Рвя всю логику и вменяемость — путешествие троих

Глава 18. Три против трёхсот Дальнейшее вошло в историю как Битва в Железном ущелье. Позднее, когда выжившие нукенины давали показания (те немногие, кто согласился говорить), они описывали увиденное как «бой с тремя стихийными бедствиями, принявшими человеческий облик». Цифры разнились: одни говорили о двух сотнях нападавших, другие — о трёх, третьи — о четырёх. Истина, установленная разведкой Конохи, гласила: триста двенадцать нукенинов из числа отступников Кири, Кумо и Ива были остановлены тремя джонинами Конохи. Тремя. Против трёхсот. Боруто сражался в центре, и его техника теневых клонов достигла уровня, который сам Наруто в этом возрасте ещё не показывал. Сотня клонов против сотни врагов — каждый клон знал своё дело, каждый двигался автономно, и настоящий Боруто терялся среди них, как иголка в стоге сена. Он использовал Расенган экономно, только против самых опасных целей, и за бой применил его восемь раз — абсолютный рекорд для его текущего тела. Сарада превратила ущелье в смертельную ловушку. Её гендзюцу накладывались одно на другое, заставляя нукенинов атаковать друг друга, падать с обрывов, замирать в беспамятстве. Техники огня, которые она использовала, были не просто разрушительными — они были хирургически точными. Она выжигала командиров, оставляя рядовых бойцов без руководства. И каждый раз, когда казалось, что она выдохлась, её Шаринган вспыхивал с новой силой, и бой продолжался. Химавари стала центром урагана. Лисья чакра, которую она так долго подавляла, вырвалась на свободу. Четыре хвоста оранжевого пламени — не физические, из чистой энергии — окутали её фигуру. Она больше не использовала только мягкий стиль. Движения стали резче, быстрее, смертоноснее. Удары пробивали камень. Рывки разрывали воздух. И каждый нукенин, оказавшийся в радиусе её досягаемости, падал раньше, чем успевал понять, что произошло. Триста двенадцать нападавших. К концу битвы двести девяносто четыре из них лежали без сознания или не могли продолжать бой. Восемнадцать погибли — их смерть легла на совесть командира, который в последней отчаянной атаке попытался использовать запретную технику массового поражения и был остановлен объединённым ударом всех троих. Командира взяли живым. Едва. Когда Минато Намикадзе во главе отряда Анбу вошёл в боковое ущелье, привлечённый шумом боя, он увидел картину, которую не забудет до конца своих дней. Поле боя, усеянное телами. Горящие остовы палаток. Расщеплённые скалы. И трёх джонинов — грязных, окровавленных, измотанных до предела — сидящих на камнях посреди этого разгрома. Сарада перевязывала руку Химавари. Боруто лежал на спине, глядя в небо, и тихо смеялся — нервное, запоздалое облегчение. — Команда Хаямы, — произнёс Минато, и в его голосе смешались потрясение, уважение и тревога. — Что здесь произошло? Боруто сел, морщась от боли в рёбрах. — Засада, Хокаге-сама. Они планировали напасть на переговоры. Мы... решили их опередить. — Втроём? Против трёх сотен? — Мы не могли рисковать делегацией, — сказала Сарада, поднимаясь. — Если бы мы предупредили вас, они могли бы ударить раньше. Минато медленно обвёл взглядом поле боя. Его глаза — те самые, что позже унаследует его сын, — светились смесью недоверия и гордости. — Вы понимаете, что совершили? — спросил он. — То, что вы сделали сегодня, войдёт в учебники истории. Три джонина против армии. Это... это невозможно. — Значит, мы — невозможные, — ответил Боруто и, не удержавшись, улыбнулся. Минато посмотрел на него — и вдруг улыбнулся в ответ. Той самой улыбкой, которую Боруто помнил по рассказам отца. Тёплой, светлой, полной веры в людей. — Вы трое, — сказал Четвёртый Хокаге, — только что спасли мирные переговоры. И, возможно, весь мир шиноби. Я не знаю, кто вы на самом деле и откуда у вас эта сила. Но я знаю одно: Коноха гордится вами. Химавари всхлипнула. Сарада опустила голову, пряча заблестевшие глаза. Боруто просто кивнул, не в силах говорить. — Возвращайтесь в деревню, — продолжил Минато. — Вы заслужили отдых. А я позабочусь о том, чтобы эта история стала известна всем, кто сомневается в силе Конохи. Три шиноби, остановившие три сотни. Будущие Саннины, которых мир запомнит навсегда. Глава 19. Эхо победы Весть о Битве в Железном ущелье разнеслась по миру шиноби со скоростью лесного пожара. Три джонина Конохи против трёх сотен нукенинов. Переговоры спасены. Мирный договор подписан. Лидеры Кумо и Ива, узнав о попытке срыва, поспешили заверить Коноху в своей непричастности и ускорили подписание соглашений. Война, длившаяся годами, наконец-то завершилась — не на поле боя, а за столом переговоров, который защитили трое детей из будущего. Газеты шиноби пестрели заголовками: «БУДУЩИЕ САННИНЫ: ТРИ ГЕРОЯ КОНОХИ ОСТАНАВЛИВАЮТ АРМИЮ» «ЖЕЛЕЗНОЕ УЩЕЛЬЕ: БИТВА, КОТОРАЯ ИЗМЕНИЛА ХОД ИСТОРИИ» «ЧЕТВЁРТЫЙ ХОКАГЕ НАЗЫВАЕТ ИХ ЛУЧШИМИ ДЖОНИНАМИ ПОКОЛЕНИЯ» В Конохе троицу встречали как героев. Им выделили новое жильё — небольшой, но уютный дом у подножия скалы Хокаге. Им предложили должности инструкторов в Академии и места в элитных подразделениях. Они вежливо отказались от обоих предложений, сославшись на желание продолжать полевую службу. Но настоящая награда была не в этом. Настоящая награда была в том, что теперь у них появилось влияние. Репутация. Имя. И когда настанет Ночь Девятихвостого, никто не удивится, если трое сильнейших джонинов Конохи окажутся рядом с Хокаге и его женой. — Шесть месяцев, — сказал Боруто, когда они сидели на крыше своего нового дома и смотрели на закат. — Шесть месяцев до Ночи. — Мы будем готовы, — ответила Сарада. — Мы теперь герои, — добавила Химавари. — Может, нам даже разрешат быть в охране убежища. — Не «может», — Боруто сжал кулак. — Разрешат. Мы это заслужили. Где-то в глубине его души узел из кроваво-красных нитей чуть заметно дрогнул. На один стежок туже, чем прежде. Сущность Узумаки видела их триумф — и улыбалась. Но сегодня они не думали о ней. Сегодня они позволили себе просто быть. Три героя. Три будущих Саннина. Трое детей, которые умерли и воскресли, чтобы изменить мир. И это было только начало. Глава 20. Дни между войнами Весна в Конохе пахла цветущей сакурой и свежей краской — деревня понемногу залечивала раны, оставленные войной. На улицах снова звучал детский смех, а по вечерам зажигались огни в окнах новых домов, построенных на месте разрушенных кварталов. В одном из таких домов, у подножия скалы Хокаге, жили трое. Дом был небольшим, но уютным: две спальни, общая гостиная с очагом, маленькая кухня и чердак, который Химавари превратила в подобие оранжереи — она выращивала там лекарственные травы. На стенах висели карты и свитки, в углу стояла стойка с оружием, а у окна — старенький граммофон, который Сарада нашла на блошином рынке и собственноручно починила. В это утро Боруто проснулся первым. Солнце только-только показалось из-за скалы, и лучи косыми полосами легли на