Последняя ставка

      «Счастливый кот» никогда не спал.       Он постоянно менялся. Свет приглушался в одном углу и ярко вспыхивал в другом, музыка просачивалась сквозь стены, а смех перекрывал глухой перестук фишек и шёпот сделок, которые заключались и расторгались на одном и том же выдохе. Здание где-то в глубине своей архитектуры решило, что шум — это доказательство жизни. И оно свято следовало этому доказательству.       Хаск сидел у бара и тупо пялился на стакан воды.       Прозрачный. Неподвижный. Полный.       Бармен налил её без комментариев — и это была единственно верная реакция на выражение лица Хаска. Никто не задавал вопросов. Это не значило, что никто не смотрел — «Счастливый кот» следил за всем, каталогизировал всё, такова была натура этого места, — но, по крайней мере, делали они это молча.       Он взял стакан.       Сделал глоток.       Поставил на место с таким лицом, будто ожидал одного, а получил нечто прямо противоположное.       — Да уж, — сказал он в пустоту. — Это Ад.       Его пальцы один раз стукнули по стеклу. Замерли. Снова застучали. Он поймал себя на этом и застыл.       Он не нервничал.       Ему нужно было кое-что сказать. Он и раньше говорил трудные вещи. Это была просто вещь, которую нужно было озвучить, он собирался это сделать, и в этом заключалась вся ситуация.       Он проверил дверь.       Всего один раз.       Потом ещё раз через девяносто секунд.       Энджел не опаздывал. Его просто ещё не было, и это было нормально, всё в порядке.       Хаск медленно выдохнул и силой заставил плечи расслабиться.       Позади послышались шаги.       Не громкие. Не поспешные. С тем самым качеством походки человека, которого пол уже заранее узнавал.       Хаск не обернулся:       — Наконец-то.       — Не угадал, Gato.       Он поперхнулся тем малым количеством воды, которое успел проглотить.       Валентино устроился на табурете рядом с ним с лёгкостью человека, садящегося в собственном доме. Он поправил манжету — точным, неторопливым движением того, кому некуда спешить и кто намерен дать это прочувствовать. Он был одет с тем совершенством, которое говорило не столько об одежде, сколько о том, кто её носит. Весь его облик сообщал миру, что ему милостиво разрешено на него смотреть.       Он не улыбался.       Не по-настоящему.       — Вал, — выдавил Хаск.       Валентино не сразу посмотрел на него. Он окинул комнату медленным взором, словно проводил инвентаризацию.       — А у тебя, блядь, хватает наглости, — произнёс он.       Тихо. Контролируемо. Тем тоном человека, который решил, что громкость сегодня ниже его достоинства.       Хаск промолчал.       — Ты пишешь ему. — Валентино повернулся, и его глаза оказались именно такими, какими Хаск их и ожидал увидеть: не яростными, не взрывными, а холодными — холодом того, кто долго проявлял терпение и не считал, что оно потрачено впустую. — Ты вызываешь его в своё заведение, будто у тебя всё ещё есть к нему такой доступ.       Он поднял один палец.       Прижал его к груди Хаска.       — Никогда. — Пауза. — Больше. — Ещё одна. — Не связывайся с моей собственностью.       Уши Хаска прижались к голове.       Он не дрогнул. Не вскочил. Импульс был — старый рефлекс, тот самый, что стоил ему дорого, когда он был моложе, глупее и принимал ответную реакцию за достоинство. Теперь он научился. Он позволил слову «собственность» упасть туда, куда оно упало, и сохранил бесстрастное лицо.       Валентино это заметил. И запомнил.       — Тебе повезло, что я сегодня чувствую себя щедрым, — добавил он почти светским тоном, каким обсуждают незначительные изменения в планах. — Иначе у нас бы не было этого разговора.       Что-то невольно шевельнулось в Хаске.       Не дрожь. Не совсем. Его рука дернулась на долю дюйма в сторону живота, прежде чем он поймал себя и остановил.       Слишком поздно.       Глаза Валентино опустились. Заметили движение. Снова поднялись.       Что-то изменилось в его лице. Не теплота — ни в коем случае, — а какая-то обострённость, то самое специфическое внимание человека, который что-то приметил и решает, что с этим делать.       — Что с тобой не так? — спросил он. — Не твоя забота, — отрезал Хаск. Валентино хмыкнул.       Он не поверил. Но и не стал давить, что в каком-то смысле было хуже — это значило, что он откладывает это в долгий ящик, заносит в тот самый список, который Валентино вёл для «будущего использования».       — Зачем ты его звал?       