Обсессия: Вкус твоих незашитых ран.

Холодная простыня справа — единственное, что Дотторе оставлял после себя с завидным постоянством. Панталоне открыл глаза, уставившись в темный балдахин кровати. Сколько они спали вместе? Два часа? Три? Доктор никогда не задерживался в их спальне дольше, чем требовалось, чтобы зашить раны или удовлетворить очередную вспышку их извращенного голода. Сама мысль о том, что второй предвестник останется до утра, мирно дожидаясь, пока Делец соизволит проснуться, отдавала идиотской сентиментальностью. И всё же это бесило. Каждый чертов раз внутри поднималась удушливая злость от понимания, этот монстр никогда не будет принадлежать ему полностью. Панталоне мог скупить половину Тейвата, подчинить себе финансовые потоки стран, но Дотторе оставался единственным активом, который принципиально не поддавался контролю. Последний месяц превратился в изматывающую игру на выживание. После той страшной вспышки некроза, когда Панталоне едва не задохнулся в собственной крови на операционном столе Доктора, возвращение к нормальной жизни давалось дорогой ценой. Главный банк северного королевства, активы — внешне он оставался всё тем же безупречным Регратором, чьё величие измерялось миллиардами моры. Но под шелковыми жилетами и наглухо застегнутыми воротниками скрывались стянутые, багровые шрамы, которые нещадно тянуло при каждом движении. Тело восстанавливалось медленно, опоенное тяжелой химией и блокаторами Дотторе. Координация периодически подводила, в ушах звенело, но Панталоне слишком дорожил своей гордостью, чтобы показать хоть каплю слабости перед подчиненными. Или перед ним. Панталоне вздохнул, мысленно готовясь к очередному рабочему дню, и привычным жестом протянул руку к прикроватной тумбочке. Пальцы наткнулись на пустое полированное дерево. Очков не было. Он нахмурился, пошарил еще раз, смахнув пустой стакан, который с глухим стуком покатился по ковру. Мир вокруг оставался размытым, без очков его сильная близорукость превращала комнату в чертов абстракционизм. — Тварь, — процедил Панталоне сквозь зубы, прекрасно понимая, чьих рук это дело. Раздражение вспыхнуло мгновенно. Ладно, плевать. Он помнил планировку собственной спальни наизусть. Панталоне резко откинул тяжелое одеяло, поднялся на ноги — в голове тут же неприятно зашумело из-за чертовых лекарств — и сделал несколько шагов по направлению к комоду, где обычно лежала запасная пара. Один неверный шаг. Нарушенное из-за некроза чувство пространства подвело в самый неподходящий момент. Правая лодыжка с силой врезалась в массивную деревянную ножку кровати. Равновесие, и без того шаткое, полетело к чертям. Панталоне неуклюже взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, и с глухим хрустом приземлился лицом прямо на паркет. Боль отдалась в череп ослепительной вспышкой. — Блять!.. — хриплый, задушенный вскрик сорвался с губ. Он перевернулся на бок, подтягивая колени к груди, и уткнулся лицом в ладони. Из носа мгновенно хлынуло, обжигая губы, железистый запах крови забил рецепторы. Панталоне сидел на полу в одной шелковой рубашке, чувствуя, как по подбородку и шее течет отвратительно теплая струя, пачкая воротник. Нос онемел, а затем отозвался такой дикой, пульсирующей агонией, что перед глазами поплыли белые круги.  Перелом. Стопроцентный, чистый перелом. Его накрыла ослепляющая ярость. На самого себя, на эту долбаную кровать, на собственное немощное тело, которое от возраста ломалось от малейшего толчка. Но сильнее всего — на Дотторе. Кое-как поднявшись на четвереньки, Панталоне дополз до комода, пачкая паркет каплями крови. Опираясь о резной край, он встал и зажмурился. Смахнул кровь с губ тыльной стороной ладони и, прищурившись, уставился на мраморную столешницу. Изящная тонкая оправа лежала точно по центру. Он дрожащими пальцами нацепил очки на переносицу — боль тут же прошила лоб — и мир наконец обрел четкость. Они лежали именно здесь. Дотторе переставил их нарочно. Это не было забывчивостью или случайностью, он сделал это специально, проведя свой циничный клинический тест. Ублюдок специально убрал очки подальше, чтобы проверить, как его драгоценный подопытный сориентируется в пространстве с поврежденной нервной системой после месяца реабилитации.  