татами. Он сел, потянулся, чувствуя, как хрустят суставы после вчерашней тренировки, и прислушался. Из кухни доносился запах мисо-супа и риса. Кто-то уже встал. Он накинул юката и вышел в гостиную. У плиты, напевая себе под нос, стояла Сарада. Её волосы были собраны в небрежный пучок, а вместо привычной формы джонина — простое домашнее кимоно небесно-голубого цвета. Без очков, без оружия, без вечной маски командира — просто молодая женщина, которая варит завтрак. — Ты рано, — сказал Боруто, прислоняясь к дверному косяку. Сарада обернулась и улыбнулась уголком губ. — Кто-то же должен кормить эту команду. Химавари ещё спит? — Как убитая. Вчера она четыре часа гоняла меня по полигону, а потом ещё час тренировалась сама. Я думал, у неё выносливость Хьюга, а не Узумаки. — У неё и то, и другое, — Сарада помешала суп и сняла пробу. — Садись. Почти готово. Боруто сел за низкий стол, наблюдая за ней. В этом было что-то странное и одновременно уютное — видеть Сараду не на поле боя, а на кухне. Не с Шаринганом, активированным до предела, а с половником в руке. Не в рваной после битвы форме, а в мягком кимоно, которое подчёркивало линию плеч и шеи. — Что? — спросила она, не оборачиваясь. — Ты смотришь. — Просто думаю. — О чём? — О том, что мы почти не видели таких дней. Сарада замерла на секунду. Её рука с половником застыла над кастрюлей. Потом она выдохнула и продолжила мешать суп. — Ты прав, — сказала она тихо. — Там, в прошлом... мы всё откладывали на потом. Сначала экзамены, потом миссии, потом Каваки. Мы думали: вот закончится война, вот победим врага, вот наступит мир — и тогда... — И тогда мы поговорим, — закончил Боруто. — Или просто посидим вдвоём. Или сходим куда-нибудь, куда не надо бежать с кунаем наперевес. Сарада поставила миску с супом перед ним и села напротив. Её тёмные глаза встретились с его голубыми. — Мы откладывали четыре года, Боруто. Четыре года в этом мире и сколько там — в нашем? — Много, — признал он. — Слишком много. Они замолчали. Тишина была не неловкой — наполненной. Такой, какая бывает между людьми, которые прошли вместе через смерть и воскрешение, через битвы и потери, и которым больше не нужно притворяться друг перед другом. — Я боялась, — вдруг сказала Сарада. — Чего? — Что если я скажу это вслух, если я признаю, что... — она запнулась, подбирая слова. — Что ты мне небезразличен, больше чем просто товарищ по команде... что это сделает нас уязвимыми. На войне нельзя быть уязвимым. А мы всё время были на войне. Боруто отодвинул миску, встал и обошёл стол. Опустился рядом с ней на колени — так, чтобы их лица были на одном уровне. — Война кончилась, Сарада. По крайней мере, эта. И у нас есть шесть месяцев до того, что случится дальше. Может быть, это всё, что у нас есть. А может быть, мы снова умрём и воскреснем. Я не знаю. Он взял её за руку. Ладонь была тёплой и чуть влажной от кухонной работы. — Но я знаю одно: я больше не хочу откладывать. Если завтра нас не станет — пусть. Но сегодня я хочу быть с тобой. Не как напарник. Не как командир. А как... — Как кто? — прошептала она. — Как человек, который любит тебя уже очень, очень давно. Ещё с тех пор, как мы были детьми в Академии. Ещё до того, как научились ходить строем и убивать врагов. До всего этого. Сарада закрыла глаза. Одно-единственное слово, которое он произнёс, висело в воздухе между ними. Любит. Он сказал это первым. — Ты знаешь, — произнесла она дрожащим голосом, — что Учиха любят слишком сильно? Что это наш недостаток, проклятие клана? Мы привязываемся так, что теряем себя. — Знаю, — Боруто сжал её пальцы. — И мне плевать. — А если я потеряю тебя? Если ты умрёшь, и я не смогу тебя вернуть? — Ты уже теряла меня. В Железном ущелье. Я умер у тебя на руках. И что ты сделала? Ты продолжила бой. Ты спасла Химавари. Ты выжила — и я вернулся. — Это другое. Это техника, сущность, узел — мы не знаем, как это работает и сколько раз сработает. — Значит, будем беречь друг друга, — он поднёс её руку к губам и поцеловал костяшки пальцев. — Не потому, что боимся потерять. А потому, что хотим быть вместе как можно дольше. Сарада открыла глаза, и в них больше не было страха. Было что-то другое — тёплое, глубокое, немного удивлённое, словно она сама не ожидала, что способна на такое чувство. — Ты невозможный человек, Узумаки Боруто, — сказала она. — Намика, — поправил он с улыбкой. — Здесь я Намика. — Ты невозможный человек, Намика Боруто. И я... — она сделала глубокий вдох. — Я тоже тебя люблю. Уже очень давно. С тех пор, как ты впервые влез в драку, чтобы защитить меня, хотя я сама могла за себя постоять. — Это был четвёртый класс Академии. — Я помню. Ты получил по носу от Кибы и синяк под глазом от меня, потому что я разозлилась, что ты лезешь не в своё дело. — Отличное начало отношений. Они рассмеялись — тихо, почти беззвучно, уткнувшись лбами друг в друга. А потом он поцеловал её. Не страстно, не жадно — нежно, едва касаясь губ, словно боясь спугнуть момент. Она ответила. И мир за окном — весенняя Коноха, скала с четырьмя лицами, цветущая сакура — на секунду перестал существовать. Остались только двое. И тепло, которое они берегли для себя на потом — на то самое «потом», которое наконец наступило. Глава 21. Обыкновенное счастье Химавари проснулась около полудня — для шиноби её уровня это было непозволительной роскошью, но вчерашняя тренировка вымотала даже её. Она вышла в гостиную, потягиваясь, и застала странную картину. Боруто и Сарада сидели за столом, пили чай и разговаривали. Ничего необычного — они часто так делали. Но что-то было иначе. Их плечи почти соприкасались, пальцы лежали на столе так близко, что почти переплетались, а когда Сарада говорила, Боруто смотрел на неё не как на командира, а как-то совсем по-другому. Химавари остановилась в дверях, моргнула, оценила ситуацию и расплылась в улыбке. — Наконец-то, — сказала она. — Что «наконец-то»? — Боруто попытался изобразить невозмутимость. — Вы двое. Я уж думала, мне придётся устраивать несчастный случай на миссии, чтобы вы признались друг другу. Типа, «ой, нас завалило в пещере, теперь у вас есть час, поговорите уже». Сарада поперхнулась чаем. Боруто покраснел до корней волос. — Мы не... — Брат, — Химавари подошла и ласково потрепала его по макушке, — ты мой любимый брат, но ты ужасный лжец. У тебя на лице всё написано. И у Сарады тоже. Сарада спрятала лицо в чашке. Её уши горели. — Я рада за вас, — продолжила Химавари уже серьёзнее. — Правда. После всего, что мы пережили, вы заслужили немного счастья. Мы все заслужили. Она налила себе чаю и села напротив, с интересом разглядывая пару. — Ну, рассказывайте. Кто первый признался? Это был Боруто, да? Он всегда лезет напролом. — Я не лезу напролом! — возмутился Боруто. — Ты бросился на трёхсот нукенинов в одиночку. Это называется «лезть напролом». — Это была тактика! — Это была тактика в духе «я сейчас умру, а потом воскресну, и мы попробуем ещё