Дым над Страной Чудес

«Интересно было бы поглядеть на то, что от меня останется, когда меня не останется.»

Льюис Кэрролл, Алиса в Стране Чудес.

Крупные капли обрушивались на землю беспорядочным ритмом. Бетон под ногами начал намокать пятнами, а затем превратился в сплошную тёмную поверхность. Воздух наполнился ощутимой влажностью, запахом мокрой пыли, размытого асфальта и листвы. Резкий порыв ветра сорвал с балкона маленькое цветастое полотенце, оно взмыло в воздух и, крутанувшись, шлёпнулось на лужайку. Люди во дворе заметались. Кто-то, не раздумывая, скрылся под ближайшим пляжным зонтом, словно тот был настоящим укрытием, а не трепыхающейся на ветру тканью. Парень с сигаретой, стоявший на балконе второго этажа, вздохнул, нехотя затушил окурок о перила и скрылся за дверью, даже не потрудившись закрыть её до конца. Кто-то ловко юркнул под навес террасы, уронив пару стульев, что встретились на пути. Возле бассейна две девушки в купальниках, схватив свои вещи, побежали по направлению к зданию, но одна поскользнулась, смачно выругалась, едва не грохнувшись, и схватила подругу за руку. Повсюду мелькали движения, хлопали двери и окна, слышались повизгивания, топот ног по ступеням. Только Аоминэ осталась стоять под козырьком у выхода из отеля. Её не тронул порыв паники, не заинтересовала суматоха. Она лишь слегка повернула голову, уловив очередной громкий визг. А затем плавно, не торопясь, вышла из укрытия. Казалось, дождь звал, манил её, а она не стала сопротивляться. Будто сама давно ждала этого момента. Холодная вода врезалась в кожу. Бордовая рубашка моментально промокла и потяжелела, противно прилипая к телу. Ткань осела на плечах и груди, подчеркнула лопатки, очертила линию позвоночника. Волосы потемнели, намокли полностью, и теперь вода стекала по ним тонкими, уверенными струйками. Холод проникал через ткань, заставляя кожу покрываться мурашками. Глядя прямо перед собой, Аоминэ продолжала упрямо стоять. Почему она не уходила? Потому что не могла. Потому что внутри стало тесно: многое накопилось за последние дни, недели, месяцы. Фразы, так и не произнесённые, взгляды, от которых приходилось отворачиваться, и прикосновения, которых не было, но ощущались они пугающе чётко. Они будто бы оставляли невидимые синяки. Всё это скреблось внутри, распирало грудную клетку, забивалось между рёбер, не давая сделать полноценный вдох. Влагу с лица она не стирала. Не щурилась, даже когда капли стекали по ресницам и скатывались в уголки глаз. Казалось, в этом ливне было что-то нужное, что-то необходимое именно в эту минуту. Вода сбегала по коже, забирая с собой и усталость, и гул в мыслях. Дождь не требовал от неё ничего. Ни ответов, ни объяснений. Он не цеплялся за интонации, не стремился уловить что-то между строк, не выискивал мотивы в неуверенных и мимолетных движениях. Его не волновали скомканные фразы и недомолвки, не тревожили её внезапные паузы. Он не пытался прочесть по глазам, чего она на самом деле хочет, и не вынуждал держаться, прятать слабость, подбирать слова, которые будут звучать достаточно убедительно. Он не знал о её прошлом, не помнил, как звали тех, кого она потеряла, и не спрашивал, кем была раньше. Ему было всё равно, сколько в ней боли, сколько вины, сколько всего недосказанного она тащит за собой. Дождь просто принимал её. Такой, какой она стала в Пограничье. И какой была в эту минуту: молчаливой, внутренне опустошённой, запутавшейся, но по-прежнему не сломленной. И он продолжал равномерно падать с небес. Сразу на всех без исключения. На тех, кто ждал спасения, и на тех, кто давно сдался. Не ссылаясь на поступки людей, на их прошлое, на вину или правду. Не выбирал, кого согреть, а кого добить. А она просто стояла. Стояла, потому что сейчас никто этого не видел. И можно было позволить себе отпустить всё. Хоть на минуту. Оставаться в этом естественном шуме, где капли отбивали по земле уже уверенный, настойчивый ритм. Они били и по стеклу, по перилам, по пальмам, расправляя их листья. Монотонно, но так живо одновременно. И каждый удар будто говорил ей: ты чувствуешь.