Проверил. Результат — на полу. Панталоне посмотрел в зеркало и едва не разбил его к чертям. Лицо было в крови, нос уже начинал опухать, сворачивая чуть набок. Мало того, что весь его безупречный внешний вид, над которым он трясся каждый день, сейчас уничтожен, так теперь придется идти вниз, в лабораторию. Панталоне буквально кожей чувствовал, как Дотторе будет глумиться. Для Доктора это станет великолепным, сука, поводом поржать над тем, как великий девятый предвестник, контролирующий экономику Тейвата, оказался повержен собственной мебелью. Прижав к лицу схваченное с вешалки полотенце, которое тут же пропиталось алым, Панталоне толкнул тяжелую дверь спальни.  Настроение было одно — убивать. Шаги по каменной лестнице давались ему с трудом. Каждое сотрясение тела отзывалось в сломанной переносице пульсирующей болью, от которой темнело в глазах. Панталоне спускался в лабораторию, намертво прижимая к лицу уже потяжелевшую от крови ткань. Внизу, в подвальных ярусах, стоял привычный холод, воздух здесь всегда был пропитан въедливым запахом спирта, формальдегида и медикаментов. Дотторе возился у одного из дальних столов, настраивая манометры на алхимической установке. Услышав тяжелое, неровное дыхание и шаги, второй предвестник резко развернулся. На долю секунды доктор просто застыл, плечи напряглись, а пальцы, держащие пробирку, сжались до того, что суставы побелели. Внутри прошел импульс тревоги, первая мысль была о том, что у Панталоне начался новый приступ, что некроз окончательно сожрал ткани и банкир приполз умирать. Это мимолетное, глубоко скрытое беспокойство Дотторе не признал бы даже под пытками. Но когда его взгляд поднялся выше окровавленного полотенца и сфокусировался на нелепо съехавшем набок, стремительно опухающем носе Панталоне, Доктора отпустило. И на смену секундному испугу пришло незамутненное злорадство. Лабораторию огласил низкий, хриплый хохот. Дотторе отбросил пробирку на стол, даже не пытаясь скрыть своего веселья. — Лоне, во имя Царицы, ты серьёзно? — Доктор сделал шаг навстречу, скрестив руки на груди и откровенно разглядывая чужое лицо.  — Я потратил месяц, вытаскивая тебя с того света, перекроил половину твоей кровеносной системы, а ты умудрился пасть жертвой собственной неуклюжести? Какая трагедия. Ты хоть понимаешь, как паршиво сейчас выглядишь? Панталоне швырнул пропитанную багровым ткань на ближайший пустой лоток для инструментов. Лицо исказила гримаса злости, но он упрямо вздернул подбородок, пусть это и принесло новую вспышку боли. — Заткнись, — прошипел он сквозь зубы, шумно втягивая воздух ртом.  — Избавь меня от своих комментариев. Просто исправь это. Сподкнулся о ножку кровати. — О нет, подожди, такое нельзя упускать, — Дотторе с издевательской неторопливостью подошел к стеллажу и снял оттуда массивную, обтянутую темной кожей папку, личную историю всех болезней Дельца и всех медицинских вмешательств.  Скрипнуло перо, Доктор с абсолютно серьезным выражением лица начал медленно выводить строки, диктуя их вслух: — 8 августа. Объект: Регратор. Тяжелейшая бытовая травма. Столкновение с коварной мебелью ввиду полной невнимательности и потери ориентации в пространстве. Рекомендовано: обить спальню девятого предвестника мягким фетром. Панталоне заскрипел зубами так, что хрустнули челюсти. Свободной от крови рукой он залез в карман брюк, достал пачку сигарет и щелкнул зажигалкой. Запах дорогого табака тут же попытался перебить стерильные ароматы. Панталоне глубоко затянулся, глядя на Доктора сквозь стекла очков с определенно довольной усмешкой. Эта их привычка обмениваться ударами по эго давно превратилась в извращенную форму флирта, понятного только им двоим.  «Прости, что издеваюсь, просто я тебя люблю» — в исполнении их это выглядело именно так. Дотторе тут же изменился в лице. Веселье испарилось, сменившись недовольством. Он сделал широкий шаг вперед, мгновенно сокращая дистанцию и нависая над банкиром. — Какого черта ты творишь? — Ты куришь в моей лаборатории? Я собственноручно заменил тебе легкие пару лет назад, а ты уже пытаешься угробить и их? Они едва прижились, регенерация тканей еще далека от завершения, а ты травишь себя этой дрянью. Тебе жить надоело? Или напомнить, как ты захлебывался кровью на этой кушетке месяц назад? Панталоне даже не шелохнулся, он медленно выпустил струю дыма прямо в лицо Дотторе, чуть сощурив глаза под разбитой переносицей. Он сделал это с тем раздражающим спокойствием, за которым всегда скрывалась провокация. — Можешь попробовать меня остановить, — произнес он, удерживая сигарету у самых губ. Дотторе не стал повторять дважды. Его рука метнулась вперед, он жестко перехватил запястье Панталоне, сжав его, а второй рукой бесцеремонно вырвал сигарету прямо изо рта Дельца. Развернувшись, Доктор с силой вдавил дымящийся табак в металлический поднос, туша его до основания. — Здесь стерильное пространство, Лоне, — включил он свой самый душный тон, круто разворачиваясь к банкиру корпусом.  — Хватит портить мне воздух и уничтожать мою работу. Садись на кушетку и не смей больше ничего трогать своими руками. Ты и так сегодня перевыполнил норму по глупости. Панталоне повалился на кушетку, не заботясь о том, что пачкает обивку своей кровью. Голова закинулась назад, взгляд уперся в покрытый трещинами потолок. Дотторе подошел молча, навис сверху, безжалостно перехватив чужой подбородок пальцами в перчатке. Он не стал предупреждать, даже не дал секунды на подготовку. Одно резкое движение вбок и вверх — и в тишине лаборатории раздался отвратительный хруст встающих на место хрящей. — Сука… — выдохнул Панталоне. Мир перед глазами на мгновение вспыхнул чистым белым светом. Тело инстинктивно дернулось, пальцы до боли впились в края кушетки. Из глаз брызнули невольные, чисто физиологические слезы, мгновенно размыв очертания комнаты. Горло обожгло свежей порцией крови, просочившейся из носоглотки. Панталоне зажмурился, тяжело и хрипло дыша через рот, пока Дотторе прижал к его переносице что-то ледяное и мокрое. — Лежи смирно, — уже без прежнего смеха скомандовал Доктор, стирая потеки с его губ и подбородка.  — Иначе срастется криво, будешь до конца дней свистеть при выдохе. — Было бы… перед кем красоваться, — прохрипел банкир, упрямо пытаясь вернуть голосу привычный тон, хотя связки предательски дрожали. Дотторе что-то недовольно буркнул, потянувшись к подносу за зажимами и антисептиком. Панталоне приоткрыл глаза. Фокус вернулся не сразу, и первое, во что уперся его взгляд, был затертый край кожаной обивки кушетки прямо у его плеча. Кожа местами потрескалась, потемнела от времени и старых химикатов. Этот кусок мебели стоял здесь слишком долго. Четыре века. Внутри у Панталоне что-то болезненно перевернулось, утягивая его сознание глубоко назад, в те времена, когда ему было всего двадцать. Тогда его, полуживого нищего мальчишку, буквально продали в эту лабораторию как партию расходного материала. В те годы за его слабую, лишенную глаза бога жизнь боролся совсем другой человек. Вернее сказать, этот же, но.. Другой. Зандик, прайм... Первоначальный Дотторе, который еще не успел расколоть собственную душу на дюжину кусков. Панталоне незаметно прикусил изнутри израненную губу, тень тоски легла на его лицо. Было глупо и странно чувствовать это внезапное, удушливое чувство. Ведь теперешний Дотторе — и все те, кто ходил по коридорам лаборатории — технически были им. Они носили его имя, его лицо, его гениальность. И в то же время они не были Зандиком. Тот, первый мужчина, который когда-то вытащил двадцатилетнего Панталоне из могилы, давно погиб. Его разобрали на части, уничтожили и стерли его же собственные сегменты. Четыре века назад проект по бессмертию едва не накрылся. Живых образцов не было, исследования застряли в мертвой точке, а Панталоне медленно, но верно угасал. Чтобы ускорить процесс, нынешний Дотторе лично убедил прайма отдать свое тело на вивисекцию сразу