раз», — возразила Сарада, и в её голосе промелькнула нотка давнего, ещё не до конца отпущенного страха. — Не делай так больше. — Не буду, — пообещал Боруто и взял её за руку. Открыто. При сестре. Химавари улыбнулась и отвернулась к окну, делая вид, что её очень интересует цветущая сакура. После обеда они отправились в деревню. Не на миссию, не на тренировку — просто гулять. Впервые за четыре года у них не было срочных заданий, не было врагов, не было необходимости куда-то бежать и кого-то спасать. Они прошли по главной улице, где торговцы зазывали покупателей, а дети играли в шиноби, бросая друг в друга игрушечные сюрикены. Заглянули в чайную, где подавали данго. Посидели на лавочке у реки, глядя, как вода несёт опавшие лепестки. Боруто купил у уличного торговца две сладкие булочки — одну для Сарады, одну для Химавари. — А себе? — спросила Сарада. — Я не голоден. Просто хотел вас порадовать. — Ты становишься сентиментальным, Намика. — Это плохо? — Нет, — она откусила булочку и улыбнулась. — Это хорошо. Вечером, когда солнце окрасило скалу Хокаге в золотисто-розовый, они сидели на крыше своего дома. Той самой крыше, где Боруто провёл столько бессонных ночей, глядя на чужие лица на скале и думая о том, как спасти людей, которые ещё даже не родились. Теперь рядом сидела Сарада. Её голова лежала у него на плече. Глаза были закрыты, но он знал, что она не спит — просто наслаждается моментом. — Знаешь, о чём я жалею? — спросил он тихо. — О чём? — Что в нашем мире, в нашем настоящем будущем, у нас не было вот этого. Мы всё время сражались. Сначала с Момошики, потом с Дзигеном, потом с Каваки. Мы были детьми, которые стали солдатами раньше, чем научились жить. Сарада открыла глаза. — У нас было несколько моментов. Помнишь, после экзамена на чунина, когда мы сидели на крыше Академии и ты сказал, что когда-нибудь станешь Хокаге? — Помню. Ты тогда засмеялась и сказала, что я сначала должен перестать жрать рамэн на завтрак. — Ты до сих пор это делаешь. — Это традиция. Они замолчали. Ветер трепал волосы Сары, и Боруто осторожно убрал прядь с её лица. — Когда всё это закончится, — сказал он, — когда мы найдём способ вернуться или изменить будущее, я хочу, чтобы у нас было больше таких дней. Не между битвами. Не в перерывах между смертями и воскрешениями. А просто — дни. Обычные, скучные, счастливые дни. — Это звучит как предложение, — заметила Сарада. — Может, и так, — он не стал отнекиваться. Сарада подняла голову и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Боруто, мы в телах шестнадцатилетних. Мы в прошлом, где наши родители ещё не родились. За нами охотится Данзо, где-то в тени прячется Мадара, а на наших душах висит узел древней жрицы Узумаки. И ты делаешь мне предложение? — Нет, — он улыбнулся. — Я просто говорю, что когда-нибудь — сделаю. А пока давай просто будем вместе. Без громких слов. Без клятв. Просто вместе. Сарада снова опустила голову ему на плечо. — Договорились. Сущность Узумаки в глубине их душ безмолвствовала. Узел не затягивался. Сегодня не было смертей, не было потерь, не было стежков. Сегодня была только жизнь. Обыкновенная, тёплая, долгожданная жизнь. Ради которой стоило умирать и воскресать. Глава 22. Ночь, которая не случилась Октябрь в Конохе всегда был месяцем тревог. Листья опадали с деревьев, оголяя ветви, и ветер с севера приносил запах близкой зимы. Но для троих пришельцев из будущего этот октябрь был особенным. Они ждали. Считали дни. Отмечали в календаре каждую прошедшую неделю, каждую ночь, когда луна поднималась над скалой Хокаге, а деревня оставалась целой и невредимой. Десятое октября наступило и прошло. Боруто не спал всю ту ночь. Он сидел на крыше их дома, сжимая в руке кунай, и всматривался в темноту. Где-то там, за стенами деревни, должен был появиться Обито. Должен был пробраться в убежище, где Кушина рожала их отца. Должен был освободить Девятихвостого. Но ничего не произошло. Луна висела в небе — целая, не залитая кровью. Ветер шелестел листвой. Где-то лаяла собака. Обычная, мирная, скучная октябрьская ночь. — Ты опять не спишь, — Сарада поднялась на крышу, кутаясь в плед. Она села рядом, прижалась плечом к его плечу. — Уже четвёртая ночь подряд. — Пятая, — поправил он. — И каждая — как бесконечность. — Десятое прошло. Ничего не было. — Может, мы ошиблись с датой? Может, это случится завтра? Через неделю? Сарада покачала головой. — Химавари проверила убежище. Роды прошли успешно. Кушина-сан здорова. Ребёнок здоров. Минато-сан лично благодарил охрану и распустил усиление. Всё кончено, Боруто. Восстания не будет. Он долго молчал, глядя на луну. Потом выдохнул — длинно, со свистом, словно выпускал воздух, который держал в лёгких несколько лет. — Не будет, — повторил он, пробуя эти слова на вкус. — Девятихвостый не нападёт. Минато-сан жив. Кушина-сан жива. — И твой отец, — тихо добавила Сарада, — родился не сиротой. Боруто закрыл глаза. Представил: маленький свёрток в руках Кушины, усталое, но счастливое лицо Минато, их дом, полный света и тепла. Никакого сиротства. Никакого одиночества. Никакого бремени джинчурики, которое давило на плечи его отца с самого рождения. — Мы изменили это, — прошептал он. — Мы действительно изменили. — Да, — Сарада взяла его за руку. — Мы изменили. И теперь у твоего отца будет совсем другая жизнь. На следующее утро они втроём отправились к резиденции Хокаге. Не по вызову — по собственной воле. Им нужно было увидеть всё своими глазами. Минато принял их в малом кабинете — не в том, где проводил официальные встречи, а в личной гостиной, куда пускали только близких. Он выглядел уставшим, но счастливым. Под глазами залегли тени, рубашка была помята, а галстук сбился набок, но улыбка — та самая улыбка Жёлтой Вспышки — сияла, как солнце. — Команда Хаямы, — поприветствовал он их. — Точнее, уже просто команда Намика, Харуно и Намика. Я слышал, вы теперь предпочитаете работать без Гекко. — Он хороший сенсей, но мы переросли его миссии, — ответил Боруто. — Это не укор, просто факт. — Понимаю. Вы переросли многие вещи в этой деревне. — Минато помолчал, разглядывая их. — Я хотел поблагодарить вас. За Железное ущелье, за всё, что вы сделали для Конохи. Но сегодня у меня другой повод для благодарности. — Какой же, Хокаге-сама? — спросила Химавари, хотя они все уже знали ответ. — Сегодня ночью у меня родился ребёнок, — Минато просиял. — Девочка. Мы с Кушиной назвали её Наруко. Боруто почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Девочка? — переспросил он. — Да. Маленькая, но очень громкая, — Минато рассмеялся. — Уже кричит так, что стёкла дрожат. Вся в мать. В голове Боруто пронеслась целая цепочка мыслей. Они изменили не только события — они изменили саму ткань реальности. Отец, которого он знал, Наруто Узумаки — никогда не родится. Вместо него родилась Наруко. Другая личность, другая судьба, другой человек. Это было... странно. Горько и радостно одновременно. — Можно нам увидеть её? — спросила Химавари, и её голос дрогнул. Минато на секунду задумался, потом кивнул. — Вы это заслужили. Кушина ещё слаба, но она будет рада гостям. Кушина Узумаки, ещё не оправившаяся после родов, полулежала на футоне в личных покоях резиденции. Её знаменитые красные волосы разметались по подушке, лицо было бледным, но глаза — живые, яркие, полные счастья. Рядом с ней, в маленькой колыбели, спала Наруко. Боруто подошёл ближе, чувствуя, как колотится сердце. Ребёнок был крошечным. Светлые волосы — в отца, чуть заметные усики на щеках — от матери. Глаза закрыты, кулачки сжаты, дыхание ровное, спокойное. Никаких следов чакры Девятихвостого — значит, Минато и Кушина не стали запечатывать в неё Кураму. Или запечатали, но иначе? Это ещё предстояло выяснить. — Какая красивая, — прошептала Химавари, склоняясь над колыбелью. Её глаза увлажнились. — У неё волосы, как у отца. И лицо... такое мирное. — Она будет сильной, — добавила Сарада, и её голос звучал странно — мягко, почти мечтательно. — Я чувствую её чакру. Она уже сейчас особенная. — Вы так говорите, будто знаете её будущее, — усмехнулась Кушина. Троица переглянулась. Если бы ты знала, подумал Боруто. Если бы ты только знала. — Мы просто видим, что она родилась в хорошей семье, — сказал он вслух. — А это уже половина счастья. Кушина улыбнулась и протянула руку. Боруто на секунду замешкался, потом осторожно пожал её пальцы. — Спасибо вам, — сказала Кушина. — Минато рассказывал, что вы сделали на переговорах. И что вы были в охране убежища этой ночью. Я не знаю, кто вы такие, но я рада, что вы на нашей стороне. — Мы всегда будем на вашей стороне, — ответил Боруто, и это была самая честная фраза, которую он произнёс за последние четыре года. Глава 23. Новая жизнь Три месяца спустя, в середине января, когда снег укрыл Коноху белым покрывалом, Сарада сидела на краю футона в их доме и смотрела на результат медицинского теста. Две полоски. — Боруто, — позвала она. Голос прозвучал спокойно, хотя внутри у неё всё дрожало. Он появился в дверях через секунду — видимо, что-то почувствовал. — Что? Что случилось? — Я беременна. Он замер. Открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Ты... что? — Беременна, — повторила Сарада и вдруг рассмеялась — нервно, счастливо, неверяще. — У нас будет ребёнок, Боруто. Он опустился перед ней на колени, взял её лицо в ладони и долго смотрел в глаза. В его взгляде смешались страх, радость, недоверие и что-то ещё — глубокая, бездонная нежность. — Я стану отцом, — прошептал он. — А я — матерью. И Хокаге из меня, кажется, не выйдет. — Почему? Выйдет. Просто чуть позже. — Ты невозможный оптимист. — Это у меня семейное. Он поцеловал её — долго, бережно, словно боялся разбить. А когда отстранился, в его глазах блестели слёзы. — Сарада. У нас будет семья. Настоящая семья. Здесь, в этом времени, в этом мире. Мы построим её сами. — Мы уже построили, — она положила ладонь на свой живот, ещё плоский, ещё ничем не выдающий новую жизнь. — Просто теперь нас станет больше. Химавари, узнав новость, расплакалась от счастья. А потом заявила, что будет лучшей тётей в истории шиноби и лично обучит племянника или племянницу всему, что знает. Включая мягкий стиль, лисью чакру и искусство находить неприятности. — Только неприятностям не учи, — попросил Боруто. — Это не я учу. Это семейное. Беременность Сарады протекала на удивление легко. Цунаде-сама, которая всё ещё оставалась в Конохе (история с её уходом из деревни так и не случилась — ещё одно изменение в ткани реальности), лично наблюдала её. Старая Саннин ворчала, что Сарада слишком много тренируется, что надо больше отдыхать, что нельзя использовать Шаринган в третьем триместре. Сарада слушалась — вполуха. К исходу девятого месяца, ранней осенью, когда листья снова начали желтеть, в доме у подножия скалы Хокаге раздался крик новорождённого. — Мальчик, — объявила Цунаде, передавая свёрток в руки измученной, но сияющей Сарады. — Здоровый, громкий, и с такой чакрой, что я бы не удивилась, если бы он закричал ещё в утробе. Боруто стоял рядом, не в силах отвести глаз от крошечного лица. Чёрные волосы — в мать. Но форма подбородка, разрез глаз — в отца. И когда младенец открыл глаза, они оказались голубыми. Чистыми, яркими, как небо над Конохой. — Узумаки? Харуно? Намика? — спросила Цунаде, заполняя документы. — У вас тут целый ребус с фамилиями. — Намика, — сказал Боруто, переглянувшись с Сарадой. — Пусть будет Намика. Мы здесь — Намика. — Имя? Сарада посмотрела на сына, на мужа, на Химавари, которая заглядывала в дверь с мокрыми от слёз глазами. Глава 25. Имя, данное сердцем — Менма, — произнесла Сарада, пробуя имя на вкус. — Ты уверен? Боруто сидел на краю футона, держа сына на руках. Малышу исполнилось три дня, и всё это время они спорили об имени. Сарада предлагала что-то простое, в духе клана Харуно. Боруто перебирал имена великих воинов из их времени, но ни одно не ложилось на сердце. А потом Химавари, которая до этого молча слушала их перепалку, тихо сказала: — Менма. Они оба повернулись к ней. — В честь рамена, тётя Хима? — усмехнулся Боруто, но осёкся, увидев её серьёзное лицо. — Менма — это не просто рамен, брат. В старых сказках клана Узумаки менма — это росток бамбука, который пробивается даже сквозь камень. Он символ стойкости. Символ новой жизни, которая не сдаётся, как бы ни давила тьма. — Она помолчала. — Папа... Наруто-нии... он рассказывал мне эту сказку, когда я была маленькой. Он говорил, что если бы у него был брат, он назвал бы его Менма. Или сына. В комнате повисла тишина. Боруто почувствовал, как к горлу подступает ком. Он никогда не слышал этой истории. Отец не успел рассказать ему — или не хотел, храня её для Химавари. — Менма Намика, — медленно произнёс он, глядя на крошечное личико сына. — Сарада? Она посмотрела на малыша, на Боруто, на Химавари, в глазах которой блестели слёзы. И кивнула. — Менма. Пусть будет Менма. Ему идёт. Малыш, словно услышав своё имя, открыл глаза и громко чихнул. Все трое рассмеялись. — Менма, — сказал Боруто, склоняясь к сыну. — Ты даже не представляешь, какое имя тебе досталось. Менма чихнул ещё раз. Глава 26. Маленькие радости Дни потекли медленно и сладко, как мёд. Коноха наслаждалась миром. Впервые за десятилетие никто не ждал войны, никто не отправлял детей на фронт, никто не считал потери. В деревне открывались новые лавки, ремесленники возвращались к работе, а в Академии шиноби снова учили не только убивать, но и жить. Дом у подножия скалы Хокаге наполнился новыми звуками. Детский смех. Шлёпанье маленьких ног. Стук погремушек. И постоянный, нескончаемый, счастливый беспорядок. — Менма, не тяни кота за хвост! — Менма, это не еда, это свиток! — Менма, отдай тёте Химавари её кунай, он настоящий! Сарада часто думала: как они справляются? Как трое бывших солдат, привыкших к боям и смертям, умудряются растить ребёнка? Но ответ приходил