Хаск посмотрел на стакан:       — Проведать друга. Хотел убедиться, что он в порядке.       Плоско. Чисто. Форма абсолютной правды, построенная вокруг частичной.       Валентино наблюдал за ним достаточно долго, чтобы слова улеглись и стали тем, чем были.       Затем он улыбнулся. Маленькой, всезнающей улыбкой человека, которого обманывали профессионалы и который за версту видел любительскую работу.       — С ним всё хорошо, — сказал Валентино. — О нём заботятся. — Пауза с каким-то подтекстом. — Его не нужно проведывать.       Хаск ничего не ответил.       Он сделал ещё глоток воды с видом того, кто решил, что разговор окончен и просто ждёт, когда собеседник сам это поймёт.       Валентино встал.       Хаскеттки за последние несколько минут подошли ближе — привычка, инстинкт, гравитационное притяжение человека с таким присутствием. Он прошёл сквозь них, не удостоив взглядом, что было хуже пренебрежения, хуже чего-либо намеренного. Он просто отодвинул одну рукой, проходя мимо. Не сильно. Не настолько, чтобы привлечь внимание. Просто расчистил себе путь, как отодвигают стул.       Он замер на границе разговора.       Оглянулся.       — Знай своё место, — бросил он.       А потом он ушёл, и комната заполнилась обратно, скрывая пустоту, оставленную им; музыка продолжалась, фишки стучали, и всё продолжало быть именно тем, чем оно было.       Хаск сидел со своей водой.       — Отличное время подобрал, — проворчал он.       Потому что теперь ему всё ещё предстояло принять решение.       Если Энджел вообще явится.

***

      Он не явился.       Хаск знал, что так может быть.       Он прождал ещё сорок минут обычным порядком и ещё двадцать — уже сверх того предела, когда можно было притворяться. Затем он встал, ни с кем не заговорив, и пошёл обратно через Пентаграмм-Сити с шумом казино, всё ещё звучавшим где-то в голове — или не совсем в голове. В той части него, куда уходили вещи, с которыми он не хотел иметь дела, чтобы звучать там ещё громче.       Двери отеля оказались тяжелее обычного, когда он толкнул их.       Или, может быть, это он сам стал тяжелее.       Он не замедлялся. Не оглядывал лобби. Тело само знало, куда идёт, и пришло туда — за стойку бара. Рука потянулась за стаканом, движение было автоматическим, как дыхание.       — А вот и ты.       Он обернулся.       Черри Бомб сидела на одном из табуретов, медленно вращаясь на нём, как человек, который ждал достаточно долго, чтобы исчерпать все остальные варианты. Толстый Наггетс сидел рядом с ней на стойке — Хаск говорил ей не делать этого примерно семнадцать раз — и взирал на него с тем спокойным, настороженным благодушием свиньи, которой любые ситуации кажутся одинаково многообещающими.       Черри перестала вращаться Посмотрела на него. Что-то в её лице сменилось с нетерпения на нечто более острое, сосредоточенное.       — Ты где пропадал всю ночь?       Хаск не ответил.       Он уже тянулся к бутылке. Привычка — та самая привычка бармена, движение, которое обычно предшествовало тому, что делало завершение вечера сносным.       Его рука замерла.       Зависла.       Опустилась.       Вместо этого он потянулся к воде.       Черри проследила за движением без комментариев. Затем:       — ...ладно. Это что-то новенькое.       Он налил. Поставил стакан. Дно скрипнуло по стойке — поставлено неверно, рука не так легла — и звук вышел громче, чем должен был.       — Эй. — Голос Черри изменился, нетерпение исчезло. — Что случилось? Видел Энджи? Что-то пошло не...       Вопросы сыпались один за другим, наслаиваясь, каждый новый прилетал раньше, чем разрешался предыдущий.       Хаск слышал их так, как слышат звуки через стену. Присутствующие. Текстурные. Но не долетающие до цели.       Комната наклонилась.       Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы заметить. Так кренится лодка перед тем, как нахлынет волна.       А затем сильнее.       Его рука вылетела вперёд и вцепилась в край стойки. Стакан опрокинулся, вода мгновенно и плоско растеклась по бару.       — Эй!       Черри перемахнула через стойку прежде, чем стакан успел докатиться до края — одной рукой вцепилась в его плечо, другой упёрлась ему в спину, принимая на себя вес прежде, чем он успел бы что-то с ним сделать.       — Воу. Эй. Побудь со мной.       Она выровняла его, оттащила от стойки и направила к дивану в лаундже. Он не спорил. Спор потребовал бы чего-то, чего у него не было. Он тяжело опустился, упёршись локтями в колени, и сосредоточился на том, чтобы удержать комнату на месте.       