Дым над Страной Чудес

«Я не сумасшедший, просто моя реальность отличается от твоей.»

Льюис Кэрролл, Алиса в Стране Чудес.

Аоминэ медленно открыла глаза. Комната была наполнена тёплым воздухом, который застрял между стен. Он казался застоявшимся, висел в каждом углу, в складках простыни, в пустоте под потолком. Где-то за стенами периодически слышались отдалённые обрывистые звуки: чей-то короткий смех, выкрик, раздражённое бормотание. Жизнь текла там, за пределами этой комнаты. А здесь было странно тихо. Но это не угнетало, наоборот, казалось, что тишина оберегала девушку. Простыня под рукой была шершавой, выцветшей от времени и частых стирок. Аоминэ не чувствовала ни желания пошевелиться, ни необходимости в этом. Она просто позволяла себе наслаждаться каждой секундой покоя. Глаза были открыты, но взгляд не фокусировался. Он цеплялся за стену напротив, скользил по ней, не задерживаясь ни на одной точке. В стене не было ничего — ни смысла, ни образов, ни намёков. Только однотонный светлый цвет, но почему-то именно он сейчас успокаивал. Никаких мыслей о вчерашней игре. Всё спряталось за невидимой стеной, и девушка даже не пыталась её пробить. Она не анализировала, не перебирала события, не вела внутренний диалог. Просто позволила себе быть. Дышать. Такое утро, без глубоких мыслей, без тревог, было почти роскошью. Едва пошевелившись, Аоминэ почувствовала жжение в бедре — свежая рана дала о себе знать. Это было не больно, скорее неприятно, точно лёгкое раздражение, которое она давно научилась не замечать. Пальцы медленно скользнули к забинтованной ладони. Касание было невесомым, словно она пыталась не столько проверить, сколько напомнить себе: всё реально. Повязка немного сбилась, нити марли у края разошлись, обнажив тонкую линию запёкшейся крови. Аоминэ подняла руку ближе к глазам, всмотрелась в изгиб ладони, пошевелила пальцами. Движение отдалось тянущей болью, и девушка слегка скривилась. Рука опустилась на край кровати, и вместе с этим движением из груди вырвался короткий, тяжёлый выдох. Таких мелких травм у неё было больше, чем она могла бы вспомнить, и большинство из них не заслуживали даже минуты внимания. Ни в прошлом, ни сейчас. Она перевернулась на бок, позволив позвоночнику занять новое, чуть более удобное положение. Закрыла глаза, ускользая обратно в состояние полусна, где всё ещё сохранялось ощущение уединённого, ни к чему не обязывающего утра. Но сквозь стену донёсся чей-то голос, распался на обрывки слов и потом затих. Аоминэ медленно приоткрыла глаза, посмотрела на часы. Стрелки равнодушно ползли вперёд, полдень давно миновал. Время шло, не спрашивая, нужно ли ей куда-то идти, есть ли планы, хватит ли сил. Оно просто медленно ускользало от неё. «Пропустила завтрак», — подумала, не придавая этому особого значения. Мысли двигались с запозданием. Они не складывались в чёткие образы, скорее всплывали клочками и старыми кадрами, на которых уже давно осела пыль. Перед глазами возникла пустая кухня в полумраке раннего утра. Запотевшее окно, капля, медленно ползущая вниз по стеклу. Чей-то знакомый голос, низкий и неразборчивый, обронил что-то про очередное дело. Её кружка с потёртым рисунком, забытая на столе. На плечах ощущалась ткань формы, привычная и надёжная. Она вспоминала не сцены, а ощущения. Холод кафеля под ногами. Аромат чая, который с утра казался важнее сна. Металлический звон, когда ремешок кобуры ударялся о край стола. И из таких мелочей состояла вся жизнь. В которой было постоянство. Всё подчинялось привычному ритму. Будильник звенел — она вставала. Дверь хлопала — начинался день. Пальцы барабанили по рулю, бумаги шуршали в руках, короткие приказы отдавались без раздумий, за ними следовали задержания и допросы. Это была привычная рутина, которая создавала ощущение, что всё находится под контролем. День за днём, без сбоев. Там были границы. Настоящие. Между домом и работой, между вопросом и ответом, между «можно» и «нельзя». Строгие правила, инструкции, уставы. И она искренне верила, что именно это и есть сила — умение подчиняться порядку и при этом оставаться собой. Теперь эти ощущения казались ненастоящими. Как будто вспоминала не свою жизнь, а чужую, увиденную издалека. И всё, во что она тогда верила, растворилось в новой реальности. Здесь утро начиналось не с вибрации телефона, а с пустоты. День не нёс в себе смысла, он просто наступал. И всё. Она больше не пыталась контролировать. Только наблюдала за тем, как медленно исчезают остатки старой жизни, как будто кто-то разбирает её по кускам, чтобы заменить чем-то другим. Аоминэ встала с кровати. Каждая мышца просыпалась по отдельности и очень неохотно. Потянулась осторожно, чтобы не потревожить ссадины, и в этот момент спина хрустнула, отдавая дискомфортом. Ткань рубашки, что висела на спинке стула, была тёплой от солнца. Перекинув её через плечо, девушка ощутила этот хрупкий комфорт, почти забытый. Перевела взгляд вниз, к ноге. Бинт неровно облегал бедро, край немного сполз, открывая воспалённую кожу. Она опустилась на корточки у тумбочки, достала аптечку. Если бы Юдзо был рядом, он бы наверняка фыркнул. Что-нибудь ляпнул про то, как она могла так нелепо пораниться. Сказал бы это с насмешкой, но глазами выдал бы тревогу. Он всегда так делал — маскировал беспокойство под иронию. Она бы хмыкнула в ответ, может, даже бросила бы в него пачкой бинтов, но с искренней улыбкой на лице. Аоминэ мотнула головой и сильнее затянула повязку. Накинув рубашку на плечи, она поднялась, опираясь ладонью на край кровати. Подошла к зеркалу. Отражение встретило её без сюрпризов и без изменений, которые могли бы испугать или обрадовать. Та же усталость под глазами, кожа бледнее обычного, волосы спутаны после сна и ночной духоты. Она подняла руку, медленно провела пальцами по прядям, распутала их и пригладила. Лицо выглядело сонным, но глаза были живые. Те самые, которыми она смотрела на тела под белыми простынями, на исписанные чьим-то кривым почерком протоколы. На людей, которых отпускала или которых не успевала спасти. Аоминэ отвернулась от зеркала и подошла к окну. Положив руку на тёплый подоконник, выглянула наружу. Пляж уже давно был на ногах. Несколько человек сидели у входа в корпус, играя в шахматы. Двое спорили на лестнице, жестикулируя как-то устало, будто это был уже не первый круг их беседы. Куда-то бежала компания людей, гремя и звеня бутылками в руках. Каждый проживал свой день. Рука на подоконнике чуть сжалась, глаза прищурились из-за света. Интересно, как он начинает своё утро. Чишия. В её представлении не было ничего привычного или домашнего, что можно было бы привязать к нему. Сложно вообразить его с чашкой в руках, спокойно смотрящего в окно. Он не казался человеком, которому нужны утренние ритуалы, чтобы прийти в норму. Скорее кем-то, кто просто просыпается, не переходя постепенно из одного состояния в другое, а сразу возвращаясь в ту же точку, где остановился накануне. Просто открывает глаза и включается. Она легко могла представить, как он проводит утренние часы где-нибудь в тени, подальше от суеты. Сидит так, будто у него есть вечность, и в то же время видно, что ни одна секунда не потрачена в пустую. Потому что глаза скользят по движущимся фигурам, вычленяя из общей массы то, что другие даже не замечают. Он не искал разговоров, не растрачивал себя на случайные слова. Чишия умел ждать. Той самой секунды, когда что-то в системе дрогнет, когда кто-то оступится, когда появится трещина. И он уже знал, как использовать всё это. Аоминэ отвела взгляд от окна, будто этим отрезала поток рассуждений. В последнее время она часто возвращалась к нему мысленно и каждый раз пыталась оправдать это. Убеждала себя, что это просто попытка понять нестандартного человека. Но мысли всё равно всплывали, словно сами искали способ пробраться в сознание. И из раза в раз находили лазейки. Она глубоко вдохнула, позволяя воздуху заполнить грудь, и вышла из комнаты.

***

Крыша давно стала для Аоминэ укрытием, островком тишины среди хаоса, где она могла остаться наедине с собой, оградиться от суеты и чужих глаз. Она не афишировала этого, не говорила прямо, но Нираги замечал: как только день превращался в бесконечный шум и напряжение или просто становился утомительным, она растворялась, словно дым, и появлялась именно там. Поэтому он знал, где искать. Нираги поднимался не торопясь, будто давал себе время передумать. Каблуки ботинок едва касались ступеней, шаги почти не слышались. Он не понимал, зачем идёт, но даже не пытался внятно ответить себе. Пальцы невольно сжались в кулак. Несколько раз он собирался развернуться и уйти, но с каждым шагом вверх что-то удерживало его. Толкнув дверь, мужчина вышел на открытую площадку. Небо полностью закрывали тяжёлые серые облака, низко нависшие над городом. Солнечный свет практически не доходил до земли. Воздух был влажным и прохладным, в нём ощущалась сырость. Ветер менял направление, порой усиливаясь, порой затихая, и с каждым его порывом Нираги чувствовал приближение дождя. Глазами медленно пробежался по пространству крыши, но не сразу заметил нужную фигуру. Аоминэ сидела чуть поодаль, на холодном бетонном парапете, спиной к нему. Одна нога свисала вниз, лениво раскачиваясь в такт ветру, вторая была согнута и служила опорой. Волосы растрепались от частых порывов и хаотично рассыпались по