сам собой каждый вечер, когда она садилась у колыбели и смотрела, как Менма засыпает, сжимая в кулачке её палец. Они справлялись, потому что любили. Потому что этот ребёнок был не просто продолжением их крови — он был символом того, за что они сражались. Мир. Будущее. Жизнь. Химавари оказалась права: она действительно стала лучшей тётей в истории шиноби. Она могла часами играть с Менмой, учила его первым словам, показывала, как складывать простейшие печати из пальцев (пока только для игры), и рассказывала сказки клана Узумаки. — Ты слишком его балуешь, — ворчал Боруто, но в его голосе не было ни капли недовольства. — Я не балую. Я инвестирую в будущее. Когда он станет великим шиноби, он будет должен мне кучу рамэна. — Ты записываешь долги годовалого ребёнка? — Конечно. У меня есть бухгалтерская книга и всё такое. Сарада в такие моменты смеялась. Она вообще стала чаще смеяться в последнее время. Материнство изменило её — смягчило острые углы, притупило вечную настороженность. Она всё ещё оставалась элитным джонином, одним из «Будущих Саннинов», стратегом и тактиком. Но теперь, возвращаясь с миссий, она первым делом бежала не в штаб с докладом, а домой — к сыну. Боруто тоже изменился. Он стал спокойнее. Увереннее. Ответственность за семью легла на его плечи и странным образом не придавила, а окрылила. Он, всю жизнь сражавшийся с богами и демонами, вдруг обнаружил, что нет ничего более захватывающего, чем учить сына ходить. — Давай, Менма! Иди к папе! Малыш сделал шаг. Второй. Третий. И шлёпнулся на попу. Его лицо сморщилось, готовясь зареветь, но Боруто уже подхватил его и подбросил в воздух. — Ты прошёл три шага! Три! Это новый рекорд! Менма передумал плакать и засмеялся. — Ты знаешь, что мог бы научить его ходить с помощью чакры за день? — спросила Сарада, наблюдавшая за ними с веранды. — Знаю. Но это не то. Он должен сам. Своими ногами. Без чакры, без техник. Просто как обычный ребёнок. — Потому что мы не смогли быть обычными детьми? Боруто посадил Менму на плечи и подошёл к ней. — Да, — сказал он. — Потому что мы не смогли. Но у него будет этот шанс. У него будет детство. Сарада взяла его за руку. — Ты будешь хорошим отцом, Боруто. Даже если иногда ведёшь себя как большой ребёнок. — Я не веду себя как ребёнок! — Вчера ты полчаса гонялся за Химавари по двору с водяной бомбой, потому что она сказала, что твой Расенган кривой. — Это была принципиальная позиция! — Конечно, дорогой. — Не называй меня «дорогой» таким голосом! — Каким? — Таким... как будто ты уже всё поняла и заранее простила. Сарада улыбнулась и поцеловала его в щёку. — Я всегда всё понимаю. И всегда прощаю. Это часть контракта. — Какого контракта? — Брачного. Ты что, не читал? — У нас был брачный контракт?! — Конечно. Его составила Химавари. Там тридцать восемь пунктов, включая «не оставлять грязные носки на кухне» и «не бросаться на трёхсот врагов в одиночку». — Я подписал это?! — Ты был очень уставший после тренировки. Боруто застонал, а Сарада рассмеялась. Менма на его плечах засмеялся тоже, хотя вряд ли понимал, что происходит. Глава 27. Вечерние разговоры Поздними вечерами, когда Менма засыпал, а Химавари уходила на ночные тренировки (она всё ещё восстанавливала силы и говорила, что лисья чакра не даёт ей спать), Боруто и Сарада оставались вдвоём. Они сидели на крыше, как когда-то. Смотрели на звёзды. Молчали. И иногда говорили. — Ты скучаешь по ним? — спросила однажды Сарада. — По своим родителям? Боруто не ответил сразу. Он долго смотрел на скалу Хокаге, где теперь было четыре лица. — Каждый день, — признался он наконец. — По отцу. По маме. По дедушке и бабушке, которые здесь, живые, но они — не мои. Не те, что вырастили меня. По Конохе, которой больше нет. По всем, кого мы потеряли. — Я тоже, — тихо сказала Сарада. — Мама, папа. Дядя Какаши. Все они — здесь, но ещё не рождены, или только дети. А те, кого я знала, остались в будущем, которое, возможно, никогда не наступит. — Как думаешь, мы когда-нибудь вернёмся? Сарада положила голову ему на плечо. — Я не знаю. Но даже если бы мы могли — я не уверена, что хочу. Здесь у нас дом. Менма. Жизнь, которую мы построили. Там — только война. — Там Каваки, — напомнил Боруто. — Мы не закончили бой. Мы сбежали. — Мы не сбежали. Нас перенесла техника. Это другое. — Но если бы мы могли выбрать: остаться здесь навсегда или вернуться и закончить то, что начали? Сарада подняла голову и посмотрела на него. В лунном свете её глаза казались почти чёрными. — Я бы осталась, — сказала она. — Эгоистично? Да. Но я устала от войны. Я хочу видеть, как Менма растёт. Я хочу быть с тобой. Я хочу мира — настоящего, а не перемирия между битвами. Боруто обнял её. — Я тоже, — прошептал он. — Я тоже хочу остаться. Но настоящее ли это всё? Над ними, невидимая и вездесущая, сущность Узумаки улыбнулась. Узел на их душах был затянут ровно наполовину. Ещё несколько стежков — и он замкнётся. Что будет тогда, не знал никто. Но сегодня об этом думать не хотелось. Сегодня хотелось просто быть. И они были. Глава 28. Обычный день Солнечное утро понедельника началось с крика. — Менма! Это не завтрак, это аквариум! Боруто вылетел на кухню и застал картину: его годовалый сын сидел на полу, довольный и мокрый, а вокруг него плавали три золотые рыбки, которым каким-то образом удалось выбраться из аквариума. Аквариум стоял на подоконнике, и как Менма до него добрался, оставалось загадкой. — Как?! — только и смог выдохнуть Боруто. — Ты даже ходить толком не умеешь! — Умею! — гордо возразил Менма. Это было его любимое слово в последнее время. Прибежавшая на шум Химавари ахнула и бросилась спасать рыбок. Сарада, вошедшая следом с полотенцем, оценила ситуацию и философски заметила: — У него твоя чакра, Боруто. Твоя и моя. Ты ожидал, что он будет спокойным? — Я ожидал, что аквариум простоит хотя бы до его второго дня рождения! — Наивный. Рыбок спасли. Аквариум переставили на шкаф, куда Менма теоретически не мог добраться. Теоретически. После завтрака Боруто ушёл на полигон — его вызывали для консультации молодых генинов. Сарада отправилась в библиотеку клана Учиха, которая пережила войну и теперь была доступна для изучения. Химавари осталась с Менмой — она вызвалась добровольно, потому что «всё равно у меня выходной, а вы двое вечно заняты». На самом деле она просто любила проводить время с племянником. Они вместе строили башни из кубиков (Менма их ломал), рисовали (Менма рисовал на стенах), учили буквы (Менма съел азбуку). — Ты маленький демон, — ласково сказала Химавари, вытирая с его щёк чернила. — Менма! — согласился Менма. Вечером, когда все собрались за ужином, Боруто выглядел задумчивым. — Что случилось? — спросила Сарада. — Сегодня на полигоне был Какаши, — ответил он. — Он попросил меня о спарринге. — И? — Я выиграл. Но он... он другой, Сарада. Без Рин, без Обито. Он замкнутый, холодный. Я пытался с ним поговорить, но он просто ушёл. — Ты не