Рвя всю логику и вменяемость — путешествие троих

Может быть...

***

Небо над Конохой цвета запёкшейся крови разорвал ослепительный купол чакры. Вернее, то, что осталось от Конохи: обугленные остовы зданий, перемолотые в крошку скалы и вязкая, дрожащая тишина после ударной волны. В эпицентре этого безмолвия, паря над воронкой выжженной земли, застыл Каваки. Божественная сила играла в его правом глазу концентрированным золотом Сукунахиконы, а за спиной пульсировали черные кубы Дайкокутэна. Он больше не был тем угрюмым парнем, делившим с ними рамэн. Сейчас это был сосуд абсолютной, холодной мощи, решивший переписать реальность. Узумаки Боруто, шатаясь, поднялся с колен. Левый рукав его куртки обгорел до плеча, обнажая страшный ожог. Клинок, созданный из чакры расенгана, давно погас. Рядом, привалившись спиной к покореженному остову боевой машины, тяжело дышала Учиха Сарада. Мангекё Шаринган в её глазах угас, оставив лишь кровавые дорожки на бледных щеках. Плащ Хокаге — символ её мечты — был разорван в клочья. Чуть поодаль лежала Химавари. Её длинные лавандовые волосы, обычно сияющие, сейчас потускнели от грязи и крови. Режим "Демонической лисы", пробужденный через чистоту её души, схлопнулся, не выдержав давления божественного уровня. Девушка смотрела в небо широко распахнутыми глазами, в которых плескалась не боль, а ужас от осознания конца. — Каваки-кун... — прошептала Химавари, но её голос потонул в скрежете металла. Боруто перевел взгляд на противника. Внутри всё похолодело. Каваки не колебался. Он поднял руку, и пространство вокруг его ладони пошло рябью. Ещё один удар — и их не станет. Не останется даже пепла, способного рассказать эту историю. — Сарада! Хима! — хриплый крик Боруто разрезал воздух. — Мы не можем его победить в лоб. Нужно связать саму концепцию его силы. Сарада, превозмогая резь в иссушенных глазах, посмотрела на него. Как стратег, она мгновенно поняла, о чем он. Как Учиха, она чувствовала запредельный уровень угрозы. — Это же... та техника? — она с трудом села, вытирая кровь с подбородка. — О которой даже в свитках Орочимару лишь обрывки слухов? Но у нас нет ключа. — Ключ — это мы, — Боруто подполз к сестре и схватил её за холодную руку. — Химавари, прости, что прошу об этом. Дай мне руку. Кровь Узумаки должна ответить зову. Химавари слабо улыбнулась своей фирменной, солнечной улыбкой, которая так не вязалась с обстановкой апокалипсиса. — Я всегда в тебя верила, брат. Мы же семья. Они сложили печати. Это была не стандартная последовательность, знакомая каждому шиноби. Это был танец рук, выученный по обрывочным фрескам разрушенного храма Узушио. "Узумаки Сейкей: Курай Узушио" (Форма жизни Узумаки: Тёмный Водоворот). Техника, сплетающая воедино чакру жизни и смерти. Сарада, не сговариваясь, вплела в этот круг свою нить, положив ладонь поверх их сплетенных пальцев. Учиха и Узумаки. Глаза, видящие судьбу, и тело, способное эту судьбу связать. — Не смейте умирать без меня, придурки, — выдохнула она, активируя остатки духовной чакры. Каваки нахмурился. Он почувствовал опасность. Вспышка его техники ударила в то же мгновение, когда из земли вырвались полупрозрачные, сотканные из алого света и тьмы цепи. Но это были не Адамовы цепи Кушины. Это было нечто более древнее и слепое. — Сейчас! — взревел Боруто. Техника требовала непомерной платы. Плата была отдана. Пространство застонало. Цепи должны были оплести реальность, вырывая из Каваки божественную суть и запирая её в Пустоте. Но что-то пошло не так. Клинок