Значит, ты всё ещё есть.

И дождь продолжал идти. Всё это было реальнее и ближе, чем человеческие голоса, чем окна с мягким светом, чем тепло за её спиной, звавшее вернуться. Но Аоминэ не вернулась. Оставалась на месте, словно находиться здесь было правильнее, чем внутри. И проще, чем среди людей.

***

Пальмы размеренно двигались, раскачиваясь в такт ветру, подобно сонным великанам. Чишия вышел на улицу, когда погода испортилась окончательно. Вода лилась с неба не струями, а плотной завесой, которая скрывала всё, что было дальше нескольких шагов. Остановился он на пороге, под навесом, не переступая границу, где заканчивалась сухая плитка. Свет позади подсвечивал его силуэт, а поверхность террасы блестела, будто отполированное зеркало. В отблесках играли огоньки от верёвок с гирляндами, которые меркли под натиском стихии. Капли били по краю козырька, срывались с него тяжёлыми брызгами. Некоторые, особо настырные, летели дальше и попадали на лицо. Одна скатилась по щеке, оставив за собой влажный след. Другая застряла в светлых волосах, чуть выше виска. Чишия не обращал на это всё внимания. Лишь глубоко вдохнул, впуская в лёгкие насыщенный запах мокрого бетона, озона и свежести. И уставился на знакомую фигуру. Аоминэ стояла немного впереди, там, где слабый свет из холла и окон ещё доставал до края террасы. Тусклый свет цеплялся за её силуэт, за линию плеч, за волосы, прилипшие к шее. Всё остальное тонуло в темноте и дождевых всплесках. Голова слегка запрокинута назад. Казалось, девушка вовсе забыла, что может двигаться. Или просто не хотела. Чишия не двинулся в её сторону, остался под навесом. Было ощущение, что любое движение могло нарушить что-то важное, хрупкое. И вмешаться в нечто личное, пусть и немного непонятное. Он словно очутился возле чужой молитвы, которую не имел права услышать. Стоял, засунув руки в карманы, будто это могло удержать его от ненужного шага, от неуместного вопроса. От желания сделать что-то неправильно, не к месту, не вовремя. Звуки обострились. Шелест листвы казался шёпотом сотен голосов, что говорили одновременно. Капли с эхом отстукивали по каменным перилам, по краю козырька, по затылку и плечам девушки, застывшей под открытым небом. Где-то в щелях между плит водой медленно заполнялись пустоты, и этот едва уловимый, крохотный журчащий поток почему-то стал громче собственного дыхания. И на фоне множества мелких, неумолкающих звуков становилось слышно ещё кое-что — молчание. То, которое перестало быть простой паузой между людьми. Оно медленно, но верно превращалось в давление. Как белый шум, который с каждой секундой сильнее сводил с ума. Поэтому в какой-то момент мужчина спокойно выдохнул, переступил с ноги на ногу и произнёс: — Тебе мало было купания в холодной реке? Никакого упрёка или его привычной насмешки. Просто фраза, чтобы прервать это самое молчание, которое уже начинало не то тревожить, не то раздражать. Реакции от девушки не последовало. Даже не шевельнулась. Ни взгляда в его сторону, ни намёка на то, что услышала. Как будто его здесь и не было. Но он был уверен, что слышала. Просто не сочла нужным отвечать. Или не захотела возвращаться в эту реальность. И Чишия ждал. Наблюдал, как подрагивают пальцы на левой руке, несмотря на то, что Аоминэ держит её почти неподвижно. Он не знал наверняка — нервы это или она замёрзла. Но эта дрожь цепляла взгляд сильнее, чем что-либо. — Если решила умереть от пневмонии, ты выбрала самый драматичный способ простыть, — вновь заговорил, не оставляя попытки скорее спровоцировать на реакцию, чем завести диалог. И не позволить окончательно раствориться в этом фоновом шуме. Волосы девушки, обычно волнистые, лёгкие, теперь сбились в мокрые пряди, похожие на водоросли, выброшенные на берег. Повязка на бедре, некогда туго и аккуратно затянутая, размокла и сползала, открывая участок содранной кожи. Аоминэ иногда пыталась её незаметно поправить, но замёрзшие пальцы не слушались, движения были вялыми, неуклюжими. И после нескольких попыток бросила