можешь спасти всех, Боруто, — мягко сказала Химавари. — Мы уже изменили многое. Какаши должен пройти свой путь сам. — Я знаю. Просто... больно смотреть. Сарада накрыла его руку своей. — У него есть Минато-сан. И Кушина-сан. И Наруко. Он не один, даже если так не думает. Дай ему время. — Время, — эхом повторил Боруто. — Его у нас много. И впервые за долгое время он произнёс это без горечи. Время действительно было. Целая жизнь впереди. Менма, сидящий на высоком стульчике, запустил ложкой с кашей в потолок. Ложка прилипла. Все засмеялись, даже Боруто. — Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Кто пойдёт смывать кашу с потолка? — Тот, кто проиграл в «камень-ножницы-бумага»! — тут же предложила Химавари. — Идёт! — Сарада хищно улыбнулась. — С Боруто это всегда работает. — Эй! В прошлый раз я выиграл! — В прошлый раз ты предлагал «камень-ножницы-бумага-Расенган». Это не считается. — Это была шутка! — Конечно, дорогой. — Опять этот голос! Менма засмеялся, не понимая слов, но чувствуя тепло. Атмосфера в доме была наполнена любовью, уютом и кашей на потолке — всем тем, что составляет обыкновенное человеческое счастье. Обычный день в доме Намика подходил к концу. Глава 29. Мир, которого не ждали Год пролетел как одно мгновение. Коноха расцветала. С окончанием войн и укреплением власти Четвёртого Хокаге деревня вступила в эпоху, которую позже назовут Серебряным Десятилетием. Новые кварталы вырастали на месте пустырей, торговые пути ширились, а поток миссий из Страны Огня и союзных государств приносил казне стабильный доход. Но самое главное изменение, которое заметили лишь немногие, касалось клана Учиха. Итачи Учиха, которому сейчас было двенадцать, не стал капитаном Анбу в рекордные сроки. Война закончилась раньше, напряжение между кланом и деревней не достигло точки кипения, и гениальный наследник клана пошёл по другому пути — стал учеником лично Четвёртого Хокаге. Не как замена Какаши, а как дополнение: юный гений, которому Минато передавал философию Воли Огня. Без необходимости форсировать его развитие, без давления Данзо (чей Корень был официально распущен указом Хокаге после инцидента в Железном ущелье), без паранойи старейшин — Итачи остался собой. Светлым, задумчивым, немного отстранённым, но полным сострадания юношей. Шисуи Учиха, его лучший друг и наставник, был жив и здоров. Вместе они тренировали молодое поколение клана, а по вечерам сидели на причале у озера и говорили о будущем. Сам клан Учиха больше не ютился в изолированном квартале на окраине. После того как Фугаку и Минато заключили соглашение о полной интеграции, улицы клана соединились с центральными кварталами. Дети Учиха ходили в общую Академию, их родители открывали лавки рядом с лавками других кланов, а полиция деревни пополнилась не только Учиха, но и шиноби из других семей. — Ты это видела? — спросила Сарада однажды, стоя на крыше их дома. Отсюда был виден квартал Учиха — не изолированный, не огороженный, а открытый и живой. — Наш клан. Он живёт. — Ты сделала это, — ответил Боруто. — Не в одиночку, но ты. Когда ты помогла раскрыть заговор в Железном ущелье, когда ты говорила с Фугаку-саном на собрании, когда ты показала им, что Учиха могут быть не полицейскими, а дипломатами... — Я просто делала то, что должна была. — Нет. Ты делала то, чего никто не делал в каноне. Ты строила мосты. Химавари, сидевшая рядом с Менмой на коленях, подняла взгляд. — Мама говорит «строила мосты»? — переспросил Менма, который теперь говорил почти без остановки. — Говорит, — подтвердила Химавари. — Твоя мама — великий строитель мостов. — Я хочу строить мосты! — Построишь, — засмеялся Боруто. — Обязательно построишь. Глава 30. Второе чудо Осень пришла в Коноху золотом и багрянцем. Листья шуршали под ногами, воздух стал прозрачным и холодным, а небо — глубоким, как океан. В это утро Боруто проснулся от того, что Сарада сжимала его руку слишком сильно. — Что? Что случилось? — он сел мгновенно, готовый к бою. — Ничего плохого, — она улыбнулась, но в глазах стояли слёзы. — Просто... началось. — Что началось? — Роды, Боруто. Начались роды. Он побледнел, покраснел и вскочил с футона, едва не запутавшись в одеяле. — Почему ты так спокойна?! — Потому что это не первые роды. Я знаю, что делать. А вот тебе советую одеться — ты стоишь в одних трусах и смотришь на меня как на призрак. Боруто оделся за рекордные полторы минуты и уже через десять минут мчался за Цунаде, которая в последнее время всё реже покидала Коноху. Химавари осталась с Сарадой, а Менму отправили к Кушине — благо, Наруко обожала с ним играть, а сам Менма считал её «своей лучшей подругой, которая иногда дёргает за волосы». Роды прошли легче первых. Цунаде потом сказала, что организм Сарады словно запомнил процесс и теперь справлялся быстрее. Но для Боруто эти несколько часов всё равно тянулись как вечность. — Девочка, — объявила Цунаде, выходя из комнаты. — Здоровая. С чёрными волосами и твоими голубыми глазами. Иди, папаша. Тебя ждут. Он вошёл в комнату на негнущихся ногах. Сарада полулежала на подушках, уставшая, счастливая, и держала в руках маленький свёрток. — Смотри, — прошептала она. — Это наша дочь. Боруто опустился рядом и заглянул в лицо малышке. Крошечное, сморщенное, самое прекрасное лицо в мире. Чёрный пушок на голове. Пальчики, сжатые в кулачки. И когда она открыла глаза, они действительно оказались голубыми — яркими, как небо над Конохой, как глаза её отца и деда. — Хикари, — произнёс он. — Мы назовём её Хикари. — Свет? — Сарада подняла бровь. — Ты выбрал имя? — Нет. Это ты выбрала. Три месяца назад, когда мы лежали на крыше и ты сказала, что хочешь, чтобы у нашей дочери было имя, означающее свет. Потому что мы достаточно времени провели во тьме. — Ты запомнил. — Я всё запоминаю, что ты говоришь. Сарада улыбнулась и поманила его ближе. Он обнял её осторожно, стараясь не потревожить малышку, и они замерли втроём — мать, отец и крошечная Хикари, которая тихо сопела, не подозревая, сколько тьмы рассеяло её появление. Глава 31. Старший брат Менме было почти два с половиной года, когда он впервые увидел сестру. Его привела Химавари — осторожно, держа за руку, объясняя по дороге, что «у мамы теперь живёт маленькая девочка, её нельзя пугать громкими звуками и нельзя тыкать палочкой». Менма слушал с серьёзным видом и кивал. Но когда он вошёл в комнату и увидел свёрток в руках матери, вся его серьёзность испарилась. — Это... это она? — Да, Менма, — Сарада присела, чтобы он мог рассмотреть сестру. — Это Хикари. Твоя младшая сестра. Менма долго смотрел на малышку. Потом протянул палец и осторожно коснулся её щеки. Хикари сморщилась, но не заплакала. — Она маленькая, — констатировал Менма. — Да. — Она красивая. — Правда? — Как мама. У Сарады защипало в глазах. Она притянула сына к себе и поцеловала в макушку. — Ты будешь её защищать? — Да! — без колебаний ответил Менма. — Я буду её самым сильным защитником. Сильнее