после смерти. Зандик пошел на это сознательно, позволив клонам распотрошить себя ради финальных тестов, ради того, чтобы Панталоне жил еще очень долго. Из его крови и тканей они вытянули ту идеальную формулу эликсира, которая держит Панталоне на плаву до сих пор. Зандик позволил себе погибнуть естественной смертью, даже не пытаясь спасти свое первородное тело. Зачем, если вокруг уже ходили его сегменты? Он рассчитывал на них, зная, что они продолжат его дело, ведь они были им самим в самом буквальном смысле. От этой мысли Дельца всякий раз мутило — извращенный траур по палачу, который успел стать кем-то большим, который сделал для него невозможное. Но старая кушетка хранила не только память о боли и чужих шприцах. На этом самом месте всё и пошло к чертям. Извращенное любопытство Зандика и безумная жажда жизни двадцатилетнего мальчишки столкнулись лбами, превратившись в дикий инстинкт. Панталоне помнил звук рвущейся одежды, горячую кожу под ладонями и то, как они задыхались вдвоем. Это была первая, отчаянная попытка вгрызться друг в друга, переступить черту и подчинить себе того, кто стоял напротив. Лоне криво, болезненно усмехнулся, кровь на губах уже подсыхала. — Надо же… вспомнил кое-что пикантное, — негромко произнес он, глядя на Доктора снизу вверх. Дотторе, как раз менявший марлевый тампон, замер посреди своего действия. Его алые глаза скользнули ниже, фиксируя эту странную, полубезумную улыбку банкира. Доктор слишком хорошо знал Панталоне, чтобы понять, куда унесли того мысли. База воспоминаний прайма была вшита в его память намертво, со всеми деталями и тактильными ощущениями четырехвековой давности. Губы Доктора расплылись в ухмылке, он чуть наклонился: — Зачем вспоминать, когда всегда можно повторить? Панталоне посмотрел в упор — прямо в неприкрытые маской, вызывающе алые глаза Доктора, мазнул взглядом по знакомому шраму на его переносице. Вся минутная слабость слетела с Дельца в то же мгновение, он приподнялся на локтях, подаваясь вперед, почти вплотную к чужому лицу, и процедил резко, прямо в губы: — Мы уже не в том возрасте, чтобы трахаться на каждом углу, Доктор. Ухмылка Дотторе мгновенно превратилась в оскал, слова про возраст ударили прямо по его раздутому эго — заставить Доктора усомниться в его силе или возможностях было худшей идеей. Он не стал отвечать, вместо этого Дотторе навалился сверху всем весом, вжимая Панталоне в кушетку так, что старые пружины под ними натужно заскрипели. Секунда — и запястья банкира оказались перехвачены одной рукой и намертво зафиксированы над головой, впечатанные в жесткую кожу обивки. Панталоне даже дернуться не успел, как Доктор впился в его губы. Дотторе мазнул языком по разбитой переносице, слизывая сочившуюся, еще теплую кровь, смешивая ее металлический привкус со слюной, а затем бесцеремонно протолкнулся глубже, заставляя Панталоне приоткрыть рот. Делец попытался было дернуть головой, но хватка на руках держала намертво. Поняв, что сопротивление сейчас бесполезно и только сильнее распалит этого психа, Панталоне шумно выдохнул через нос и ответил. Внутри него самого против воли разгорался пожар. Регратора до дрожи удивляло, что даже сейчас, спустя четыре века, под действием блокаторов и разрушительного некроза, он всё еще способен чувствовать это так остро. Желание не просто вернулось — оно буквально выжигало легкие. Когда Дотторе наконец отпускал свои приборы, эксперименты и чертовы склянки, обращая всё своё внимание исключительно на него, это кружило голову похлеще любого вина. Когда Дотторе наконец отстранился, чтобы дать им обоим глотнуть воздуха, между их губами на секунду натянулась тонкая, влажная нить слюны. Окрашенные кровью губы Доктора блестели в тусклом свете ламп. — Всё еще думаешь, что мы слишком стары для этого, Лоне? — хрипло, с явной издевкой выдохнул он, мазнув губами по чужой челюсти. — Меньше трепись, — Панталоне приоткрыл потемневшие лиловые глаза, рвано дыша.  — Твои лекции мне и в кабинете надоели. Заткнись и делай то, зачем прижал меня сюда. Дотторе, принимая вызов, спустился ниже, сомкнув зубы на шее. Он не щадил его, зубы остро прихватывали бледную кожу, оставляя багровые отметины, которые тут же зализывались горячим языком. Панталоне выгнул шею навстречу этой боли, шумно и томно дыша. Его руки наконец были свободны — Дотторе отпустил его запястья, переключаясь на пряжку ремня на брюках банкира. Пользуясь моментом, Панталоне сам вцепился в Доктора, пальцы судорожно хватали плотную ткань белого халата, сдирая его с широких плеч, следом полетела синяя рубашка. Дотторе даже не мешал ему, занятый чужими пуговицами. Панталоне провел ладонями по его груди, натыкаясь на кожаные ремни портупеи, которая плотно обтягивала торс Доктора, подчеркивая мышцы. Намотав один из ремней на кулак, Делец с силой потянул его на себя, заставляя Дотторе прижаться к нему вплотную, чувствуя кожей тяжелый стук чужого сердца. Остатки одежды Панталоне были безжалостно сброшены на пол. Доктор скользнул взглядом по его бледной груди, задерживаясь на металлических украшениях в сосках. Он наклонился ниже, начиная медленно смаковать проколотые соски. Контраст был таким сумасшедшим, распаленный, почти обжигающий язык Дотторе и ледяной металл пирсинга, который от каждого прикосновения будто сильнее ввинчивал боль и удовольствие прямо под кожу. Панталоне выдавил громкий, рваный стон, напрочь забыв о своей привычной аристократической сдержанности. Пальцы сильнее впились в ремни портупеи на спине Дотторе, прижимая мужчину к себе так близко, словно он пытался раствориться в этом чудовище, лишь бы не чувствовать, как его собственное тело медленно сдает позиции перед вечностью. Граница между врачебным осмотром, прошлыми жуткими экспериментами и чистой страстью окончательно стерлась. Терпение никогда не входило в список добродетелей Доктора. Ощутив, что он уже готов продвинуться дальше, наплевав на любые приличия и подготовку, Панталоне уперся ладонями в его жесткие плечи и буквально рявкнул, срываясь на хрип: — Растяни сначала, скотина! Дотторе недовольно, шумно выдохнул сквозь зубы. Идея замедлиться ему явно не понравилась, но он всё же отстранился. Развернувшись к прилегающей тумбе, он выдвинул ящик, выудив флакон со смазкой. Зубами перехватив край перчатки, Доктор поочередно содрал их с рук, швыряя куда-то на пол, и щедро выдавил холодный гель на голые пальцы. Панталоне не успел даже перевести дыхание, как Док снова навалился сверху, грубо впиваясь в его губы новым поцелуем. Он активнее посасывал чужие губы, сминая их до крови, пока его свободная рука скользнула вниз, между бедер банкира. Ладонь безошибочно нащупала тугое, напряженное кольцо мышц и без лишних церемоний он протолкнул внутрь сразу два пальца. Панталоне рвано дернулся, глухо замычав в чужой рот от резкого чувства наполненности. Дотторе разорвал поцелуй, спускаясь губами к его уху, горячее дыхание обжигало чувствительную кожу, Доктор сам едва сдерживал себя, дыша рвано и часто. Панталоне, не находя в себе сил отстраниться, со стоном вжался лицом в его обнаженную грудь, а пальцами намертво вцепился в спину Доктора, глубоко впиваясь ногтями в плотные мышцы. Пальцы внутри раздвигали и растягивали податливые стенки, стремясь нащупать то, что заставит Дельца окончательно принять свое поражение. Секунда — и Дотторе резко надавил изнутри, попадая точно в цель. Лоне мгновенно выгнулся дугой, горло сдавило, и из него вырвался громкий, откровенный стон, сочным эхом отлетевший от стерильных кафельных стен лаборатории. Это окончательно сорвало Дотторе тормоза. Ощутив, как судорожно сжались стенки вокруг его пальцев, он хрипло рассмеялся банкиру прямо в ухо: — И кто там говорил, что мы не мальчишки, а, Лоне? Что, сейчас позорно кончишь мне прямо на пальцы? — Заткнись… просто заткнись, — прошипел он в ответ. Вместо ответа он резко подался вперед и со злостью укусил Дотторе за основание шеи, прокусывая кожу почти до крови. Доктор такой наглости не спустил. Свободная рука второго предвестника взметнулась вверх, и его широкая ладонь намертво обхватила горло самовольного банкира. Док с силой прижал