И имя ему — Ковьелло

Труднее всего, когда чувствуешь себя слишком живым рядом с кем-то. Раньше для него не было проблемой прописать кулаком в чужой нос. А сейчас, зажимая ладонь в кулак, пробегает лёгкая дрожь. Ковьелло на секунду вспоминает, как собственными руками дважды забил насмерть Илария. Тогда он не ощущал укола сомнения. Ковьелло было обиднее больше за сестру, на которую тот посмел покуситься. Сейчас ему было обиднее за себя. Это не столько предательство, сколько горький вкус обмана. Хотя для Ковьелло это одно и то же, как и для Доктора не знать разницу между чувством и опытом. Липкий комок желчи и сожаления завязался тугим узлом в глотке. Где-то под сердцем стучит ритм быстрее обычного, напрягаясь и пуская кровь по венам даже сильнее, чем когда-либо. Он глубоко, судорожно выдыхает, крепко стискивая зубы. Обиднее не потому, что от него скрыли правду, а потому что посчитали подопытным кроликом. Для Ковьелло это означало только одно — Доктор не смотрел на него как на равноценного партнёра. Эта мысль больно колит где-то в печёнке. Он чувствует чужое напряжение в горячем дыхании, ощущает, как сильнее стискиваются тонкие пальцы на его челюсти. И прекрасно понимает, с каким нетерпением Дотторе ждёт ответа на свой вопрос. Даже как-то странно осознавать это. И вместе с тем — принимать эту разлитую волну где-то в грудной клетке. Но всё же сегодня Ковьелло бьёт не словами — он бьёт сразу физически. Кулак прилетает сначала в висок. Потом нога жёстким ударом опускается на живот. Ковьелло замечает перемену в лаборатории и понимает, что их теперь здесь не трое, а гораздо больше. Кто-то хватает его за руку сбоку, кто-то держит с другой стороны, а Ковьелло всё равно рвётся к этой мутной фигуре перед собой. Кто-то обхватывает позади обеими руками за талию, пытается поднять его, но это только сильнее злит, и Ковьелло не стесняется бить ногами. — Вы что, с инвалидом справиться не можете? — звучит как голос Дотторе, но Ковьелло знал, что, по крайней мере, это был не тот сегмент, застрявший образом любви в его сердце. Но удар пропускается от мысли, что ведь они все исходят от одного создателя и Творца судьбы. Через секунду Ковьелло чувствует привкус крови во рту, а когда нервно облизывает губы, ощущает на кончике языка лишнюю влагу. Боль просто не приходит сразу, она появляется позже. Когда он встречается лицом с полом. Он пытается поднять голову. Получается плохо — кто-то надавливает весом, прижимает к холоду под телом. Но мутный светлый взгляд поразительно ясно смотрит на фигуру перед собой. Он не чувствует ни ухмылки, ни кривой улыбки. И всё равно руку плохо держат. Он сжимает ладонь в кулак и бьёт в чужую конечность, как молотком по гвоздю. — Руку держите! — замечают сразу и приказывают. Ковьелло это что-то напоминает, но сейчас ему об этом думать не хочется. Он только сильнее извивается под десятками рук над собой и пытается выбраться. Где-то над головой разносится уже знакомый тон голоса: — Ты ведь даже не ответил на вопрос. Ковьелло судорожно выдыхает и сквозь шум в ушах слышит дальше: — Неужели ты хочешь от меня уйти, Ковьелло? Другой бы на месте Ковьелло назвал бы его сволочью, ублюдком, чёртовым психопатом. Но Влюблённый этого не делает, хотя на секунду такая мысль мелькает в голове. Лишь только на одно короткое мгновение — как попытка оборониться от грязной правды, которая никак не может доказать сердцу одну важную истину. Глаза Ковьелло снова блестят от разочарования в себе. — Ты же понимаешь, что я не могу этого допустить? Чёткий хруст отдаётся эхом в ушах. Он шумно выдохнул носом один раз, и больше не мог набрать воздуха в лёгкие, потому что где-то в ногах разливалась невыносимая боль. Кость будто трещала под напором хирургической руки. И, в конце концов, надламывается пополам. Ковьелло впервые понимает, каково это — когда твою ногу выворачивают словно наизнанку, ломая колено. Он даже не знает, как это должно выглядеть со стороны, и вряд ли когда-то узнает.

***

— Вчера ты сделал из меня подопытного кролика. А сегодня решил сделать своим пациентом? Голос Ковьелло не звучит с тоном болезненной обиды. В нём нет оттенка злости, хуже всего — нет привычной ему нежности и мягкости. Доктор не испытывает совести за то, что другие сегменты сломали Ковьелло ногу в небольшой суматохе. Но ясно понимает, что можно было обойтись и без этого, от того на сердце ложится тонкий слой сожаления. Доктор даже не злится, что из-за Ковьелло треснул окуляр на его маске. На слепого сложно злиться, на самом деле, ведь почему-то он верит, что Влюблённый предпочёл бы больше ударить в висок и оставить синяк там, а не ломать костяшками стекло и портить его эстетическую деталь. Это всё равно легко заменяется, а вот нога Ковьелло сама по себе не срастётся. Двадцать пятый занимается восстановлением. Шестьдесят пятый записывает официальный медицинский отчёт по поводу травмы. Сорок пятый улаживает вопросы от Царицы и объясняется неудачным характером безобидного опыта, в котором Ковьелло принимал участие по собственному желанию. Дотторе, разумеется, ставит свою подпись в отчёте. А восьмой сегмент стоит перед Ковьелло, сидящим в инвалидном кресле, и говорит спокойно: — Простите, господин Десятый, за сложившуюся ситуацию. Ковьелло видит перед собой мелкое пятно и удивляется наличию ребёнка в лаборатории. — Хочешь я тебе сломаю ногу, а потом попрошу прощения? — Не хочу. — Тогда не извиняйся. Ты вообще ещё ребёнок. Это не должно тебя касаться. Ковьелло его не отшивает. Он просто не хочет, чтобы ребёнок — пусть и очередной сегмент — был впутан во взрослые проблемы. — Но Вы мне позволите вас осматривать каждый день до тех пор, пока ваша травма не срастётся? Ковьелло откидывается в кресле и тихо выдыхает. — Это так важно? — мягко интересуется он. — Для меня важно. — Тогда можно, — Ковьелло спокойно соглашается, почти даже не спонтанно. Хотя на секунду он поспорил с самим собой в голове, нужно ли ему это вообще. «Так странно», — думает он, когда прислушивается к стуку своего сердца. Перед его взглядом появляется ещё одно размытое пятно и вырывает из короткого размышления. Уже теперь явно знакомое пятно перед глазами. — Давай немного прогуляемся.