папы! — Сильнее папы? — Боруто, стоявший в дверях, изобразил оскорблённый вид. — Это серьёзное заявление, молодой человек. — Я буду тренироваться! Каждый день! — Ну, тогда другое дело. Вечером, когда дети уснули — Менма в своей кроватке, а Хикари в колыбели, — Боруто и Сарада сидели в гостиной. Химавари ушла на ночную тренировку, и они остались вдвоём. — Двое детей, — произнесла Сарада. — Ты можешь в это поверить? — С трудом, — признался Боруто. — Когда мы были в будущем, я не думал, что у меня вообще будет семья. Мы были солдатами. Мы сражались. А теперь... — А теперь у нас дом, дети и клан Учиха, который не будет уничтожен, — закончила Сарада. — Мы действительно изменили мир. — И он продолжает меняться. Наруко растёт. Итачи не стал убийцей. Шисуи жив. Данзо потерял влияние. Минато-сан строит альянсы с другими деревнями. — Ты думаешь о том, что будет дальше? — Я думаю о том, что наш узел молчит уже почти два года. Сущность не говорит с нами. Мы не умирали с того раза в ущелье. — Это плохо? — Не знаю, — Боруто посмотрел на свои руки. Он восстановил семьдесят пять процентов силы. Расенган давался легко. Карма всё ещё молчала, но он чувствовал, что она там, на периферии, ждёт. — Может быть, узел затягивается не только от смертей. Может быть, он затягивается и от жизней. От того, что мы строим. — Красивая мысль. — Я иногда могу быть красивым. — Иногда, — согласилась Сарада и прижалась к нему. Ночью, когда весь дом спал, Хикари заплакала. Не от голода, не от холода — просто потому, что младенцы иногда плачут. Боруто встал первым, взял дочь на руки и начал ходить по комнате, тихо напевая мелодию, которую когда-то слышал от матери. Хикари затихла. Её голубые глаза уставились на отца, вбирая в себя первый в её жизни свет луны за окном. — Спи, Хикари, — прошептал Боруто. — Ты родилась в мире, который мы сделали лучше. И ты сделаешь его ещё лучше. Я знаю. Она не ответила, но ему показалось, что она улыбнулась. Глава 32. Имена и судьбы Прошло несколько дней. Дом Намика снова наполнился гостями: Кушина пришла с маленькой Наруко, которая теперь уверенно топала ножками и называла Менму «Мен-Мен». Минато забежал поздравить лично, хоть и был занят подготовкой к саммиту Пяти Каге — первому после войны. — Ещё один ребёнок, — сказал он, глядя на Хикари. — Вы, Намика, похоже, решили основать целую династию. — А почему бы и нет? — улыбнулся Боруто. — Династия — это хорошо, — Минато улыбнулся в ответ. — Может, когда-нибудь наши дети... Он осёкся, но мысль повисла в воздухе. Сарада и Боруто переглянулись. Они знали, что в каноне Наруто женился на Хинате. Здесь Наруко была девочкой. Менма — мальчиком. И если судьба снова решит сплести их линии... — Поживём — увидим, — сказала Сарада. — Дети сами решат. — Золотые слова, — согласился Минато. Вечером Химавари сидела с племянниками. Менма рисовал на полу что-то, отдалённо напоминающее лису. Хикари спала в колыбели. — Тётя Хима, — спросил Менма, не отрываясь от рисунка, — а почему у нас нет дедушки и бабушки, как у Наруко? У неё есть мама и папа, и ещё дедушка и бабушка, а у нас — только вы. Химавари на секунду замерла. Потом села рядом с племянником на пол. — Это сложный вопрос, Менма. — Почему сложный? — Потому что... — она подбирала слова. — Потому что наши родители остались в другом месте. Очень далеко. И мы пока не можем их увидеть. — Они умерли? — Нет. Они живы. Просто мы не можем дойти до них пешком. Менма задумался. — А можно дойти бегом? — Бегом тоже нельзя. — А с помощью техники? Папа говорит, что техники могут всё. Химавари посмотрела на этого мальчика — смесь Узумаки, Учиха и Харуно, — в котором горела та же неукротимая вера, что и в его отце. И не смогла солгать. — Может быть, когда-нибудь, — сказала она. — Когда ты станешь очень сильным. Когда мы все станем очень сильными. Может быть, мы сможем их увидеть. — Я стану сильным, — пообещал Менма и вернулся к рисунку. Химавари долго смотрела на спящую Хикари, на рисующего Менму, на дом, который они построили, и думала о том, что слова, сказанные ребёнку, могут оказаться пророчеством. Может быть, они действительно когда-нибудь увидят своих родителей. Не тех, что здесь — молодых, ещё не знающих своего будущего. А тех, что остались там, в уничтоженном мире. Если только узел позволит. Если только сущность Узумаки не решит иначе. Глава 33. Четыре весны спустя Четыре года — достаточный срок, чтобы дерево пустило корни. Дом семьи Намика больше не был скромным жилищем трёх джонинов. Теперь это была усадьба в тихом квартале у подножия скалы Хокаге — с садом камней, который разбила Химавари, с тренировочным двориком за домом, где Боруто поставил старые манекены, и с верандой, на которой Сарада любила сидеть по вечерам с книгой. Менме исполнилось шесть с половиной. Он рос стремительно, вытягиваясь вверх и вширь, и всё чаще напоминал Боруто его самого в детстве — та же непоседливость, та же улыбка, та же привычка влезать в неприятности, а потом героически из них выбираться. Правда, волосы у него были чёрные, как у матери, а глаза — голубые, как у отца и деда. Странное, редкое сочетание, которое заставляло прохожих оглядываться. Хикари исполнилось четыре. Она была полной противоположностью брату: тихая, задумчивая, с внимательным взглядом, который, казалось, видел больше, чем ей показывали. Она унаследовала от матери не только чёрные волосы, но и склонность к анализу — в свои четыре года она уже задавала вопросы, от которых даже Химавари иногда терялась. — Мама, почему звёзды не падают? — Папа, зачем ты тренируешься, если ты уже сильный? — Тётя Хима, а что значит «узел»? Последний вопрос заставил всех троих вздрогнуть. Хикари не могла знать об узле — никто никогда не говорил при детях о сущности Узумаки и стежках. Но что-то в ней чувствовало. Какая-то тень, унаследованная от родителей, прошедших через смерть и воскрешение. Химавари тогда ответила уклончиво: «Узел — это то, что связывает людей вместе». Хикари кивнула, но по её глазам было видно — она знает, что ей сказали не всё. Глава 34. Утро в доме Намика Солнце пробивалось сквозь бумажные ширмы, рисуя на татами золотые полосы. Боруто проснулся раньше всех — привычка, выработанная годами тренировок. Он сел на футоне, потянулся, чувствуя, как мышцы отзываются приятной тяжестью. Девяносто восемь процентов. Он не говорил об этом вслух — ни Сараде, ни Химавари. Но он знал. Чувствовал. Его чакра, его скорость, его контроль — всё вернулось почти на тот уровень, что был до перемещения. Расенган формировался мгновенно, теневые клоны исчислялись сотнями, а Карма — Карма молчала по-прежнему, но он ощущал её присутствие где-то на границе сознания, словно спящего зверя, готового проснуться. Дзёган тоже не открывался. Но иногда, в моменты сильного напряжения или тревоги, его правый глаз начинал слабо светиться голубым. Боруто заметил это месяц назад, во время спарринга с Химавари. Та ничего не сказала, но её