Сукунахиконы ударил в центр формации. Энергии столкнулись. Вместо контролируемого заточения, начался коллапс. Воронка силы, вместо того чтобы всосать Каваки, взорвалась вовнутрь, накрывая тройку друзей. В последнюю секунду Боруто увидел бесконечно расширяющийся тоннель из переплетенных нитей чакры. Их техника не просто провалилась. Она была перенаправлена кем-то изнутри кланового наследия. Кем-то, кто спал в их крови. Тьма. А затем — Голос. Он звучал отовсюду и ниоткуда. Женский, глубокий, похожий на перезвон погребальных колокольчиков. В нем чувствовалась безграничная власть и древняя, всепрощающая жестокость. "Глупые дети. Ваша битва проиграна. Ваш мир пал. Но кровь Водоворота не должна исчезнуть из ткани бытия. Я дарую вам возвращение. Но истина будущего останется заперта в вашей душе. Ни слова о том, что грядет. Ни жеста, ни взгляда. Иначе — я затяну узел вашей судьбы навсегда. Живите заново. Дышите войной, что уже ждет вас за порогом". Боруто резко сел на земле, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Перед глазами плыли круги. Он инстинктивно схватился за грудь в поисках раны — чисто. Только грубая ткань старой, давно забытой синей футболки. Он поднес руки к лицу. Руки были маленькими. Детскими. Без шрамов от ударов Каваки, без мозолей от многолетних тренировок с клинком. — Этого не может быть... — прошептал он, и его собственный голос резанул слух ломающимся мальчишеским дискантом. Рядом раздался сдавленный вскрик. Химавари, совсем кроха, в смешном желтом платьице до колен, с широко распахнутыми глазами смотрела на свои ладошки. На её щечках еще не было проявившихся "усиков", выдававших связь с Курамой — она была просто ребенком. Сарада молчала. Она сидела, поджав ноги, и разглядывала отражение в лужице. Из воды на нее смотрела девочка-подросток с короткими черными волосами и красной оправой очков на носу. Без Мангекё. Без плаща Хокаге. Просто маленькая Учиха, только-только выпустившаяся из Академии или еще посещающая её. Двенадцать лет. — Где мы? — Химавари дрожала, но не от холода. Сказывался шок от контраста памяти и реальности.

Боруто поднял голову. Они находились на тренировочном полигоне, но это была не та Коноха, которую он знал. Никаких небоскребов, никаких электрических рельсов. Только черепичные крыши, запах гари от кузниц и величественная, нетронутая временем скала с ликами Первого, Второго и Третьего Хокаге. Лица Четвёртого — лица его деда — на ней ещё не было. Он попытался сказать: «Мы перенеслись в прошлое, перед Третьей мировой...», но язык мгновенно онемел, прижавшись к нёбу, словно приклеенный. Страшная сила сдавила горло, и перед глазами вспыхнула печать — спираль, закручивающаяся в бесконечность. Знак Узумаки, перечеркнутый кровью. Химавари испуганно схватилась за горло. Сарада побледнела. — Нельзя, — хрипло выдавила Сарада, первой осознавшая природу ограничения. — То самое правило. О будущем молчать. Даже намеками. Над ними, невидимое для мира, но ощущаемое обнаженными нервами души, нависало нечто. Божество? Призрак древней жрицы Узумаки? «Сателла» этого проклятого дара. Она вшила в саму суть их перенесенных душ запрет. Малейшая попытка раскрыть карты — и возврат откатится назад? Или их сотрет? Боруто не хотел проверять. — Брат, — тихо позвала Химавари, и в её детском голосе послышалась стальная нотка юной воительницы, прошедшей бой с божеством. — Я чувствую чакру... Она такая тёплая. Чакра бабушки Кушины где-то в деревне. Молодая. И... папиной чакры нет. Совсем. Боруто закрыл глаза, сканируя