его шею к кушетке, полностью перекрывая доступ к воздуху. Панталоне инстинктивно вцепился обеими руками в его запястье, пытаясь оторвать чужие пальцы от своего горла. Легкие мгновенно обожгло, лицо начало стремительно краснеть, а в глазах заплясали темные круги и слёзы. Дотторе сжимал горло крепко, умышленно ведя его по самой тонкой, изнуряющей грани между сознанием и обмороком. Придушивая банкира, он одновременно усилил напор внизу, начиная еще быстрее массировать простату голыми пальцами. Перегруженная нервная система Регратора не выдержала такого двойного удара. Из-за нехватки кислорода и сильной стимуляции изнутри его тело свело судорогой. Панталоне вышибло из реальности, он судорожно задергался в чужих руках и действительно позорно, шумно кончил, даже не прикасаясь к собственному члену. Только когда судороги оргазма начали утихать, хватка Дотторе на его шее наконец ослабла. Напоследок Доктор слегка мазнул пальцами по гортани, отпуская его. Панталоне сорвался на хриплый, жадный кашель. Он судорожно, громко глотал воздух лаборатории, широко открыв рот и обмякнув на кушетке. Грудная клетка ходила ходуном, кожа на животе, простыня под ним и ладонь самого Дотторе — всё уже было залито вязкой белой жидкостью, которая крупными каплями продолжала выступать из дергающейся головки члена. Панталоне едва перевёл дух, со злостью глядя на размазанную по животу белизну. — Доволен, Доктор? — Теперь ты наконец займёшься моим носом? Дотторе вместо ответа лишь хмыкнул, а затем дёрнул банкира за бёдра на себя, заставляя того проехаться по кожаной обивке кушетки. Делец не успел даже возмутиться, как его ноги оказались бесцеремонно раздвинуты и закинуты на крепкие бёдра. Док перехватил собственный член рукой, направляя его к влажному, уже подготовленному входу. С затяжным, тяжёлым выдохом он толкнулся вперёд, разом сминая чужое сопротивление, растянутые пальцами стенки приняли его туго, обхватив вокруг. Лоне судорожно вздогнул, резкое чувство распирания заставило его инстинктивно попытаться приподняться на локтях, чтобы уменьшить давление, но Дотторе не дал ему встать. Новым, ещё более глубоким толчком он намертво пригвоздил банкира обратно к кушетке, из горла Дельца вырвался хрип. Далее он судорожно вскинул руки, оборачивая их вокруг шеи Доктора, цепляясь за него. На удивление, следующий поцелуй Дотторе оказался совсем другим. Ломая прежнюю грубость, он прижался к губам Панталоне куда нежнее. Язык двинулся глубже, будто он пытался заглушить чужие стоны. Ладони Доктора хваткой зафиксировали бёдра банкира, большие пальцы с силой впились в низ живота, контролируя каждое движение и заставляя принимать себя полностью. Потом Торе начал двигаться, темп был рваным, он то выходил почти полностью, заставляя Панталоне хватать ртом ледяной воздух и тянуться вслед за уходящим теплом, то снова резко толкался во внутрь, входя на всю доступную длину, удары его бёдер о чужие ягодицы эхом разлетались от стен лаборатории. Панталоне начинал плавился под ним, очки давно слетели где-то у изголовья, мир превратился в смазанное месиво из жадных поцелуев, чужого пота и скрипа кушетки. Дотторе снова опустился губами к его груди, ловя зубами проколотые соски. Холодный металл украшений звякал о его зубы, и от этой острой, пульсирующей ласки Панталоне слепо выгибался навстречу, наматывая портупею Доктора на кулаки. В самый пик, когда силы были на исходе, он уткнулся носом в мокрое плечо мужчины и хрипло, едва слышно за зашкаливающим пульсом, позвал: — Зандик… Док на секунду замер внутри него, тяжело дыша. Алые глаза встретились с затуманенным, полным боли и преданности взглядом банкира. Возможно, они все ещё оставались просто людьми, намертво скованными друг другом. Дотторе бережно, почти аккуратно прижался своей щекой к его виску и выдохнул в самые волосы: — Я здесь, Феофан. Я здесь. Сразу после этого Доктор накрыл его губы новым поцелуем, перехватывая дыхание. Сделав последний, глубокий толчок, он со стоном излился внутрь банкира. Следующие полчаса лабораторию заполняла лишь оседающая