это, осознав бессмысленность своих действий. Под её ногами вода продолжала собираться в лужи. Поверхность дрожала, разбиваемая каплями, и в этих рваных отражениях уже не было ни лица, ни силуэта. Только размытая фигура, такая непохожая, далёкая, чужая. Чишия опустил взгляд. Его сланцы оставались сухими. Эта деталь вдруг показалась несправедливой, почти нелепой. Ведь он не чувствовал дождя. На него не капало. Кожа оставалась тёплой. Дышать было легко и спокойно. В отличие от Аоминэ, которая одиноко стояла под порывами ледяного ветра. Два совершенно разных мира. И внешних, и внутренних. Он отвёл глаза. И тут же подумал, что вообще не должен был сюда выходить. Это не его дело. Не его ответственность. Пусть стоит, если хочет. Пусть промокает до костей, если ей так нужно. Кто он, чтобы мешать? Но он всё равно вышел. Потому что заметил, что она не вернулась. Её не было ни в комнате, ни на ужине, даже Куина не знала, где её искать. Потому что за окном становилось темнее, а дождь только усиливался. И почему-то… Чишия не смог всё это проигнорировать. Сейчас же Аоминэ стояла всего в нескольких метрах. На расстоянии, которое можно преодолеть за пару шагов. Вот только это близкое «рядом» почему-то ничем не помогало. Оно обманывало. Ломало восприятие. Девушка была здесь физически, но ощущение было таким, будто здесь её уже нет. Ушла куда-то за границу понимания, туда, где до неё не дотянуться ни словами, ни действиями. Она почти растворилась в пейзаже. Линии её фигуры казались расплывчатыми. Стояла так неподвижно, что напоминала не человека, а каменную статую. Словно когда-то, много лет назад, её кто-то поставил сюда, забыв или бросив, и с тех пор она просто ждала. Только чего? Наверное, уже и сама не помнила. Может быть, пока дождь смоет с неё всё, что не даёт жить. Пока не исчезнет последняя эмоция и не останется ничего, кроме покоя. Мужчина смотрел и не мог отвести взгляда. В этом было что-то невыносимо знакомое. Он знал это состояние. Потому что сам в нём когда-то был. — Дождь не вымоет того, что глубже кожи, — сказал Чишия спустя мгновение, глядя ей в затылок. — Я пробовал. И почти удивился тому, как тихо и просто прозвучали эти слова. Как будто кто-то другой сказал их за него. Ни разу в жизни он не говорил таких вещей вслух. Ни в той жизни, ни в этой. Сразу же последовало странное, едкое сожаление. Возникло резкое желание вернуть время, загнать фразу обратно, стереть её с воздуха. До того, как та успеет осесть в ком-то ещё. Но было поздно. Она уже прозвучала. Тело девушки отреагировало само. Дыхание слегка сбилось, плечи чуть опустились, потеряли ту застывшую военную выправку, которой она, похоже, держалась всё это время. Чишия заметил это, но не был уверен — от холода, от сырости или от тех слов, что прозвучали до безобразия лично. Её тело по-прежнему было окутано невидимым туманом, но больше не казалось отстранённым. Словно Аоминэ наконец обратила внимание на его присутствие, но всё ещё не решилась обернуться. Наверняка она даже нахмурилась по привычке. Порой неосознанно так делала, когда вслушивалась не в сами слова, а в то, что пряталось за ними. Чишия оставался в полумраке, в том месте, где брызги только облизывали бетон. Не прятался и не боялся быть отвергнутым — это чувство ему было чуждо. Всё было проще: он не хотел лезть туда, где его не ждали. Не хотел вторгаться в чужое пространство в момент, когда оно становилось особенно хрупким. Иногда тишина значила больше, чем любые шаги навстречу. Он это чувствовал с почти болезненной точностью. Именно сейчас, именно здесь, молчание было единственным, что он мог позволить себе предложить. Он умел ждать. И знал, как не разрушить то, что едва начало выстраиваться. Мужчина задержал взгляд где-то у её лопаток, на изгибе шеи, где капли собирались в тонкую линию и стекали вниз. А потом медленно вдохнул, едва заметно подался вперёд, будто собирался всё же подойти. Но не сделал этого. — Я буду тут, — сказал почти неслышно. Не ей. Просто в пространство между ними. Дождь продолжал