пространство. То, что он ощутил, заставило сердце пропустить удар. Чакра Кушины — яркая, словно вихрь, знакомая по рассказам отца. Рядом с ней — спокойная, как глубокая вода, чакра Намикадзе Минато, ещё не увенчанного титулом, ещё не ставшего Жёлтой Вспышкой для всего мира. Но чакры Наруто Узумаки, его отца, не существовало в ткани реальности. Она ещё не родилась. — Мы даже не в прошлом наших родителей, — голос Боруто упал до шёпота. — Мы там, где их ещё нет. Поколение Обито-сана и Рин-сан... Они, наверное, только готовятся сдавать экзамен на генина. Сарада резко выдохнула, поправив очки. Учиха внутри неё лихорадочно анализировал исторические данные. Третья мировая война ещё не началась, но её тень уже накрыла карту. Пропасть между деревнями, недоверие, шпионские игры. Через год или два маленький Обито, её родич, наденет протектор и отправится на мост Каннаби, где Какаши получит свой Шаринган. — Тот, кто нас перенёс, выбрал самое уязвимое время, — произнесла Сарада, поднимаясь и отряхивая грязь с юбки. Взгляд её очков блеснул недетской расчётливостью. — Война на пороге. Мы в телах двенадцатилетних, но здесь это уже возраст полноценных шиноби. Нас могут мобилизовать. И мы не можем сказать ни слова о Каваки, о будущем, даже о том, кто победит, а кто погибнет. — Значит, будем менять настоящее, не говоря о будущем, — Боруто подбросил в руке камешек и мрачно усмехнулся. — У нас есть сила, которой здесь ни у кого нет: мы знаем исход войны, которого ещё не написали. И мы не дадим ей сожрать это поколение, как в оригинальной истории. Химавари сжала маленькие кулачки. В её лавандовых глазах заплескалась решимость. — Если мы здесь, значит, у нас есть шанс всё исправить. Не только для себя, но и для них. Для Обито-сана, который ещё не знает, что такое тьма. Для Рин-сан, чья улыбка ещё не погасла. Для Какаши-сана, который ещё ребёнок с мечтой, а не Хокаге со шрамом в душе. Вдалеке, с другого конца полигона, раздался звонкий, полный мальчишеского энтузиазма крик: — Рин! Подожди! Я придумал новую крутую технику, она точно впечатлит приёмную комиссию! Следом донёсся мелодичный девичий смех и чьё-то раздражённое цыканье — видимо, того самого вундеркинда Хатаке, который в свои пять уже сдал экзамен, но всё равно торчал на тренировках. Троица из будущего переглянулась. Вот он, знаменитый оптимизм юного Обито. Ещё не искалеченного, не искажённого Мадарой. Живого. Боруто медленно поднялся, разминая плечи. Тренировочный прос-кунай звякнул в подсумке. Где-то в Академии или на соседнем поле прямо сейчас репетируют ката трое детей, которым суждено изменить мир. А где-то глубже, в тенях, Мадара уже плетёт свои сети, и когти Зецу тянутся к ещё не родившемуся Злу. — Слушайте сюда, — тихо сказал Боруто, глядя в ту сторону, где звенел голос Обито. — Мы не можем говорить им правду. Но мы можем быть рядом. Тренироваться с ними. Сделать так, чтобы к моменту, когда прогремит первый взрыв войны, они были не просто командой генинов, а несокрушимой стеной. А когда появится он — тот, кто украдёт тело Обито, — мы встретим его лицом к лицу и покажем, что будущее больше не предопределено. Невидимая печать Узумаки чуть сжала горло, напоминая о цене ошибки. Но впервые за этот бесконечный день в груди Боруто затеплился не гнев, а странное, горькое чувство надежды. Игра началась. И ставка в ней — само мироздание. Но теперь у них есть карта, которую не учёл ни один пророк: они — призраки уничтоженного рая, и они будут сражаться там, где легенда ещё не стала трагедией.