тишина. Они лежали на узкой кушетке вдвоём, едва помещаясь. Тело Панталоне всё ещё мелко дрожало от пережитого и слабости после некроза. Дотторе, вопреки своей привычке сразу вскакивать к приборам и натягивать перчатки, остался лежать рядом. Он не посмел отнять у Дельцы эти минуты уязвимости. Доктор крепко прижимал супруга к себе, позволяя тому уткнуться лицом в изгиб своей шеи, он молча слушал, как бьётся чужое сердце, как рваные, свистящие вдохи постепенно становятся ровнее и спокойнее, а горячее дыхание щекочет кожу на его ключицах. Когда Панталоне наконец полностью обмяк, погружаясь в спасительную полудрёму, Док едва заметно вздохнул и оставил короткий, невесомый поцелуй на его лбу, прямо под растрёпанными тёмными прядями. Полчаса спустя. Шорох плотного шелка не давал лаборатории погрузится в тишину. Панталоне сидел на краю кушетки, снизу вверх застегивая пуговицы на рубашке. Пальцы совершенно не дрожали, привычная собранность возвращалась к нему вместе с каждой застегнутой пуговицей, очки снова сидели на переносице. Щелкнула зажигалка, и между пальцев банкира задымилась сигарета. Получасовая слабость, дрожь в коленях и дурманящая нежность растворились без следа, уступая место привычному холодному рассудку, туман в голове окончательно сменился насущими делами и планами. — Поставки Глаз Порчи сорваны, — деловым голосом произнес он, выпуская первую струю дыма под потолок.  — Из-за дефицита материалов заводы на грани полной остановки. Царица требует результатов здесь и сейчас, её не волнуют наши задержки, которые и так затянулись.. Панталоне раздраженно стряхнул пепел прямо на пол, даже не глядя. — Плюс ко всему эта чертова поездка в Нод край, — банкир поморщился, вспоминая объем предстоящей работы.  — Меня ждет целая кипа недосогласованных документов, личная встреча с Её Величеством и, что самое паршивое, долгие, удушающие разговоры с Цыпленком. Слушать его отчеты по логистике у меня просто нет сил. Дотторе, до этого собиравший инструменты у стола, обернулся. — Твои бумажные проблемы с Пульчинеллой меня мало волнуют, Лоне — он скрестив руки на груди.  — Мне нужно расширение бюджета. Новый этап модификации требует втрое больше ресурсов, чем твой банк выделил на этот квартал. Без моры исследования встанут. Панталоне коротко усмехнулся, затягиваясь сигаретой. Он посмотрел на Дотторе снизу вверх без недавней уязвимости. — То, что мы только что перепихнулись на этой кушетке, Доктор, не делает тебя особенным в моих отчетах. Не надейся, что я спишу твои старые долги и выпишу тебе новые чеки просто за красивые глазки. Мора любит счет, а твои аппетиты уже выходят за рамки разумного. Дотторе сделал шаг вперед и усмехнулся. — Разумного? — переспросил он, склонив голову набок.  — Ты вкладываешь миллионы в чудовище, которое только что чуть не лишило тебя воздуха ради эксперимента. Позволяешь мне перекраивать собственные органы и покорно ложишься под меня. Любой адекватный инвестор признал бы меня психопатом и перекрыл финансирование еще века четыре назад. Панталоне лениво выпустил дым прямо в пространство между ними, поправил дужку очков, в лиловых глазах показался знакомый азарт. — А меня адекватные и психически здоровые не интересуют, — тихо произнес банкир и едва заметно подмигнул Доктору. Дотторе на секунду нахмурился, а затем сократил расстояние между ними, подошел вплотную, по-хозяйски перехватил Панталоне за бедро одной рукой, фиксируя его на месте, а второй без церемоний выхватил сигарету прямо из его пальцев. Далее сделал глубокую затяжку, не сводя с банкира своих пронзительных алых глаз. Медленно выдохнув дым Панталоне прямо в лицо, произнес: — Тогда у меня для тебя отличная новость, мой дорогой супруг. В Нод-край мы едем вместе. Панталоне застыл, так и не до застегнув манжет рубашки. Пальцы замерли на ткани, в зрачках мелькнуло искреннее удивление. В лаборатории снова стало тихо. Панталоне медленно перевел взгляд на чужую ладонь, все еще крепко сжимающую его бедро.  План на спокойную рабочую командировку только что с треском полетел к чертям...