идти. А Аоминэ долго молчала. Настолько долго, что Чишия почти смирился с тем, что ответа не будет. Что она так и останется за пеленой своего молчания, по ту сторону невидимой стены. Но она всё-таки пошевелилась. Повернула немного голову. Медленно, с каким-то сомнением, скорее всего раздумывая, стоит ли придавать этому моменту значение. — Пробовал? — спросила негромко. Голос едва прорезал окружающее пространство, но в нём была жизнь. Хриплая, тусклая, простуженная, но всё ещё жизнь. — И как? Чишия лениво повёл плечом, не столько как ответ, сколько как обозначение того, что вопрос дошёл. — Неэффективно. Девушка, наконец, развернулась к нему полностью. В этом повороте было что-то неуверенное, как у человека, чьё тело ещё сомневается в намерениях разума. Взгляд скользнул по его лицу, не задержавшись, искал не черты, а что-то незримое, но необходимое, чтобы удержаться в реальности. Словно ей нужно было доказательство, что он — не призрак, не обман зрения, вызванный дождём и усталостью. Но то, что она искала, не нашлось сразу. Или не нашлось вообще. — Тогда зачем вышел на улицу? — почти прошептала, смотря куда-то сквозь собеседника. Это было не желание вытянуть подробности из его жизни, нет. Лишь изломанная, осторожная попытка понять, чем он руководствовался. Почему оказался рядом. Аоминэ сделала один шаг. Плавный, будто бы вынужденный, и сама не заметила, как сократила расстояние ещё несколькими шагами. Теперь девушка стояла ближе к источнику света, и он увидел, как подрагивает ткань на плечах, как побледнела кожа, губы начали сдаваться холоду и проступали синевой. И в этот момент Чишия вдруг понял, что не знает, как именно следует ответить. Потому что не хотелось разрушить этот хрупкий контакт, только-только наметившийся в её голосе, в её движении. В том, как она впервые за всё это время обратилась к нему. Мужчина медленно вдохнул, позволив себе задержаться в этой паузе чуть дольше. — Не видел тебя весь день, — сказал наконец. Негромко, не глядя в её глаза. Слова почти растворились в шуме дождя. Аоминэ замерла, но не было ни вскинутых бровей, ни видимой реакции, только заминка в дыхании и короткая, практически незаметная пауза в движении. Но этого хватило, чтобы почувствовалась перемена. Она была удивлена. Не самой фразой, а тем, что он сказал её всерьёз. Действительно ли он имел в виду то, что озвучил? Или для него это очередная прямолинейная и пустая фраза? Она неторопливо продолжила путь. Перешагнула лужу, сделала ещё шаг и оказалась под навесом. Глаза не поднимались выше его груди, словно боялись того, что могут увидеть на лице. Или не увидеть. Чишия продолжал наблюдать. Его взгляд скользнул вдоль мокрого шва рубашки на плече, задержался на ключице, едва прикрытой тканью. Мелкие капли цеплялись за кожу, задерживались на линии шеи. — Скучал? — немного насмешливо спросила Аоминэ, не вкладывая в вопрос ничего, кроме простого желания проверить. Действительно искал или вновь оказался рядом из-за странной привычки быть поблизости. — Нет, — ответ был мгновенным, без запинки. — Просто заметил. Он всё ещё стоял, засунув руки в карманы, слегка ссутулившись, как это бывало у него в моменты, когда он не хотел погружаться в происходящее, но не мог позволить себе уйти. — И всё равно пришёл? — голос её был сиплый. Отвечать не стал, только заторможенно наклонил голову в неком подобии кивка, словно соглашался с чем-то неизбежным, очевидным. Хотя слово «пришёл» эхом зудело где-то под кожей. Он не знал, в чём именно был подвох. Не знал, почему это звучит так точно и лично. Как будто его поймали. Не на действии, а на мотиве. На том самом, который он ещё не успел рассмотреть, проанализировать. Или намеренно не хотел. Потому что если признать одну незначительную часть, хоть на секунду, придётся принять и остальное. И теперь это ощущение не уходило. Как слабое движение на дне озера: внешняя гладь не дрогнула, поверхность по-прежнему казалась зеркально спокойной, но где-то внизу что-то двигалось. В глубине просыпался механизм, который