спине и плечам. Она казалась частью этого места, а не гостем. Была здесь, но в то же время далеко от всего остального, внутри себя, погружённая в собственные мысли и ощущения. Нираги стоял в нескольких метрах, наблюдая. Он знал, что девушка слышала, как кто-то появился на крыше, но не повернулась. Взгляд был направлен вперёд, на город, на почерневшее небо, на что угодно, но не на него. Сколько прошло времени, никто не знал. Минута? Две? Больше? И вот в какой-то момент её тело слегка ожило, слабое движение плеч, едва заметный поворот головы. Она не обернулась полностью и не заговорила. Лишь осторожно метнула взгляд в его сторону, дав понять, что знает о чужом присутствии. Нираги сделал несколько шагов вперёд, но остановился в паре метрах, не решаясь подойти ближе. — Ну вот опять ты. Почему ты постоянно тут ошиваешься? — вырвалось у него грубее, чем он сам хотел, обжигая словами и язык, и собеседницу. Глупо. Едко. Но по-другому он не умел. Это была привычная для него колкость, доведённая до автоматизма. Она позволяла контролировать ситуацию, держать других в рамках, не подпуская к себе слишком близко. Если он атакует первым, никто не сможет ударить в слабое место. Если шутка резка, никто не сможет распознать тревогу за ней. И это работало. Работало всегда. Он помнил моменты, когда пытался быть мягче, когда хотел сказать что-то искреннее. Это приводило к неловкости, к замешательству, к чувству, что его используют или обманывают. И теперь грубость стала его естественным состоянием. Он не умел иначе. И, может быть, не верил, что это вообще возможно. Однако Аоминэ тон Нираги никак не задевал. В ответ на этот выпад она только переключила на него своё внимание. — Что, пришёл проверить, жива ли я? — лишь спокойно поинтересовалась. Он уже собирался послать её и покинуть крышу, но в последний момент заставил себя просто отвести взгляд в сторону. И, глядя в небо, старался вернуть контроль над эмоциями. Потом снова посмотрел на девушку и наконец выдавил короткое: — Нет. Нираги раздражённо провёл пальцем по линии подбородка, как будто хотел стереть с лица что-то лишнее. Неуверенность, может быть. Или ту самую крупицу настоящих чувств, которую допустил, не успев проконтролировать. Он злился на себя. За то, что замешкался. За то, что не среагировал так, как привык. Ещё больше его раздражало осознание, что он, чёрт возьми, действительно пришёл сюда не случайно. Что хотел убедиться, что она цела. Даже если старался себе в этом не признаваться. — Ясно, — проговорила она наконец, не меняя ни позы, ни выражения лица. Только нога, свисающая с парапета, медленно качнулась, словно девушка отметила что-то для себя и закрыла вопрос. Просто не было желания тратить силы на очередные психоанализы. Аоминэ молча смотрела вдаль, надеясь, что незваный гость оставит её в покое, если не получит никакой реакции. Но шаги не удалялись. И это само по себе уже утомляло. Всё вокруг казалось ей навязчивым. Словно люди не общались с ней, а раз за разом вторгались в её заурядную жизнь. Сейчас ей не хотелось вытаскивать наружу его настоящие мотивы. Если он сам не мог их сформулировать, она не собирается делать это за него. Нираги был рядом, и этого уже было достаточно, чтобы чувствовать напряжение. Оно не вытекало из враждебности, скорее из неясности. Из той хрупкой грани между тем, что сказано, и тем, что спрятано. И чем дольше длилась пауза, тем очевиднее становилось: ему есть что сказать. Но он, как и всегда, предпочитает держать всё внутри. Аоминэ сидела и наблюдала за тучами, что вяло плавали по небу, позволяла напряжению быть таким, какое оно есть. — Узнал, что ты вчера была на игре с Чишией, — внезапно озвучил Нираги без каких-либо эмоций, почти между прочим. На это Аоминэ безразлично пожала плечами, как бы давая понять: «Ну была, и что с того?». Мужчина внимательно следил за её реакцией, пусть и делал вид, что просто смотрит в сторону. — Как прошла совместная игра? — снова спросил Нираги после паузы, уже громче. Ему не нравилась эта её закрытость и равнодушие. Когда девушка повернула голову, глаза встретились с его. Черты её лица оставались спокойными и незаинтересованными. Однако внутри была настороженность и чёткое понимание, что одно неверное слово — и разговор свернёт в ту зону, откуда не выбраться без потерь. — Мы живы. Этого достаточно. Нираги кивнул, словно сделал тихую пометку, и старался подобрать нейтральные слова, чтобы не прозвучать навязчиво. Понимал: сейчас всё держится на шатком равновесии, которое может рухнуть от одной ненужной фразы. А он не хотел битвы. Или, быть может, устал от них. — А он? — его голос прозвучал сдержанно, почти как выдох, с надеждой