Обсессия: Вкус твоих незашитых ран.

            Совершенство не было для девятого предвестника целью — оно было его естественным состоянием, единственно возможной формой существования. В Снежной, где мороз стремился превратить всё живое в бесформенные ледяные глыбы, Делец воздвиг вокруг себя храм безупречности. Утро началось с тишины, нарушаемой лишь едва слышным треском камина и шорохом тончайшего шелка. Панталоне стоял перед большим зеркалом, оправленным в червонное золото. Его длинные, аристократичные пальцы медленно скользили по пуговицам белоснежной рубашки. Каждый жест доведён до совершенства годами, он ненавидел суету так же сильно, как ненавидел бедность. Для него контроль начинался с собственного тела. Если хотя бы одна складка на ткани осмелится лечь неровно, это будет означать трещину в его броне и статусе. А Панталоне не позволял себе трещин. Он надел жилет, расшитый золотыми нитями, которые при свете ламп вспыхивали россыпью свежеотчеканенных монет. Следом — тяжелые кольца. Каждое из них было не просто украшением, а печатью, способной обрушить экономику целого государства или купить верность целого легиона. Панталоне замер, глядя на свое отражение. Взгляд его лиловых почти непроницаемых глаз за стеклами идеально протертых очков был ледяным, лишённым эмоций, он всё просчитывал наперёд. Он поправил переносицу оправы — этот жест всегда был для него финальным, точкой в конце предложения. На плечи легла тяжелая, отороченная густым мехом шуба предвестника. Вес этой одежды приносил странное удовлетворение. Это был вес власти. Надушившись парфюмом с нотами сандала, кожи и едва уловимым металлическим привкусом — запахом дорогих денег, — Панталоне удовлетворенно улыбнулся. Его улыбка была его самым опасным оружием: вежливая, чарующая и абсолютно пустая. — Идеально, — прошептал он самому себе, наслаждаясь звуком собственного голоса. Прежде чем отправиться на прием, где его ждали бесконечные поклоны и фальшивые комплименты дипломатов, Панталоне решил спуститься в подвалы особняка. Туда, где обитал его личный кошмар и его величайшее искушение. Запах в лаборатории Иль Дотторе всегда был иным. Здесь не было места сандалу и роскоши. Воздух был пропитан острой смесью антисептиков, формальдегида и тяжелым, липким ароматом сырой плоти. Стерильность здесь граничила с безумием. Дотторе стоял спиной к двери, склонившись над операционным столом. Его фигура в белом халате казалась инородным телом в полумраке, разрезаемом лишь хирургическими лампами. На столе лежало нечто, привезенное из Глубин Бездны, существо с черной кожей, чьи конечности все еще слабо подергивались, несмотря на то что грудная клетка была широко распахнута, обнажая пульсирующие органы. Панталоне вошёл тихо, и лишь глухой, мерный стук его каблуков выдал его присутствие, но Доктор, не оборачиваясь, произнёс своим резким, лишённым тепла голосом: — Ты опаздываешь на свое свидание с жадными ничтожествами, Делец. Или решил, что запах гнили идет твоему новому костюму больше, чем фонтейновский парфюм? — О, мой дорогой супруг, — Панталоне остановился в паре шагов, сложив руки на груди и с явным пренебрежением окинув взглядом кровавое месиво на столе.  — Ты же знаешь, я не могу уйти, не убедившись, что ты всё еще предпочитаешь компанию мертвецов моей. Это ранит мое самолюбие, а ты ведь знаешь, как дорого оно стоит. Дотторе наконец обернулся. Его маска тускло блеснула, скрывая глаза, но Панталоне кожей чувствовал его раздражение, смешанное с темным, опасным интересом. — Твое самолюбие раздуто сильнее, чем бюджет Фонда Фатуи, — Дотторе отложил окровавленный зажим.  — Иди. Твои "друзья"-акционисты уже заждались возможности лизнуть твой сапог в надежде на инвестиции. Мне здесь некогда тратить время на светскую мишуру. Панталоне плавно сократил дистанцию. Он вошел в личное пространство Доктора — в ту зону, где обычные люди умирали от страха. Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся края халата Доктора, прямо над его сердцем. — Неужели тебе совсем не интересно посмотреть, как я буду доминировать над этим залом? — Панталоне понизил голос до вкрадчивого шепота, его дыхание коснулось подбородка Доктора.  — Ты ведь любишь власть, Торе. Но еще больше ты любишь смотреть, как я превращаю эту власть в чистое золото. Его взгляд скользнул к скальпелю на подносе, в глазах на мгновение проступило беспокойное возбуждение. Панталоне взял инструмент, вертя его в пальцах с пугающей ловкостью. — Знаешь... — он приставил холодное лезвие к своей груди, прямо там, где под шелком билось его сердце.  — Я бы с удовольствием позволил тебе вскрыть мою грудную клетку... просто чтобы ты убедился, что там всё еще чеканят мору специально для тебя. Каждая монета в этом мире, Дотторе, помечена твоим именем, хочешь ты того или нет. Воздух между ними заискрился от напряжения. Дотторе внезапно сорвался с места. Его рука, всё еще в испачканной перчатке, железной хваткой впилась в затылок Панталоне, а вторая обхватила его за талию, грубо толкая назад. С глухим стуком Панталоне оказался прижат спиной к холодному металлическому столу, прямо рядом с препарированным монстром. Дотторе навис над ним, дыша тяжело и рвано. — Ты слишком много болтаешь, — прохрипел Доктор, впиваясь в губы Панталоне жадным, почти болезненным поцелуем. Панталоне ответил с той же грубостью, его пальцы впились в плечи Дотторе, но когда рука Доктора потянулась к его безупречному галстуку, намереваясь сорвать его, Делец резко перехватил его запястье. Сила, скрытая в его тонких руках, была неожиданной. — Нет, — выдохнул Панталоне в самые губы мужа, его глаза сузились.  — Ты не испортишь этот костюм. Я потратил на него слишком много времени, чтобы позволить твоим грязным рукам его помять. Одним резким, скользящим движением Панталоне вывернулся и, используя инерцию Дотторе, сам толкнул его на стол. Доктор, не ожидавший такого отпора, повалился на спину, едва не задев инструменты. Панталоне тут же оказался сверху, прижимая его бедрами к металлу. Он грубо задрал подол халата и рубашку Дотторе, обнажая бледную, покрытую шрамами кожу. В руке Панталоне всё еще был скальпель. Он медленно провел тупой стороной лезвия по животу Доктора, оставляя розовый след. — Сегодня правила устанавливаю я, — прошипел Панталоне, наклоняясь к самому уху Дотторе.  — Ложись и терпи, мой великий ученый. Почувствуй, каково это — быть объектом эксперимента. Ты такой жалкий, когда злишься из-за того, что не можешь меня контролировать. Дотторе оскалился, его руки сжались в кулаки на поверхности стола, но он не пытался его скинуть. Ему нравилась эта игра. Ему нравилось, как этот "изнеженный принц" превращался в хищника. — Ты — жалкий торгаш, Панталоне — выплюнул Дотторе, но в его голосе проскальзывало странное удовлетворение. — Твоя кровь состоит из яда и жадности. — Именно поэтому мы идеальная пара, — Панталоне резко отстранился. Он поднялся, поправляя полы своей шубы и разглаживая невидимую складку на рукаве. Его лицо мгновенно приняло выражение вежливого безразличия, хотя губы всё еще горели от поцелуя. Он бросил скальпель на поднос — тот звякнул, нарушая тишину. — Увидимся на приеме... если, конечно, ты найдешь в себе силы оторваться от этого очаровательного трупа, мой дорогой супруг, — Панталоне издевательски чмокнул его в щеку, едва коснувшись кожи, и с ехидной улыбкой направился к выходу.  — Не забудь помыть руки, иначе я свяжу их тебе, чтобы ты меня не касался. Он дошел до двери и, уже взявшись за ручку, обернулся, манерно помахав пальцами: — Чао! В ту же секунду тяжелый металлический поднос для инструментов, запущенный рукой Дотторе, со свистом пролетел через всю комнату. Панталоне, словно предчувствуя это, со смешком шмыгнул за дверь и захлопнул её. Поднос с грохотом врезался в дубовое полотно, рассыпая зажимы и иглы по полу. — Сын мертвой шлюхи! — донесся из-за двери яростный рык Доктора. Из коридора ответом ему послужил лишь заливистый, торжествующий смех Дельца, который затихал по мере того, как он удалялся к своему экипажу. Игра началась, и Панталоне уже вел в счете... Экипаж Панталоне был не просто каким то средством передвижения, это был передвижной бастион роскоши, вызов самой суровой зиме Тейвата!Карета из лакированного черного дерева, инкрустированная серебром и вставками из редкого мориона, мягко катилась по заснеженным улицам Снежной. Внутри царило вечное лето: скрытые обогревательные механизмы, работающие на отборном пламени Пиро-слаймов, поддерживали идеальную температуру, чтобы Делец мог не кутаться в тяжелые меха, а вальяжно откинуться на подушки из темного бархата. Панталоне сидел, закинув ногу на ногу. В тусклом свете внутреннего фонаря он перелистывал бумаги. Предстоящий прием в Заполярном дворце был шахматной доской, где на кону стоял бюджет Фатуи на десятилетие вперед. Миллиарды моры, логистические цепочки через весь континент, закупки ресурсов в Натлане и Инадзуме — всё это должно было сегодня закрепиться его подписью под взглядами надменных послов и дрожащих от жадности министров. — Идиоты, — прошипел он под нос, читая очередной отчет о расходах седьмой предвестницы.  — Они думают, что деньги растут на деревьях, как закатники, чтобы спускать миллионы на.. Чай!? Внезапный толчок заставил его перо оставить длинную черную полосу на документе. Панталоне замер, его глаза за стеклами очков раздраженно сузились. В тишине послышался не свист ветра, а звонкий хруст льда под чужими сапогами и приглушенное ржание лошадей. — Господин, у нас гости, — донесся глухой голос кучера, прежде чем тишину разорвал звук лопающегося стекла. Пуля, выпущенная из ружья, прошла в дюйме от головы Панталоне, разбив витражное окно кареты. Осколки засыпали его идеальный костюм. Делец медленно выдохнул. Вежливость не исчезла сразу, но в ней появилась трещина, сквозь которую проступил холодный, собранный воедино гнев. За последний год это было уже одиннадцатое нападение. Наемники, шпионы, мстители из разоренных им торговых гильдий — они плодились как насекомые, пытаясь откусить кусок от его империи. — У меня нет времени на этот мусор, — процедил он.  — Я не позволю кучке наемников стоить мне годового бюджета организации. Он знал, что если дождется караула Фатуи, который следовал в отдалении, он опоздает на протокольную часть приема. А опоздание для Панталоне было равносильно признанию того, что он сдает свои позиции. Он достал из внутреннего кармана шубы револьвер — изящное оружие из вороненой стали с гравировкой в виде переплетенных змей. На тыльной стороне его ладони, скрытой под шелковым манжетом, запульсировал Глаз Порчи. Панталоне ненавидел это ощущение. Использование Глаза Порчи всегда напоминало сделку с дьяволом, где в качестве валюты выступала его собственная жизнь. Как только он активировал артефакт, по венам словно пустили жидкий азот вперемешку с битым стеклом. Фиолетовые молнии заплясали по стволу револьвера, заряжая пули разрушительной энергией. Он толкнул дверь кареты и вышел прямо в метель. Вокруг него кружили тени — элитные наемники, обученные убивать бесшумно. Но Панталоне сейчас не был каким то "банкиром". Он был девятым предвестником. Первый выстрел рассек воздух. Пуля, усиленная Глазом Порчи, попала нападавшему в грудь, и тот не просто упал — его тело мгновенно превратилось в столб черного пепла, подхваченного ветром. Панталоне двигался с вальяжной скоростью, совершенно не напрягаясь. Каждый его шаг сопровождался вспышками фиолетовых разрядов, которые выжигали снег вокруг него до самой земли. Однако цена была ужасающей. С каждым выстрелом Панталоне чувствовал, как некроз ползет выше по его предплечьям. Сердце сбивалось с ритма, пропуская удары, а в легких стало не хватать воздуха, словно они замерзали изнутри. Перед глазами на мгновение поплыли кровавые пятна. Он выкрутил мощность Глаза Порчи на максимум, чувствуя, как его собственная энергия пожирается артефактом. Последний из наемников попытался бежать, но электро-разряд настиг его, превращая в пыль еще до того, как тот успел закричать. Тишина вернулась внезапно, давя на уши. Делец стоял посреди черных пятен на снегу — всё, что осталось от его врагов. — Кха... — он согнулся пополам, прижимая ладонь к лицу. Из носа вытекла струйка густой, пугающе черной субстанции, которая не имела ничего общего с человеческой кровью. Он судорожно выхватил белоснежный платок, прижимая его к лицу. "Только бы не на костюм. Только бы не испачкать воротник". Паника от возможной неопрятности была почти сильнее боли в груди.  Он опустился на одно колено, загребая горсть ледяного, колючего снега. Холод немного отрезвил его. Он начал оттирать черные потеки с пальцев, но снег не помогал — кожа под ногтями и на суставах приобрела мертвый, почти черный оттенок. Некроз. Его плоть буквально разлагалась заживо, не выдерживая мощи глаза порчи. — Черт... Дотторе меня прикончит, — прохрипел он, глядя на свои руки. В последнее время скрывать последствия использования Глаза Порчи становилось всё труднее. Доктор был слишком проницателен, слишком чуток к запахам и движениям. Панталоне понимал, он играет с огнем, и этот огонь уже начал его пожирать. Он поднялся, пошатываясь, но быстро вернул себе самообладание. Несколько глубоких вдохов, чтобы унять дрожь в коленях. Он тщательно вытер лицо, убедившись, что на коже не осталось ни капли черной жижи. Платок, теперь безнадежно испорченный, он бросил в догорающий костер, оставшийся от одного из трупов. Панталоне достал из кармана запасную пару идеально чистых, белоснежных перчаток, натягивал их медленно, скрывая уродливые синие пятна и вздувшиеся вены под плотной тканью. Каждое движение причиняло боль, но его лицо снова возвращало себе маску беспристрастного величия. Поправив галстук и стряхнув невидимую пыль с плеча, он подошел к карете. Кучер, бледный как полотно, смотрел на него с нескрываемым ужасом. — Почему мы стоим? — голос Панталоне был ровным и спокойным, будто и не было никакой бойни минуту назад.  — Мы опаздываем. Быстрее я говорю! Он вошел в карету, закрыл дверь и прикрыл глаза. Вены на его шее всё еще пульсировали, а под белыми перчатками скрывалась гниющая правда его власти. Но когда карета въехала в ворота Заполярного дворца, он вышел из нее с безупречной улыбкой, готовый вершить судьбы мира.  Никто не должен был догадаться, что самый влиятельный человек Тейвата прямо сейчас медленно разлагается... Зал приёмов Заполярного дворца давил масштабом. Колонны из белого мрамора уходили вверх, их изнутри подсвечивал тусклый ледяной свет. Золото люстр выглядело тяжёлым, почти лишним — но деньги здесь никогда не считали, по крайней мере не те, что проходили через руки девятого Предвестника. Пахло амброй и лилиями, и сквозь этот запах пробивался холод. Панталоне находился в самом центре этого блестящего улья. Он был его божеством и его хозяином. Каждый его жест, каждое едва заметное движение головы ловилось десятками алчных взглядов. Чиновники высшего ранга, послы и магнаты кружили вокруг него, как мотыльки кружат вокруг губительно яркой лампы. Они предлагали ему свои состояния, свои идеи и свои души, заискивающе заглядывая в глаза, спрятанные за стеклами очков. Панталоне принимал это как должное — с той ленивой грацией хищника, который уже сыт, но всё еще наслаждается трепетом жертв.  Кто-то из юных аристократов, окрыленный близостью к "Банкиру всея Тейвата", попытался склониться к его руке, затянутой в тонкую шелковую перчатку. Панталоне едва заметно отстранился, в его взгляде мелькнуло нечто такое, что заставило юношу похолодеть. Делец помнил несчастного Николая, чье имя теперь было вычеркнуто из всех списков живых — Дотторе не терпел чужих прикосновений к своему имуществу. Тот случай, когда на семейный ужин было подано блюдо из плоти слишком дерзкого поклонника, до сих пор отдавался в памяти Панталоне металлическим привкусом на языке. Он знал, его супруг — чертов безумец, чья любовь граничит с одержимостью, лишённой всякой меры. и сегодня испытывать границы его терпения было бы фатально. Особенно сегодня. Панталоне чувствовал, как порча внутри него пульсирует в такт сердцебиению, выбрасывая в кровь порции чистого яда. Это была высокая цена за власть. Его правая рука, сжимающая бокал с винтажным вином, едва заметно дрожала. Чтобы скрыть это, он сжимал ножку стекла так сильно, что пальцы сводило судорогой. Под безупречным фасадом, под дорогим парфюмом, он ощущал, как его собственное тело начинает пахнуть озоном. Дотторе наблюдал за этим триумфом из тени массивной колонны, инкрустированной обсидианом. Он стоял неподвижно, сложив руки на груди, игнорируя попытки гостей заговорить с ним. Для него этот зал не был местом проведения серьезных переговоров — скорее загоном, где среди беспечного стада затесался один единственный лев. Доктор знал своего супруга лучше, чем устройство стража руин, он различал каждый его жест, замечал даже едва заметную дрожь в пальцах и безошибочно отличал обычное напряжение от болезненных, неконтролируемых движений. Микромоторика Панталоне была катастрофической. Постановка стопы свидетельствовала о потере чувствительности в нижних конечностях. Запах... О, этот запах. Дотторе втянул носом воздух, и реальность внезапно дала трещину. Музыка скрипок превратилась в истошный, нарастающий визг, от которого в зубах заныло. Золото на стенах начало стекать вниз, превращаясь в гнойную жижу. Зал исчез. Вместо него — стерильная тишина его операционной, залитая голубым светом. Панталоне лежал перед ним на холодном камне секционного стола. Он был обнажен, и его кожа была покрыта сеткой черных вен, сквозь которые просвечивало нечто темное и вязкое. Вместо изящного бокала в его руке была зажата собственная вырванная гортань, а из глазных орбит вместо зрачков на Дотторе смотрела пустота. Черная слизь медленно вытекала из уголков его рта, пузырясь и шипя на мраморе. Доктор издал глухой, сдавленный звук, галлюцинация была такой плотной, такой осязаемой, что он почувствовал запах формалина и гниющего мяса. Голову пронзила вспышка боли, в череп будто вогнали раскаленный штифт. Рассудок предательски подвел его.  