взгляд стал более пристальным. Он встал, накинул домашнее кимоно и вышел на веранду. Утренний воздух пах влажной травой — вчера вечером прошёл дождь. Сад камней блестел в лучах солнца, а на тренировочном дворике уже кто-то был. Маленькая фигурка в синей пижаме сосредоточенно пыталась сложить печать. Пальцы путались, губы шевелились, а чакра колебалась, не желая слушаться. — Менма, — окликнул Боруто. — Ты чего в такую рань? Мальчик обернулся. Его лицо было сердитым и упрямым одновременно. — Я хочу научиться теневому клону. Как у тебя. — Теневой клон — это техника чунинов, Менма. Тебе шесть. — Ну и что? Итачи-сан говорит, что он в шесть уже знал две стихии! — Итачи-сан — гений. И даже он не начинал с теневого клона. Это опасная техника, она делит чакру пополам. — Но ты же делаешь сто клонов за раз! — Мне двадцать два года, Менма. И у меня чакра Узумаки. Менма насупился. В этом выражении лица было столько отцовского упрямства, что Боруто едва не рассмеялся. Но сдержался — он помнил, как его самого бесило, когда взрослые смеялись над его амбициями. — Давай так, — сказал он, спускаясь во дворик. — Сначала научись стабильно создавать обычного клона. Без тени. Просто иллюзию. Сделаешь десять раз подряд без ошибки — я покажу тебе подготовительное упражнение для теневого. — Правда? — Правда. Но сначала — завтрак. Твоя мама нас убьёт, если мы пропустим её готовку. — Мама сегодня не готовит, — раздался голос с веранды. — Сегодня готовит папа. Сарада стояла в дверях, держа на руках сонную Хикари. За четыре года она почти не изменилась внешне — только стала чуть мягче в движениях, чуть спокойнее во взгляде. Её чёрные волосы теперь доходили до пояса, и она заплетала их в свободную косу, перекинутую через плечо. Шрамов на лице не прибавилось, но на предплечьях, если присмотреться, виднелись тонкие белые линии — память о боях, которых не было в этом мире. — Почему я? — возмутился Боруто. — Потому что вчера была я. И позавчера была я. И всю прошлую неделю — я. — Я был на миссии! — Миссия закончилась три дня назад. Не отмазывайся. — Папа будет готовить? — Хикари проснулась окончательно и теперь смотрела на отца с любопытством. — А можно я помогу? — Помогай, — сдался Боруто. — Вдвоём мы хотя бы не сожжём кухню. — Один раз! — донёсся голос Химавари из дома. — Один раз он сжёг кухню, и ему до сих пор припоминают! — Это был не один раз, — хладнокровно заметила Сарада. — Это было четыре раза, — уточнил Менма, который явно знал семейные легенды наизусть. — Предатели, — констатировал Боруто и отправился на кухню. Глава 35. Полдень в Конохе После завтрака Менма убежал в Академию. Ему нравилось учиться — не столько ради знаний, сколько ради общения. У него было много друзей, и он среди них верховодил с той же естественностью, с какой дышал. Хикари осталась дома. В свои четыре года она ещё не посещала Академию, но Сарада уже начала учить её основам чакроконтроля. Девочка схватывала на лету — возможно, сказывалась генетика Учиха, Харуно и Узумаки, собранная в одном ребёнке. — Мама, а почему у меня глаза чёрные, как у тебя, а у Менмы — голубые, как у папы? — спросила Хикари, когда они сидели на веранде и перебирали старые свитки. — Потому что природа так решила, — ответила Сарада. — Иногда дети похожи на маму, иногда — на папу. Ты похожа на меня, Менма — на отца. — А тётя Хима говорит, что у меня душа папина. Сарада улыбнулась. — Тётя Хима права. Характер у тебя отцовский — настырный. — Это хорошо или плохо? — Это полезно. Если направлять в нужное русло. Хикари задумалась. Её маленькое лицо стало серьёзным, почти взрослым. — Мама, а что такое «нужное русло»? — Это когда ты используешь свою настойчивость, чтобы помогать людям, а не чтобы спорить по пустякам. — Как папа? — Как папа. Он очень настойчивый. Но он всегда помогает. Хикари кивнула и вернулась к свиткам. Сарада смотрела на дочь и чувствовала, как сердце переполняется теплом. Четыре года назад она боялась. Боялась, что не справится. Что война внутри неё никогда не закончится. Что она не сможет быть матерью — только солдатом. Но война закончилась. И она справилась. Они справились — все трое. Глава 36. Сила, что внутри После обеда Боруто отправился на дальний полигон — тот самый, где когда-то, много лет назад, они с Сарадой и Химавари скрывались от патрулей Анбу. Теперь это было его личное тренировочное место, которое никто не посещал без приглашения. Он встал в центре поляны и закрыл глаза. Чакра внутри него закрутилась спиралью — не техникой, а просто откликаясь на мысль. Восемь лет тренировок в этом мире. Двадцать два года жизни в теле, которое помнило бои с Момошики, Дзигеном, Каваки. Расенган сформировался в ладони мгновенно — плотный, гудящий, размером с голову. Боруто посмотрел на него и улыбнулся. Когда-то, в первые дни после перемещения, он не мог создать даже шар размером с грецкий орех. Теперь это было так же легко, как дышать. Он развеял Расенган и создал теневого клона. Потом ещё одного. И ещё. Через минуту поляна была заполнена сотней Боруто, которые смотрели друг на друга с одинаковым выражением лица. — Спарринг? — предложил один. — До первой крови? — уточнил второй. — До первой ссадины, — отрезал третий. — Сарада нас убьёт, если мы опять порвём форму. Сотня клонов ринулась друг на друга. Поляна наполнилась шумом ударов, вскриками и смехом. Через час, когда последний клон развеялся, Боруто лежал на траве и смотрел в небо. Девяносто восемь процентов. Карма всё ещё молчала, но он знал: когда она проснётся, это будет сравнимо с его пиковой формой в прошлом мире. Может быть, даже лучше — потому что теперь у него было то, чего не было тогда. Семья. Дом. Причина сражаться. Вечером он вернулся домой уставший, но довольный. Менма уже был дома и делал уроки, Хикари помогала Химавари поливать травы в саду, а Сарада сидела на веранде с чашкой чая. — Тренировался? — спросила она. — Угу. — На сколько процентов? Боруто замер. Она никогда не спрашивала так прямо. — Девяносто восемь, — ответил он после паузы. — Почти всё. — Я тоже. Он сел рядом. Взял её руку. — Химавари? — Она тоже. Мы втроём — на пике. Или почти на пике. — Сарада помолчала. — Ты думаешь о том же, о чём и я? — Да. Что мир слишком спокойный. Что так не бывает. — Может, бывает? Может, мы заслужили? — Может, — согласился он. — Но узел всё ещё там. И сущность всё ещё смотрит. — Ты её чувствуешь? — Иногда. В снах. Она не говорит. Просто смотрит. Сарада прижалась к нему. С запада тянуло прохладой, и небо окрашивалось в розовый — солнце садилось за скалу Хокаге. — Что бы ни случилось дальше, — сказала она, — мы встретим это вместе. Как всегда. — Как всегда, — эхом отозвался он. В доме зажглись огни. Детский смех пробивался сквозь бумажные стены. Пахло ужином — сегодня готовила Химавари, и, судя по запаху, у неё получалось гораздо лучше, чем у Боруто. Обычный вечер в доме Намика. Таких вечеров были сотни. И каждый из них был драгоценен.