поймать хоть что-то, что раскроет её мысли. Аоминэ чуть нахмурилась. Ненадолго. — Что — он? — Как играл? — Нираги позволил себе лёгкую усмешку. — Всё так же? В своём стиле? Её глаза на мгновение сузились. И пока она молчала, ветер подхватил прядь волос и перекинул через плечо. — Спокойно. Рассудительно, — ответила она после паузы, оценивая не только вчерашнюю игру, но и свою готовность вообще говорить о Чишии вслух. — Всё как всегда. Над крышей лениво кружился ветер, прохладные порывы обдували лицо, унося с собой остатки дневного тепла и принося запах надвигающегося дождя. Нираги чуть приподнял уголки губ, но усмешка выглядела неуверенной. Она не несла привычной дерзости, в ней сквозила внутренняя путаница. Словно он сам не знал, зачем заговорил на эту тему. Его взгляд скользнул вдоль края крыши, куда-то на исчезающий вдали город. — Продолжаешь упрямиться и игнорировать всё, что я говорил? — спросил он, понимая, что заднюю давать уже поздно. Раз начал, значит, задаст все вопросы, что сейчас волнуют. Однако мужчина не ждал чёткого ответа, скорее ловил призрачные перемены в настроении, надеясь выудить хоть малейшее подтверждение или опровержение тому, изменилось ли что-то в её взгляде на Чишию. В спокойствии Аоминэ он искал внутреннюю бурю, ту смуту, что выдавала бы её настоящие чувства, спрятанные под маской невозмутимости. — Я слышала всё, что ты говорил тогда, — ответила девушка наконец. — И запомнила. Не надо повторять. Это была не просто фраза, это был тихий крик, попытка сказать: «Хватит». Она действительно устала. И не от Нираги лично, а от самого факта, что каждый разговор с этим человеком возвращал её в начальную точку: снова выстраивать личные границы, снова проверять, где кончается интерес, а где начинается изучение. Этот человек не ломился в её жизнь с криками, но и не уходил. Он стоял рядом, давил своим присутствием, будто ждал, когда она дрогнет. Она посмотрела вбок, не на него, а в сторону, где по шероховатому парапету кралась тонкая тень от антенны. Где слабые блики света лениво скользили по крышам, играя в догонялки с тучами. Солнце прорывалось сквозь тусклый покров, но свет казался рассеянным, слабым, как будто не мог решить, стоит ли ему продолжать бороться за этот день. Всё вокруг словно выцвело: линии стали мягче, звуки — тише, а движения — медленнее. И в этой тишине особенно отчётливо слышался неровный вдох. Его движение рядом. Его внутренняя борьба, в которой он, возможно, и сам запутался. Но не отступал. — Но ты же понимаешь, с кем имеешь дело? — чуть подался вперёд, будто слова могли дотянуться до девушки только, если сказать их ближе. Нираги знал: она не из тех, кто слепо идёт за кем-то, ведомая наивностью. Именно это и сбивало с толку — её осознанность. То, как она выбирала, кого оставляла рядом и зачем. Он ощущал, как смотрит на человека, который сам выходит на лёд, зная, что тот трескается под ногами. И всё равно продолжает идти. Не потому что не слышит. А потому что не боится. — Возможно, — тихо, но разборчиво согласилась Аоминэ, едва наклонив голову. — Но я тоже умею думать. И, в отличие от многих, замечать, когда меня пытаются использовать. Нираги скривился и медленно скрестил руки на груди, стиснув пальцы. Несколько секунд он молчал, позволяя словам отстояться внутри. Потом снова посмотрел на неё. — Видеть — это одно, а не позволить — совсем другое, — произнёс он. Сделал короткую паузу, провёл языком по внутренней стороне щеки, не сводя с неё глаз. — Этот придурок... — он усмехнулся, но уголки губ тут же опустились. — Он умеет проникать под кожу, даже не прикасаясь. Пока ты думаешь, что просто играешь с ним — он уже загонит тебя в ловушку. Аоминэ замерла от ощущения, что внутри что-то внезапно переклинило, и в эту тишину начали просачиваться противные мысли. Они не были новыми, не были шокирующими. Все уже бывали здесь раньше, обтёсанные, обговорённые с собой до мелочей. Но сейчас они вновь заскребли по грудной клетке. Взгляд девушки скользнул вниз, в грубый бетон, в верхушки деревьев, в горизонт, где не было ничего — ни света, ни ответа, ни конца. Только ровная, выцветшая даль. Она провела ладонью по колену, словно попыталась вытереть с кожи напряжение. Но оно никуда не уходило. Чишия. Он не обещал быть рядом. Не клялся в дружбе и доверии. И она — тоже. Они оба ничего друг другу не должны. Были только их собственные решения и последствия этих решений. Так в чём тогда проблема? Почему её продолжают задевать слова Нираги? Может, в том, что, несмотря на всю ясность, она всё чаще ловила себя на мысли, что ищет его взгляд в толпе. Что задерживает дыхание, когда он стоит до безобразия близко. Что прислушивается к