Он с силой прикусил щеку изнутри. Боль вернула его в золотой зал, он судорожно сглотнул, чувствуя, как пот проступает на лбу под маской.  Он снова видел Панталоне. Тот всё так же улыбался, поправлял очки и кивал министрам, но теперь Доктор видел за этой улыбкой оскал черепа из своего видения. Каждый раз, когда Панталоне подносил бокал к губам, Дотторе чудилось, что он пьет густую черную жидкость. Ему не нужно было подходить. Он чувствовал связь между ними на каком-то атомарном уровне. Его рассудок кричал о том, что обратный отсчет запущен. Ему было плевать на политику, на Царицу, на этикет. Ему нужно было остановить это гниение, даже если для этого придется сломать Панталоне кости. Да, он уже сообразил, что тот снова пренебрег предостережениями на счет использования глаза порчи.  Дотторе не шелохнулся, ждал. Он знал, что Панталоне почувствует его присутствие. Золотой зал плыл перед глазами Панталоне маревом из огней и фальшивых лиц. Он только что закончил виртуозно унижать достоинство одного из послов, удерживая при этом самую очаровательную из своих улыбок, когда в груди снова вскипело нечто горячее, горло сдавило спазмом. Делец едва успел отвернуться, делая вид, что поправляет очки, и прижал к губам скомканный в кулаке платок. Короткий кашель вырвался против его воли.  Он посмотрел на ткань. Белоснежный шелк теперь украшала клякса густой черной жижи, пульсация в висках стала невыносимой. — Господин Делец, вы бледны. Вам нехорошо? — заискивающе пролепетал министр финансов, пытаясь заглянуть ему в лицо. Панталоне открыл рот, чтобы ответить очередной едкой колкостью, но не успел. Чья-то рука, холодная и твердая вцепилась в его руку чуть выше локтя. Хватка была такой силы, что Панталоне почувствовал, как затрещала ткань его дорогой шубы, а пальцы впились в мышцы до кости. — Прошу прощения, господа, — голос Дотторе прозвучал над его ухом. — Нашему драгоценному Дельцу срочно необходимо пересмотреть… условия одной важной сделки.  Дотторе не ждал ответа, он буквально рванул Панталоне на себя, разворачивая его и таща за собой через толпу. Весь этикет, все приличия, которые Панталоне так бережно выстраивал годами, рухнули в одно мгновение. Люди расступались, провожая их шокированными взглядами. — Отпусти меня, — прошипел Панталоне, едва поспевая за размашистым шагом мужа.  — Ты что творишь, безумный ты пес? Убери руки! Дотторе молчал. Спина у него будто закаменела, и даже рядом с ним стоять было не по себе. Он затащил Панталоне в боковой коридор — один из тех длинных, пустых переходов дворца, где ледяные сквозняки гуляли между высокими сводами. Как только тяжелая дубовая дверь за ними захлопнулась, отсекая шум, Дотторе с силой швырнул его в сторону. Панталоне едва удержался на ногах, ударившись плечом о холодную стену. — Ты с ума сошел окончательно! — Панталоне выпрямился, лицо исказилось от ярости. — Ты только что сжег миллиарды моры своим ублюдским ревнивым припадом! Я был в шаге от подписания контракта, который обеспечил бы твои гребаные лаборатории ресурсами на три года вперед! Как ты посмел выставить меня в таком свете перед этими ничтожествами?! Он шагнул к Дотторе и наотмашь ударил его по лицу. Удар пришелся по маске, раздался звонкий, неприятный звук. Панталоне вцепился пальцами в край изделия и с силой сорвал его, отбрасывая в сторону. — Смотри на меня, когда я с тобой говорю! — выкрикнул он, задыхаясь. Дотторе медленно повернул голову, в алых глазах мелькнула еще большая вспышка неконтролируемой агрессии. На щеке, где задел край маски, проступила тонкая полоска крови. Бац.  Звонкая пощечина заставила голову Панталоне мотнуться в сторону, боль была мгновенной и отрезвляющей. — Закрой свой рот, — рыкнул Дотторе, делая шаг вперед и вминая Панталоне в стену.  — Твои миллиарды не стоят и ломаного гроша, если они будут принадлежать трупу. Доктор схватил его за воротник шубы и одним резким движением рванул вниз. Пуговицы жилета с треском разлетелись по мраморному полу, золотыми искрами прыгая в тени, доктор сорвал с него верхнюю одежду, обнажая шею и ключицы. И тогда взгляд наконец сфокусировался. От самого сердца вверх к челюсти, извиваясь, ползли черные, вздувшиеся вены. Они пульсировали мерзким фиолетовым светом, а кожа вокруг них выглядела серой. — Какого хрена… — голос Дотторе сорвался на крик.  — Какого хрена ты снова сделал, Лоне?! Я давал тебе блокаторы! Я предупреждал тебя, что твой предел достигнут! Ты решил поиграть в героя?  Он схватил Панталоне за руки и содрал с них белоснежные перчатки. Под шелком скрывался ужас, пальцы Дельца были покрыты синими, трупными пятнами некроза. Кожа на суставах лопнула, обнажая потемневшую плоть. — Посмотри на это! — Дотторе ткнул его изувеченной кистью прямо ему в лицо.  — Это, по-твоему, контроль? Это твоя хваленая власть? Ты гниешь, идиот! Ты распадаешься на части прямо сейчас! Я не твоя нянька, чтобы бегать за тобой по сугробам и собирать твои внутренности в мешок каждый раз, когда ты решаешь доказать свою значимость! — Не смей… не смей со мной так разговаривать! — Панталоне попытался вырваться, его глаза горели от боли и унижения.  — Ты сам превратил меня в это! Ты создал эти глаза порчи, ты сделал их единственным способом защиты для тех, у кого нету и шанса против обладателей глаза бога! Ты хочешь, чтобы я был твоим кошельком, но не хочешь, чтобы я пачкал руки? Ты лицемер, Дотторе! Ты сходишь со ума от своей гиперопеки, потому что боишься потерять свою самую дорогую игрушку! — Игрушку?! — Дотторе прижался к нему почти вплотную.  — Ты думаешь, я трачу свои ночи на расчеты твоей выживаемости из-за золота? Мне плевать на мору! Мне плевать на Фатуи! Я видел тебя… — он внезапно осекся.  Я видел тебя на своем столе. Ты даже не представляешь, как отвратительно ты выглядишь, когда не дышишь. Они стояли в полумраке коридора, тяжело дыша, готовые разорвать друг друга. Панталоне чувствовал, как яд порчи внутри него ликует, подпитываясь их взаимной ненавистью. Он хотел ударить Дотторе снова, хотел проклясть его, но силы внезапно начали покидать его. — Ты… ты просто боишься, что твой эксперимент провалится, — слабо выдохнул Панталоне, чувствуя, как ноги становятся ватными.  — Ты умеешь только… обладать. — Значит, я буду обладать тобой до последнего твоего вздоха, который явно будет еще не скоро, просто так ты у меня не сдохнешь, — прошипел Дотторе, пальцы снова сжались на плечах супруга. — И если ты еще раз прикоснешься к этой дряни без моего разрешения, я сам вырву тебе сердце и помещу в банку с формалином, чтобы оно не смело останавливаться без моего приказа. Панталоне хотел ответить очередной ядовитой колкостью, но в этот момент мир вокруг него окончательно померк, и только ледяные руки Дотторе не давали ему рухнуть. Последним, что запечатлела его угасающая память, был не блеск золотых люстр и лицо Дотторе — лишенное привычного высокомерия, пугающе.. Живое? И руки. Руки Доктора, которые подхватили его тело раньше, чем оно коснулось пола, сжимая с такой силой, будто он пытался физически удержать душу, готовую выскользнуть из этой изломанной оболочки. Для Дотторе этот момент стал триггером животного ужаса. Великий ученый, бросивший вызов богам и пределам человеческой природы, в одно мгновение превратился в загнанного зверя. Его гиперконтроль над Панталоне не был просто прихотью или собственничеством — это была его единственная точка опоры всего мироздания. Панталоне был переменной, которую Дотторе не мог заменить. Он мог создать тысячи сегментов себя, мог воссоздать любую плоть, но он не мог воссоздать этот специфический сплав аристократической дерзости и той болезненной преданности, что связывала их.  Для Доктора потерять Дельца означало признать, что его гений бессилен перед энтропией. Он ненавидел слабость, но еще больше он ненавидел то, что Панталоне стал его единственным слабым местом. Первое, что вернулось к Панталоне — это запах. Аромат озона, смешанный со стерильностью спирта. Затем — звук. Ритмичное попискивание приборов, которое раздражало своей монотонностью. Панталоне с трудом разлепил веки. Сначала мир казался ослепительно белым пятном, но постепенно сфокусировался, хотя, без очков зрение все равно расплывалось. Знакомый потолок лаборатории. Белые стены, холодный свет ламп. В его левую руку что еще недавно была покрыта трупными пятнами, входила игла капельницы. Стабилизатор №9 + Экстракт травы Светяшки + Нейтрализация некроза — Проклятье… — хрипло выдохнул он, пытаясь пошевелиться. Тело было тяжелым, в грудь будто залили лаву. Он дернулся, намереваясь сесть и вырвать катетер, но чьи-то ладони — мягкие, неожиданно теплые и аккуратные — тут же легли ему на плечи, удерживая на месте. — Пожалуйста, Лоне, не нужно. — голос был тихим, мелодичным и полным искренней тревоги. Панталоне поднял взгляд и столкнулся с парой алых, еще совсем юных глаз. Перед ним сидел Зандик — самый младший сегмент Дотторе, сохранивший в себе ту человечность, которую остальные версии Доктора давно выжгли в себе. Юноша держал Панталоне за руку, и Делец почувствовал, как пальцы мальчика мелко дрожат. — Зандик… — Панталоне слабо улыбнулся, прикрыв глаза.  — Ты всё еще такой сентиментальный. Скажи мне, что с приемом? Контракт… посол… я должен был… — О приеме забудь, — Зандик осторожно поправил одеяло.  — Твои показатели только пришли в норму. Если ты сейчас встанешь, твое сердце просто не выдержит нагрузки. Пожалуйста, отдохни, я очен тебя прошу.. — следом клон накрыл его ладонь своей, невесомо погладив. Дверь в палату не просто открылась — она влетела внутрь, ударившись о стопор с грохотом. На пороге стоял никто иной как хозяин этих стен. Дотторе, без маски, в расстегнутом халате, под которым виднелась измятая рубашка. Его лицо было бледным, под глазами залегли тяжелые тени. — Сгинь, — коротко бросил он, даже не глядя на младшего сегмента. Дотторе подошел к кровати и, схватив Зандика за шиворот, буквально отшвырнул его в сторону от Панталоне. — Я сказал тебе следить за приборами, а не пускать сопли над его рукой, — прошипел он.  — Вон отсюда, пока я не разобрал тебя на запчасти для следующего эксперимента! — Ты урод! — выкрикнул Зандик, отскакивая к двери. Его голос дрожал от обиды.  — Ты сам едва не разнес лабораторию, пуская сопли, пока оперировал его, а теперь строишь из себя... Дотторе резко развернулся, чтобы отвесить отеческий подзатыльник наглому сегменту, но Зандик, привыкший к повадкам создателя, уже испарился в коридоре, оставив после себя лишь эхо хлопающей двери. Панталоне слабо закатил глаза, наблюдая за этой семейной сценой. — Ничего не меняется… — прошептал он.  — Ты всё так же очарователен в общении с подчиненными, дорогой супруг. Дотторе замер, затем медленно повернулся к кровати. Он скрестил руки на груди, возвышаясь над Панталоне. — Очнулся, значит? Если всё, что тебя беспокоит, это твой жалкий светский прием, то можешь успокоиться. Прием экстренно отменили. Официальная версия — угроза распространения Бездны в черте города. Я лично позаботился о том, чтобы все эти напуганные свиньи разбежались по своим поместьям, не задавая лишних вопросов о том, почему "банк всея Тейвата" выносили из зала на руках. Наступила тишина. Панталоне смотрел на него, и в его взгляде, несмотря на слабость, снова заиграл тот самый кокетливый, вызывающий огонек. Он знал, что сейчас Дотторе хочет его убить и воскресить одновременно. — Бездна, значит? — Панталоне облизнул сухие губы.  — Дороговато обошлась эта ложь. Но за заботу… спасибо. Хотя твой метод эвакуации оставляет желать лучшего. У меня, кажется, синяк на локте. — Ты едва не сдох! — Дотторе внезапно шагнул ближе, опираясь руками о края кровати и нависая над ним.  — Ты продолжаешь кокетничать даже в капельнице? У тебя пулевое ранение в плече, некроз тканей четвертой степени и сердечная аритмия! — И тем не менее, — Панталоне протянул здоровую руку и кончиками пальцев коснулся подбородка Дотторе, заставляя того замолчать,  — я всё еще здесь. И я всё еще чертовски хорошо выгляжу в этом больничном халате, не находишь? Дотторе перехватил его руку, поднес ладонь Дельца к своим губам, обжигая кожу горячим дыханием. — Ты неисправим, — выдохнул Доктор. — Но раз уж ты заговорил об эстетике… Знаешь, я тут вспомнил твою утреннюю выходку. Он прищурился, и в его глазах вспыхнул блеск, напомнивший Панталоне их игру в лаборатории перед выездом. — Про вскрытую грудную клетку и мору, которую там чеканят специально для меня. — Дотторе наклонился ниже, почти касаясь губами уха Панталоне.  — Я был очень близок к тому, чтобы проверить твои слова на практике, пока ты был в отключке. И знаешь, что я обнаружил, Делец? Панталоне затаил дыхание, чувствуя, как по телу, несмотря на лекарства, пробегает знакомая дрожь азарта. — И что же? — шепнул он. — Там не было моры, — Дотторе впился в его губы коротким, властным поцелуем, но вскоре отстаронился. — И если ты еще раз заставишь меня смотреть на твое мертвое лицо, я выжгу этот мир до основания, чтобы тебе было некуда возвращаться, кроме моей операционной. Усвоил, герой? Панталоне улыбнулся — торжествующе и ехидно. Он снова победил. Он заставил монстра чувствовать. Но торжество Дельца было недолгим, на мгновение он почувствовал, как по спине пробежал настоящий холод.  — Победил, значит? — Дотторе медленно выпрямился, и его тень накрыла кровать.  — Ты думаешь, что раз я вытащил тебя с того света, я превратился в твою ручную ищейку? Одним резким движением Доктор схватил Панталоне за горло. Не так, чтобы задушить, но достаточно сильно, чтобы перекрыть нормальный доступ кислорода. Пальцы впились в нежную кожу, заставляя голову Панталоне запрокинуться на подушки. Делец вздрогнул, его зрачки расширились, а дыхание перехватило — не от страха, а от той нездоровой искры, что всегда вспыхивала между ними, когда грань приличия стиралась в пыль. Дотторе наклонился, его лицо оказалось в миллиметре от лица мужа.  — Утром ты смел дразнить меня скальпелем, Панталоне. Ты смел говорить о вскрытии, зная, что я схожу с ума от одной мысли о твоей уязвимости. Пришло время платить по счетам. Он перевел взгляд на левое запястье Дельца, где красовались свежие, идеально наложенные швы. Дотторе сам удалял здесь омертвевшую ткань, сшивая здоровые участки кожи. Он медленно опустил голову и прошелся языком по линии шва. Горячий, влажный след заставил Панталоне выгнуться на койке, из его горла вырвался сдавленный, хриплый звук.  Дотторе не остановился. Он зубами подцепил тонкую шелковую нить узла на самом краю раны. Панталоне замер, глядя на него затуманенным взглядом. Резкий рывок — и нить с негромким хрустом лопнула, распарывая свежий шов. Кровь, еще густая от невыведенных токсинов, немедленно выступила на поверхность. — Что ты… — выдохнул Панталоне, но Дотторе уже прильнул к вскрытой ране.  Он запустил язык прямо в разрез, пробуя собственную работу на вкус. Это было не просто интимно, скорее по-настоящему жутко и бесконечно горячо. Доктор чуть посасывал рану, сглатывая чужую кровь, чувствуя её металлический привкус и тепло. Параллельно он перестал сжимать горло Панталоне, но его ладонь сместилась ниже, пальцы мертвой хваткой пережали вену выше по руке, чтобы кровь не хлынула слишком сильно, а лишь лениво пульсировала под его языком. Панталоне закусил губу до боли. Внизу живота взорвался настоящий фейерверк — острая боль от разорванного шва смешивалась с чудовищным, порочным блаженством. Он чувствовал себя жертвой на алтаре этого безумца, и это осознание пьянило сильнее любого импортного пойла. Его грудная клетка тяжело вздымалась, он томно дышал, полностью отдаваясь во власть этих губ и этого языка. Дотторе отстранился от его руки, оставляя на коже багровую дорожку. Его губы были измазаны кровью Панталоне. Он рванулся вверх, впиваясь в губы мужа глубоким, влажным поцелуем. Их языки переплелись, Панталоне чувствовал во рту вкус собственной крови, слизывая её с губ Дотторе. Тонкая струйка стекала по подбородку Дельца, пачкая белоснежную наволочку. Доктор провел свободной рукой вдоль его живота, медленно опускаясь вниз. Панталоне невольно подался навстречу, ожидая прикосновения к пылающему паху, но в тот самый момент, когда пальцы Дотторе надавили на него сквозь тонкую ткань, он резко отстранился. Дотторе выпрямился, глядя сверху вниз на тяжело дышащего, возбужденного и растерзанного мужа. Его рука всё еще продолжала давить на вену на руке Панталоне, не давая ране кровоточить слишком сильно. На его лице расплылась та самая издевательская усмешка, которую Панталоне подарил ему утром. — Увидимся на приеме… если, конечно, ты найдешь в себе силы оторваться от этой больничной койки, мой дорогой супруг, — прошептал Дотторе, точь-в-точь копируя интонации Панталоне. Глаза Дельца расширились от ярости и неудовлетворенного желания. Он попытался врезать Дотторе свободной рукой, но тот ловко увернулся. В этот же миг Доктор убрал руку с его предплечья, переставая перекрывать вену. Кровь тут же начала стекать с запястья Панталоне густым потоком, заливая простыни.  — Твою мать, Дотторе! — прорычал Панталоне, брезгливо и испуганно зажимая рану ладонью.  — Немедленно зашей всё, как было! Ты запачкал мне всё белье, чертов маньяк! Дотторе довольно усмехнулся. Он медленно провел кончиком языка по своим губам, слизывая остатки крови супруга с таким видом, будто это был самый дорогой деликатес в мире.   — Как пожелаете, господин Делец, — протянул он, направляясь к лотку с инструментами.  Он взял новую иглу и лениво принялся исправлять свою шалость, наслаждаясь тем, как Панталоне шипит от боли и недовольства под его пальцами. Контроль вернулся к нему, и на этот раз — во всех смыслах.