он не запускал. И уже не мог остановить. Аоминэ выдохнула, выпуская облако пара, и отступила на полшага назад, оперлась спиной о стену. Камень был прохладным, но она не обратила внимания. Где-то за тучами дрогнуло небо. С каждым мгновением сильнее нарастал гул. Глухие удары грома, что были ещё далеко, проносились над Токио. Воздух начинал вибрировать. Ветер усилился, проходя сквозняком по территории Пляжа, и в его холодных потоках чувствовалась не просто перемена погоды — надвигалась настоящая гроза. В окнах на первом этаже мелькнул чей-то силуэт, точно напоминание, что вокруг продолжается жизнь. Но ни она, ни он не заметили. — Я в порядке. Просто устала, — внезапно озвучила Аоминэ и легонько пнула ногой одинокий камушек. — Хоть, по идее, и уставать здесь не от чего. Слова сорвались с губ вместе с очередным клубком пара, и она прикрыла глаза, будто это помогало не чувствовать ни противного холода на коже, ни чужого присутствия рядом. Чишия мельком глянул на неё из-под капюшона. Без особого интереса, но с вниманием, которое не прячут, просто не подают как нечто значимое. — Я не спрашивал, — заметил он безэмоционально. Не с целью оборвать мысли или упрекнуть девушку. Просто наблюдение, как если бы ему дали решать уравнение, о котором он не просил. Однако взгляд его скользнул по её рукам, по сведённым пальцам, по тому, как она дышит. Видел, как она прикусила внутреннюю сторону щеки, когда он озвучил ответ. Он замечал больше, чем хотел бы. И больше, чем стоило бы замечать. Заминка. Только гром. И звуки капель, что звонко ударялись о лужи, ведя какой-то невидимый отсчёт. — Я и не для тебя говорю, — тихо ответила Аоминэ, опуская взгляд на почти окоченевшие ладони. Угол её рта слегка дрогнул. Это движение было странным: то ли защитной реакцией, то ли случайной эмоцией, которая не успела сформироваться в настоящее выражение. Не усмешка. А если и она, то скорее с ноткой горечи, не понятно откуда взявшейся. Чишия медленно скользнул по её профилю, задержался ненадолго, проверяя, не изменилось ли что-то с последней секунды, с последнего раза, когда он пытался уловить в ней хоть одно новое движение. Но ничего не изменилось. Или, может, изменилось всё. Он знал это лицо почти так же, как знал составы лекарств и названия всех костей человека на латыни. Неосознанно отложил в памяти линию подбородка с небольшим шрамом, что давно побелел, изгиб бровей, которые она хмурит, если что-то раздражает. Замечал, как она кусает нижнюю губу каждый раз, когда уходит слишком глубоко в себя. Он мог бы перечислить все её родинки, вспомнить, в каких ситуациях она отводит глаза, а в каких смотрит в упор, сжав челюсть. Но знал ли он её достаточно, чтобы предугадать, что она скажет дальше? Сомневался. В ответ Аоминэ не смотрела. Взгляд устремлён куда-то в сторону, туда, где за пределами их маленького укрытия всё теряло форму и превращалось в размытые пятна: чёрные силуэты деревьев, редкие фигуры людей, которые почему-то до сих пор не укрылись от стихии, отражения окон, что плавали в лужах. Ни один из этих образов не задерживал внимания. Просто были и всё. Девушка молчала, и в этом молчании уже не чувствовалось ожидания ответа или желания продолжить разговор. Было ощущение, будто она просто... выключилась. Осталась здесь телом, но разумом вновь ускользнула куда-то за грань. — Ты замёрзла, — настойчиво произнёс Чишия, но куда-то совсем в другую сторону. — Пошли. Навряд ли это можно было назвать заботой. Обычное наблюдение, которое он посчитал нужным озвучить. Ведь он точно видел, что она продрогла и упорно игнорировала это. Сначала ничего не происходило, но спустя минуту Аоминэ неохотно и даже неуклюже оттолкнулась от стены. Казалось, что бетон цепко держал её спину, не хотел отпускать. Словно решиться на движение было сложнее, чем остаться мёрзнуть. Торопить Чишия не стал. Просто двинулся к дверям, не сбавляя темпа, не проверяя, пойдёт ли она за ним. Не потому что ему было всё равно. Потому что знал: пойдёт. Даже если не до конца понимает зачем.