тишине, в которой он молчит абсурдно громко. — Ты думаешь, я этого не понимаю? — Она сжала пальцы, заставив себя заговорить. — Думаешь, я стою рядом и верю, что он благородный принц? Это был не всплеск раздражения, не попытка отстоять свою правоту. Это была проверка. Понимает ли Нираги, в чём суть её выбора? Не в наивности и не в слепоте. А в том, чтобы видеть человека таким, каков он есть, и при этом не отстраняться. Не из-за страха, а несмотря на него. И пусть лицо её оставалось спокойным, в глубине снова вспыхнул тревожащий вопрос. А действительно ли она не позволила Чишии подступиться ближе, чем стоило бы? — Ты кажешься спокойной рядом с ним. Это уже повод задуматься. Пальцы скользнули к бедру, коснулись края бинта, поправили его как-то резко и неаккуратно. Кожа под повязкой защипала, и именно эта мелочь удержала её от поспешного ответа. Ветер, гоняющий пыль, щекотал кожу на шее. Тучи над головой сгущались всё сильнее, словно отражали напряжение, которое росло на крыше. — Я спокойна не из-за него, — тихо сказала Аоминэ. — Я контролирую себя. Всегда. Нираги чуть качнулся на месте. Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ткань брюк, словно сдерживая всё то, что не стоило говорить вслух. Например, о том, какая она идиотка. Или ведёт себя, как упрямый ребёнок. Он отвернулся, нашёл взглядом кусок неба, где вдалеке уже виднелась стена из дождя, и произнёс коротко: — Тебя это не спасёт. Аоминэ подняла взгляд, в её глазах мелькнула тень раздражения. — Предлагаешь мне избегать людей из-за того, что они тебя бесят? — она неосознанно начинала всё сильнее и громче постукивать пяткой о бетонную стену здания. — Только слепой не видит твоей ненависти к нему. — Это не твоего ума дело, — сразу же вырвалось, глазами он сверлил девушку. — Мне нужно, чтобы ты хотя бы на секунду задумалась, что, может, я был прав. — Вот именно, — она подняла в воздух указательный палец, делая акцент на мысли. — И мои отношения с людьми также не являются твоей заботой. Он подался вперёд, будто что-то в ней заставило его забыть о привычной ленивой позе. Взгляд вцепился намертво, и чем дольше он держал его, тем отчётливее проступало напряжение в лице: лоб нахмурился, губы дрогнули, превращаясь не то в усмешку, не то в гримасу отвращения. — Как же ты... Бесишь... — было чувство, что ему не хватало слов, чтобы донести мысль, и потому оставалась только злость. Девушка только пожала плечами. Но нормальный ответ всё же решила дать. — Я думала об этом. И посчитала, что ты прав, но не во всём, — отозвалась она, стараясь не замечать его перемены в поведении. — В чём же не прав? — он только сильнее нахмурился. Аоминэ не смотрела на мужчину. — Что всё так просто, — наконец сказала она. — Нельзя разделить мир на чёрное и белое. Иногда эти грани настолько переплетаются, что сложно понять, где заканчивается одно и начинается другое. Сделала паузу, впуская в тишину лёгкий вздох. — Если сразу вычёркивать всё неудобное и опасное, то как тогда увидеть что-то настоящее? Внутри у него что-то дрогнуло от таких слов. А на периферии сознания мелькнула мысль о том, что людям глубоко насрать на всё настоящее. Когда-то он хотел, чтобы и его таким увидели. Но те, кто знал ближе, только смеялись, толкали и издевались. А теперь вдруг кто-то заявляет, что не боится заглянуть в души людей. От этого он только скривился, будто вкус этих мыслей оказался слишком горьким. Повернул голову в сторону, стараясь, чтобы это движение выглядело равнодушным. Тишина повисла. И в ней снова стало отчётливо слышно, как ветер шелестит где-то в щелях крыши, как дыхание одного смешивается с тишиной другого. — Просто ты думаешь, что я наивнее, чем есть на самом деле, — бросила она уже практически шёпотом. Казалось, слова эти были не для него, а для самой себя. Или для кого-то из прошлого, для кого-то далёкого. — Я думаю, ты упрямее, — резко перебил он. — А это хуже. Внезапно хлопнула дверь, заставив Аоминэ вздрогнуть от неожиданности. Нираги же только повернул голову, взгляд метнулся к проёму на крыше. На секунду там мелькнула чья-то тень. Движение было резким и осторожным одновременно, словно человек сам не ожидал, что увидит кого-то здесь. Силуэт замер, потом сделал шаг назад. Ещё миг — и незваный свидетель исчез, растворился в темноте, оставив за собой только тихое эхо скрипнувших петель. Нираги, продолжая смотреть туда, где только что мелькнула фигура, сжал губы в тонкую линию. В глазах его скользнуло раздражение из-за мысли, что кто-то мог услышать. Увидеть его в тот момент, когда он позволил себе много лишнего. И это злило ещё сильнее. На крышу снова опустилось прежнее безмолвие — только теперь оно казалось