Последняя ставка

      Двери отеля распахнулись без лишних церемоний.       Аластор вошёл первым; все семь пакетов были равномерно распределены между обеими руками, трость прижата локтем. Ава следовала на шаг позади. Она болтала почти не умолкая с тех пор, как они вышли из третьего магазина — яркий, неумолимый поток комментариев обо всём: о витринах, о полках, о том, что вон тот манекен одет неправильно, и она может это доказать.       Сейчас она молчала.       Руки были свободно скрещены на животе. Взгляд замер на полу в паре футов перед собой, а затем устремился куда-то вдаль.       Аластор ничего не сказал. Он поправил пакеты и пересёк вестибюль.       Хаск был за стойкой.       Это не было чем-то необычным.       Необычным был стакан.       Он лежал в его руке, наполовину полный, под наклоном — так держит бокал человек, который взял его какое-то время назад с явным намерением выпить, но так этого и не сделал. Локоть упёрт в барную стойку. Глаза Хаска застыли в одной точке где-то над бутылками, которой на самом деле не существовало.       Аластор поставил пакеты — осторожно, группу за группой — и положил сложенные чеки на стойку перед ним.       — Хаскер.       Тишина.       — Хаскер.       Хаск моргнул. Медленно. С видом человека, который возвращается откуда-то против своей воли.       — Да. Слышу тебя.       — Чеки.       Хаск взял их. Пролистал так, как листают страницы книги, которую не читают.       — Ты перерасходовал.       — Я инвестировал.       Из Хаска вырвался звук — не то согласие, не то отрицание — и его взгляд снова уплыл в пространство над баром.       Аластор наблюдал за ним.       Стакан не шелохнулся.       — Тебя что-то занимает, — сказал Аластор.       Хаск не ответил.       Затем, после паузы, в которой чувствовалось принятое решение:       — Где Вокс?       Имя упало в вестибюль, как нечто тяжёлое.       Ава замерла.       Это было почти незаметно. На полсекунды её руки, теребившие край куртки, просто остановились. Плечи сжались на четверть дюйма. Затем она нашла какой-то предмет на другом конце холла, чтобы рассмотреть его, и её лицо приняло то выражение, которое бывает, когда мимику тщательно выстраивают.       Аластор смотрел на неё.       Он начал действовать прежде, чем окончательно решил это сделать.       Его рука опустилась ей на макушку. Два медленных, нарочитых похлопывания. Движение того, кто однажды прочитал слово «утешение» в книге и теперь пытался воспроизвести его по памяти.       — Ну-ну. Нет нужды беспокоиться.       Ава под его ладонью стала как каменная.       Затем она отступила назад — ровно настолько, чтобы его рука соскользнула.       — Пойду проверю мистера Пузыря.       Она уже двигалась к лифту. Тихие шаги. Беззвучный механический выдох дверей. Особое качество тишины, которую обретает комната, когда её только что покинул ребёнок.       Хаск проводил взглядом закрывшиеся двери лифта.       Затем он посмотрел на Аластора.       — Тебе не стоит этого делать.       — Чего именно?       — С головой.       Голова Аластора наклонилась на градус.       Хаск указал на него пальцем.       — Вот этого. Наклона. Ты так делаешь, когда накосячил и хочешь, чтобы это выглядело как участие.       Секундное затишье.       Наклон выровнялся.       — …А-а, — произнёс Аластор. — Приму к сведению.       Хаск прокрутил стакан в ладонях. Один медленный оборот. Поставил его обратно в то же кольцо конденсата.       — Почему ты хочешь найти Вокса? — спросил Аластор.       — Мелкая по нему скучает.       Хаск сказал это так, будто констатировал факт о погоде. Плоско. Наблюдательно.       — Неужели скучает.       — Не надо так. — Хаск наконец посмотрел прямо на него. — Не говори так, будто просто подшиваешь это к делу. Она скучает по отцу. Ты же сам видел.       Аластор промолчал.       — Так что хватит относиться к этому как к чему-то, к чему можно вернуться позже.       — Я всё прекрасно понимаю, — сказал Аластор.       В его голосе всё ещё слышалась любезность. Но под ней было что-то ещё. Что-то, что не было игрой.       Хаск посмотрел на него ещё мгновение.       — Да, — сказал он. — Вот это меня и пугает.       Тишина между ними осела, как мебель — не совсем уютно, но достаточно прочно, чтобы казаться уместной.       Затем Хаск сказал:       — У меня есть вопросы.       — К Воксу?       — Да.       — Что он может рассказать тебе такого, чего не могу я?       Хаск взял стакан. Не выпил. Поставил обратно.       — Это насчёт беременности, — сказал он.       Слово улеглось на стойку между ними.       Улыбка Аластора не дрогнула.       Руки дрогнули — обе, едва уловимый сдвиг, какой бывает, когда тело получает информацию, которую разум ещё не обработал.       — …Что?       Хаск отвёл взгляд.       Воздух за спиной Аластора стал колючим. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы плечи Хаска вспомнили то, чего предпочли бы не помнить.       — Объяснись, Хаскер.       Челюсть Хаска один раз сжалась.       — Я был не в себе. — Его голос звучал ровно, с той особой бесстрастностью, которая бывает у заученных фраз. — Неделю. Может, больше. Тошнота. Ничего не задерживалось внутри. Головные боли. Я думал, это от…       Он замолчал.       — От выпивки. Или от того, другого. После Энджела.       Он не стал вдаваться в подробности.       — Поэтому я проверился. У того, кто знает своё дело и умеет держать язык за зубами. — Он снова повернул стакан. — Снимки показали…       Он снова замолчал.       У тишины появился вес.       — И? — надавил Аластор.       Хаск посмотрел на него.       — Это не грипп.       Что-то изменилось в восприятии Аластора. Звук, который не был совсем звуком — высокий и тонкий, как фоновый шум от источника, который он не мог обнаружить. Хаск продолжал говорить. Слова складывались в правильной последовательности, превращались в грамматические конструкции, в формы предложений, а затем его разум сделал то, чего Аластор никогда раньше не испытывал.       Он просто отказался их принимать.       Не замешательство. Не неуверенность. Чистый, полный отказ, подобно тому как гладкая поверхность отталкивает воду.       — …пятнадцать недель, может шестнадцать…       — …этого не должно быть возможно, но…       — …подумал, может ты что-то об этом знаешь…       Шум усиливался. Голос Хаска стал формой без содержания. Вестибюль удерживал его, удерживал и...       — