доконаем! Там что-то такое, вроде… Трактат о переходе между мирами, вот! — А я вижу, — терпение у Руни заканчивалось, это явно слышалось в ее тоне. — Тут сказано, что во времена схождения сфер, для управления балансом между живым и мертвым, появились норны. Одна из них защищала, вторая истребляла, а третья разделяла. Они чертили руны на неком монолите из обсидиана, чтобы не наступил конец времен. — Можно вопрос? — стараясь сдержать рвущийся наружу смех, тихо произнес Этьен. — Валяй, — с нажимом позволила Руни, демонстративно сделав глубокий успокаивающий вдох. — Как эта интереснейшая, но сомнительная легенда касается того, что я бездарный, и, возможно, тайно усыновленный нашими родителями, человек? — Считается, что уцелел только надринг. От поколений, которые породила одна из дев. Но есть и темная сила, ведь любое разрушение, даже во благо — по сути зло. Он зовется скардрингом. Почти всех носителей скардринга истребили чародеи, которые овладели хаосом, боясь конкуренции. Почти. Всех. Повисла пауза, которая по тяжести грозила сравниться с горным массивом Махакама. Лицо Этьена замерло в ожидании продолжения. Руни победоносно хлопнула в ладоши. — Угадай, чей род несет в себе обе части силы? — Я же сказал: в угадай, где зарыта истина, я с тобой не играю. — В нашем, Этьен. В нашем. И более того, третья дева — Дэйла, умеющая разделять, дабы сохранить хотя бы дар защиты, отделила надринг от скардринга, чтобы чародеи и эльфы не истребили потомков норн. Но прошли уже тысячи лет. Кто сейчас про это вспомнит?! — У тебя в руках буквально доказательство тому, хотя я до сих пор жду, что ты рассмеешься мне в лицо и скажешь, что это был всего лишь твой сон… — У меня в руках доказательство, которое могу прочесть лишь я! Для непосвященных — это лишь старый пергамент, не более, — девушка посмотрела на брата так пронзительно, что воздух вокруг наэлектризовался. — Ты, дубина, носитель скардринга! Генетически ты не можешь им овладеть, потому что Дэйла заблокировала это знание, чтобы сохранить будущие поколения. Но если мы проведем ритуал, то силы наполнят тебя! И я смогу это сделать. Этьен очень медленно сполз по дереву и улегся так, чтобы видеть небо. — Но зачем нам это делать, Селли? Если скардринг, буквально, зло, которое потребовалось сокрыть… Я не хочу быть вместилищем зла. — Ты и не будешь, — пробормотала Руни. — Во мне обе части этой силы, я разделю с тобой ее всю. И мы оба пройдем инициацию. Ты мне веришь? — Как это — обе части? — Я вижу то, что писала Ауроус. Та, что владела скардрингом. И то, что писала Геитафин — подчинившая себе надринг. Юноша прикрыл лицо ладонями и замолчал. Он чувствовал, что его сестра готова сделать что угодно, лишь бы он перестал страдать из-за своего магического бессилия. — Мне так стыдно, Селли. Стыдно, что ты не можешь просто принять все, как есть. Из-за такой эгоистичной скотины, как я. Он сел и взял сестру за руки. — Со мной все хорошо. Не нужно ворошить легенды, не нужно искать выход. Я всегда буду твоим братом. А ты продолжишь быть моей вечной занозой в заднице. Ускачешь на Скеллиге, или будешь биться на турнирах. Что бы ты не выбрала — между нами это ничего не изменит, слышишь? Но Руни его не слушала. Она прикрыла глаза, ладонями впившись в запястья брата. От них исходила чернота. Ее губы шептали что-то отрывистое, бессвязное. Мир перестал издавать звуки. Не было слышно шума листьев, шума озера где-то внизу. Птицы прекратили свое безмятежное щебетание. Руки Этьена обожгли раскаленные символы. — Sameiginleg örlög! — громогласный вскрик Руни вонзился в небо. Вековая ива, под которой они сидели, с треском раскололась надвое. Ребят отбросило друг от друга невидимой леденящей волной. Время потеряло свое значение в этот момент. Сколько прошло — секунд, минут или дней, никто не знал. Когда Руни очнулась, ее брат бесследно исчез. Она кинулась к обрыву, крича его имя. Бегала вокруг разрушенного дерева, спотыкаясь и падая. Плакала навзрыд, осознавая: она натворила что-то страшное. Она потеряла своего брата.