чуть другим. В нём уже побывал кто-то чужой. Его нарушили, пусть и на мгновение. Аоминэ невольно хмурилась, следя за пустым проёмом. Ей хотелось вернуться в тот самый момент до хлопка двери. А Нираги медленно отвёл взгляд от проёма и вернул его к девушке, чуть прищурив глаза. — Значит, ты не отказалась от него? — голос был хрипловатый, в нём звучало осуждение. Глаза Аоминэ опустились на ладони. Замёрзшие пальцы с мелкими зажившими царапинами выглядели бесцветными на фоне тёмной ткани шорт. Она сжала их несколько раз, пытаясь разогнать кровь. — От чего именно, по-твоему, я должна была отказаться? — всё так же глядя на руки, тихо уточнила девушка. Нираги позволил себе слабую, горьковатую усмешку, в которой смешались раздражение и безысходность, её вопрос разжигал в нём внутренний конфликт заново. Он сжал челюсть так сильно, что желваки заходили. Прикусил внутреннюю сторону щеки, пытаясь удержать бурю эмоций внутри. Пальцы заметно стучали по бедру. Несколько долгих секунд он молчал, губы сжаты в тонкую линию, отказываясь дать ответ, который мог начать очередной конфликт между ними. — От мысли, что ему можно доверять, — сказал он наконец. — От иллюзии, что он играет по-честному. Аоминэ выждала пару секунд. — У меня никогда не было иллюзий в этом месте, — ответила спокойно, не пытаясь его в этом убедить. Мужчина посмотрел на неё, слегка приподняв подбородок, словно не ожидал, что она ответит настолько просто. В его глазах мелькала и растерянность от понимания, что ответы, которых он так жаждал, вовсе не приносят облегчения. — Но ты всё равно рядом, — он прикусил нижнюю губу, чуть нахмурился. — После всего, что я тебе сказал. — Ты мне многое сказал, — спокойно ответила Аоминэ. — Я всё приняла к сведению, но выводы сделала свои. Не сразу, но Нираги кивнул. Сделал это так, будто спорил сам с собой и только потом согласился. Задержал дыхание, словно собравшись, провёл языком по губам и тихо спросил: — И какие же? Аоминэ глядела прямо перед собой, на далёкие здания города, и пыталась собрать мысли в одну нить. В ней появилось что-то твёрдое и решительное, словно она наконец смогла расставить все точки над «и». — Чишия — как тень, которая всегда рядом, — сказала Аоминэ, не отводя взгляда. — Его ум — это нечто, что не перестаёт настораживать. Он играет не просто ради игры, и это пугает. С ним нельзя расслабиться ни на секунду. Замолчала, кивнув себе, затем добавила: — Но это не делает его чудовищем. Просто делает его таким, какой есть. Ненадолго Аоминэ притихла, прислушиваясь к собственным мыслям. Она не сразу решила, оправдывает ли Чишию перед собой или просто пытается увидеть его настоящим, а не злодеем из чужих историй. Он не творил зло ради игры или ради власти. Каждый его ход был рассчитан и, возможно, неизбежен. В этом и кроется его опасность — не во вспышках агрессии, а в холодной последовательности решений, которые он принимает в тени. Опасность, которую сложно заметить, пока она не подберётся слишком близко. Нираги лишь фыркнул, шагнул ближе, чуть наклонился, опираясь ладонями о бетон рядом с девушкой. Аоминэ отвела взгляд от горизонта и посмотрела на него. — Для чего вновь поднял эту тему? — это была не претензия, а её чистый, искренний интерес. Но вызван он не желанием разобраться в действиях мужчины, а накопившейся усталостью. Не физической. Этот разговор казался ей ловушкой, в которой они вынуждены ходить по кругу. — Думаешь, я не справлюсь с ним? — Думаю, он привык побеждать, — выдохнул Нираги. — И однажды вы столкнётесь лоб в лоб. Она вздохнула, прекрасно понимая, что и такой исход возможен. Всё это уже сотни раз было прокручено в её голове. Все варианты, все исходы. — Если столкнёмся — не проиграю. Ты же сам говорил, я упрямая. Он коротко, почти неслышно, цокнул языком — жест раздражения, которого даже сам не заметил. — В твоём случае упрямство — это не оружие, а бомба замедленного действия. Которая может тебя же и подорвать. — Не исключено. Нираги шумно выдохнул и, не дождавшись ещё хоть какой-то реакции, опустился рядом. Засунул руки в карманы и уставился в серое небо, пытаясь собрать мысли во что-то связное. Аоминэ вновь сидела неподвижно, лишь её нога всё так же лениво качалась в воздухе, медленно отмеряя время. Или по привычке, чтобы отвлечься от разговора. Он повернул голову и произнёс: — Тогда, может, всё-таки откажешься? Пока не поздно? Его голос прозвучал совсем тихо. Аоминэ не торопилась отвечать. Её взгляд был сосредоточен на руке, где бинт на ладони начал слегка распускаться по краям. Она осторожно провела пальцем по ткани. И только спустя мгновение, не переключая внимания, сказала: — Отказаться — это значит признать, что