Толстый Наггетс трусцой последовал за ними и прижался своим маленьким тёплым боком к лодыжке Хаска.       Черри присела перед ним на корточки. Её лицо приняло то выражение, которое на нём видели крайне редко — серьёзное, без всякой напускной игры, которой она обычно прикрывалась, чтобы на неё было легче смотреть.       — Поговори со мной, — сказала она. — Что происходит?       — Бар, — выдавил Хаск. — Верхняя полка, левая сторона. Большая бутылка, прямоугольная, с откидной крышкой.       Черри уставилась на него:       — Что?       — Медицинский спирт.       Пауза.       — ...ты серьёзно?       — Просто принеси.       Она посмотрела на него ещё секунду — видимо, решив, что сейчас не время спорить о методах, — и ушла. Он слышал, как она ищет. Недолгое молчание. И вот она вернулась.       — Это?       Он взял бутылку. Откинул крышку. Поднёс к носу.       Он не пил.       Просто вдыхал.       Резкий запах ударил в заднюю стенку горла, в нёбо, где-то за глазами — и тошнота, которая нарастала где-то со второго стакана воды, отступила. Не исчезла. Просто отодвинулась к краям, где с ней можно было совладать.       Он опустил бутылку.       Черри наблюдала за ним с выражением, в котором поровну смешались тревога и недоумение.       — Старый трюк, — сказал он. Голос звучал твёрже. — От тошноты. Запах перебивает её.       Она не стала спорить.       Вместо этого она села рядом с ним на диван, подтянула колени к груди и скрестила руки — знак того, что она здесь надолго. Толстый Наггетс дипломатично перебрался с пола к ней на колени.       — Как долго это продолжается? Тебя ведь рвёт уже приличное время.       — Несколько недель.       — Несколько недель. — Она мысленно прокрутила эту цифру. — И ты всё это время просто вцеплялся зубами в стойку бара каждую ночь?       — Я всё ещё могу выполнять работу.       — Я знаю, что можешь. — Она посмотрела на него. — Я не об этом спрашивала.       Хаск посмотрел на Толстого Наггетса.       Свинтус ответил ему взглядом, полным того безмятежного и простого добродушия, которое бывает лишь у существ, не способных осознать сложность ситуации, а потому чувствующих себя прекрасно в любой из них.       — Вместо него пришёл Валентино, — сказал Хаск.       Черри замерла.       — В казино. Он просто сел рядом со мной... — Он откинулся на спинку дивана, глядя в потолок. — ...велел мне больше не связываться с Энджелом.       — Да уж. — Плоско. Звук сбывшегося предсказания. — В его стиле.       — Угрожал мне.       — Тоже в его стиле. — Она выдохнула. — А зачем ты вообще пытался его увидеть? Прошлый раз ведь ни к чему не...       — Я знаю, чем закончился прошлый раз. — Он полез во внутренний карман пальто. — Мне нужно было кое-что ему сказать.       Он вытащил бумагу.       Сложенную. Уже вытертую до мягкости на сгибах от того, что её слишком часто открывали и закрывали — тот вид износа, который появляется, когда постоянно держишь вещь в руках, не в силах её отпустить.       Он протянул её.       Черри взяла. Развернула.       Изображение было чёрно-белым, зернистым, клиническим — из тех, что содержат информацию для тех, кто умеет её читать, и нечто совершенно иное для тех, кто вообще не ожидал такого увидеть.       В центре, обведённая чернилами. Стрелка.       А под ней мелкими печатными буквами: Ребёнок.       Черри перестала дышать.       Не картинно. Просто — замерла, той специфической неподвижностью, когда тело отключает все второстепенные функции, пока мозг обрабатывает главную.       — ...какого хрена, — произнесла она.       Едва слышно.       Она подняла глаза.       Её единственный глаз был расширен — по-настоящему, без всякого пафоса. Тот случай, когда мимика ещё не успела подстроиться под осознание.       — Хаск.       Он глубже вдавился в диван.       Весь груз последних недель обрушился на него: знание и молчание, тошнота, которую приходилось раз за разом подавлять, истощение и тот самый тихий, подспудный ужас от того, что вещь, которая не должна быть возможной, оказалась неоспоримо реальной. Он держал всё это на расстоянии вытянутой руки. И только сейчас понял, чего ему это стоило.       — Да, — сказал он.       Черри снова посмотрела на снимок.       Затем на него.       — Энджи знает?       Хаск беззвучно шевельнул губами, прежде чем выдавить:       — Я пытался.       Толстый Наггетс перебрался с колен Черри на место рядом с ногой Хаска и прижался к нему — маленький, тёплый и надёжный.       — Вот, — сказал Хаск. — В этом-то всё и дело.