он важен. Что его шаги влияют на мои. А я не хочу давать ему такую власть. Пока я рядом по своей воле — это мой выбор. Не его. Она выпрямила спину, потянулась и упёрлась ладонями в бетон за спиной. Почувствовала, как стянуло кожу под повязкой на бедре. Нога немного заныла, но девушка предпочла просто игнорировать это ощущение. — Я могу уйти в любой момент, — добавила почти шёпотом. — Но не тогда, когда меня просят. Только когда решу сама. Мужчина чуть повёл плечами, как бы не соглашаясь, но вслух ничего не сказал. Руки оставались в карманах, пальцы там сжались крепче, стараясь удержать очередную волну ругательств, что медленно рождались в голове. — И я не нуждаюсь в твоей опеке, Нираги. Или чем это ещё можно назвать. Ботинок Нираги нервно царапал край бетонного уступа, оставляя на шершавой поверхности тусклую линию. Он на мгновение отвёл взгляд в сторону, потом снова вернул его на неё. Долго молчал, прежде чем буквально выплюнуть: — Больно надо. Просто не удивляйся, если однажды он тебя подставит. Он больше не хотел продолжать, но не мог не сказать. Не мог не попытаться остаться в этом диалоге хоть как-то. — Он сделает это аккуратно, не со зла. Просто потому, что так нужно. Аоминэ прищурилась, втянула грудью прохладу и только потом спросила: — А ты бы сделал это со зла? Короткий хмык прозвучал с его стороны. — Я бы сделал это в открытую. Зазвучал лёгкий металлический скрип где-то позади. Аоминэ не обернулась. Она смотрела вверх на небо. Долго не отвечала. Только чуть наклонила голову, на секунду прикрыла глаза, пропуская эту фразу сквозь себя. — В этом ты весь, — наконец сказала она. Голос был спокойным, но в нём чувствовалась та особая усталость, что приходит не от физических нагрузок, а от бесконечных попыток кого-то понять. — Чтобы было громко, чтобы оставить след, чтобы сделать максимально больно, — добавила следом. На ладонях собрался пыльный налёт от шершавого бетона, и она стерла его о край шорт, оставив серый след на ткани. Лёгкий ветер прошёлся по коже, оставив ощущение зуда, не физического, а внутреннего. Ей хотелось занять руки. — Не потому что надо, а потому что можешь, — теперь уже она поставила точку этими словами. У мужчины вырвался смешок. В нём звучало что-то похожее на разочарование. Словно он не был уверен, что хотел услышать именно это. — По крайней мере, честно, — с каким-то отвращением произнёс он. — Честность — не оправдание, — ответила Аоминэ. — Красивая формулировка. А суть всё равно в том, чтобы разрушить. Нираги отвернулся, не найдя, чем возразить, и долго молчал. Губы кривились, но не от обиды, а от того, как точно она попала. Впервые за долгое время не знал, что делать с собой в чужом присутствии. — Ты чертовски хорошо видишь, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. — Аж бесит. Пальцы Аоминэ нашли штанину шорт, кончик ногтя зацепил край. Ковыряние материала успокаивало, давало тактильную опору. Зажигалки с ней не было, осталась на тумбочке, в спешке или намеренно оставила её там — сама уже не помнила. Но теперь отсутствие вещи ощущалось очень остро. — А ты бы удивился? — неожиданно спросила девушка. — Если бы я подставила его первой? Аоминэ всё так же не поднимала глаз. Она только немного изменила положение, поправив под собой ладонь, чтобы не затекла. Сидела, постукивая пяткой о стену. Нираги повернулся к ней корпусом, локтём облокотился о колено, медленно провёл ладонью по шее, словно там что-то защемило. — Не поверю, — выдохнул. — Ты так не действуешь. Даже если захочешь — не сможешь. Аоминэ приподняла бровь, как бы на миг обдумывая, затем плавно повернула к нему лицо. Внимательно разглядывала его. Она отмечала для себя детали его лица, как будто рассматривала давно знакомую картину в поисках новых штрихов. Больше всего выделялись тёмные глаза, которые прятали больше, чем показывали. Блеск металла на брови и носу. Ей вдруг стало любопытно, зачем он выбрал именно это — способ выразить протест или скрыть уязвимость за маской агрессивной внешности. Нираги уловил на себе её внимательный взгляд, и это заставило его внутренне дёрнуться, хотя снаружи он сохранил неподвижность. Чтобы сбросить странное чувство, он привычным движением провёл языком по губам. Но всё-таки отвернулся. Аоминэ же тихо выдохнула и спустя несколько секунд произнесла: — Ты меня совсем не знаешь, но почему-то убеждён в своих выводах. Он не стал отрицать. Не стал подтверждать. И, откинувшись немного назад, Аоминэ снова посмотрела в небо. Облака сгущались, и ветер, казалось, усиливался, принося с собой холод, который медленно пробирался до костей. Они сидели не произнося ни слова. Каждый думал о своём. — Знаешь, — нарушила долгую тишину Аоминэ. — Обстоятельства меняются в зависимости от ситуаций. Сегодня предают тебя, а завтра предаёшь ты. Я просто не вижу смысла всё время держаться за одну мысль в месте, где собственная жизнь превыше всего. Она замолчала. Где-то вдалеке начали слышаться пока ещё тихие раскаты грома, казалось, мир сам отводил их от этих слов, от этих разговоров. — Так что я живу проще, — продолжила она свои рассуждения. — Надеюсь на лучшее, но всегда готова к худшему. Нираги в очередной раз усмехнулся в ответ на её спокойствие. В этом и была проблема. Он слышал в голосе Аоминэ не равнодушие, но... Было ощущение, что она приняла всё и сразу, теперь просто плыла по течению. Пальцы скользнули по бетону, ногти царапнули шершавую поверхность. — Тебя вообще что-нибудь может задеть? — шумно выдохнул. — Или ты просто живёшь в своей броне, ни хрена не чувствуя? — А зачем тебе знать о моих чувствах? — спросила негромко. Его передёрнуло. Снова. Снова она это делает. Спрашивает прямо в лоб. Задаёт вопросы, которые бьют в саму суть. Он вдруг понял, что просто злится. Не на неё, а на себя. Потому что он сам не может вести себя так же. Не может быть настоящим. Не может позволить себе быть тем, кто он есть. Не может открыться, показать, что чувствует, не может спросить напрямую. Он знает, что настоящего его никто не примет. Все смотрят на него с одним лишь отвращением. А Аоминэ — могла. И делала это. — Просто... — выдавил наконец. — Ты всегда такая, будто тебе плевать на чужое мнение. Не важно, кто перед тобой, что он делает. Словно тебя ничего не касается, не цепляет. Аоминэ чуть наклонила голову, всматриваясь в его профиль. — А если бы цепляло, то что бы это изменило? Нираги опустил глаза, снова осознавая бессмысленность всех попыток вмешаться. Она уже давно живёт по своим правилам, и всё, что он может делать — лишь наблюдать. Он резко втянул носом воздух и провёл ладонью по затылку. Волосы слиплись, неясно — от пота, от влажного воздуха или от того напряжения, которое разрасталось в теле. — Почему, блять, ты всегда такая... — выдохнул мужчина сквозь зубы, зажимая пальцами переносицу. — Непробиваемая. Он помнил, как впервые поймал себя на мысли, что в ней есть что-то от Чишии. Это пришло внезапно, без конкретной причины. Просто в какой-то момент он заметил: они оба одинаково неотзывчивы к людям. Не отстраняются специально, но будто не умеют быть ближе. Чишия всегда казался ему пустым. Не в том смысле, что безэмоционален, а как будто внутри него ничего и не было с самого начала. Ни порывов, ни чувств, ни боли. Он не переживал, а только вычислял. Не разговаривал, а выбирал формулировки. Даже его тело двигалось с точностью, которая раздражала — слишком чисто, уверенно, как у того, кто не колеблется вовсе. С Аоминэ было по-другому. Она держалась так же сдержанно. Та же тишина, та же нехватка реакций, казалось, что и её ничто не цепляло. Но стоило посмотреть внимательнее, и начинало ощущаться другое. В ней что-то было. Он не мог это объяснить словами, но чувствовал — она не пуста. Она полна. Полна боли, упрямства, воспоминаний, которые не делит ни с кем. И тепла. Она не проявляла заботу в открытую, но её незаметные жесты, короткие взгляды на Куину и Чишию говорили о том, что она чувствует. Он видел это. Давно разглядел её преданность и верность, и внутри поднималось странное, болезненное понимание. Он сам никогда не имел настоящих друзей. Никогда. Все связи, которые у него были, казались поверхностными, временными, построенными на выгоде, страхе или условных правилах. Никто не остался рядом ради него самого, ради того, кто он есть. Никто не ждал, чтобы понять, выслушать, разделить. И Аоминэ была именно таким человеком, которого он хотел бы видеть рядом. Но он не для неё, она не для него. Он слишком резкий, токсичный, ненастоящий, чтобы заслужить ту искренность, которой дышат такие люди. Он мог бы смириться. Принять и жить с тем, что не для него. Но когда думал о том, что такой человек достался Чишии, это поджигало внутри что-то едкое, болезненное. Чувство несправедливости, зависти и собственной неполноценности сливалось в одно. А есть ли вообще где-то человек для него? Нираги на мгновение опустил взгляд, собираясь с мыслями. Впервые он позволил себе признать это, даже если только про себя. Тишина так и висела бы между ними, но Аоминэ внезапно сказала: — Может, дело вовсе не во мне? Его лицо не изменилось, всё то же выражение безразличия, но пальцы снова сжались в карманах, и ступня перестала постукивать о стену. Он ничего ей не ответил. Первые капли дождя начали бить по бетону, смешиваясь с ветром, который усиливался, будто хотел стереть все их слова из этого дня.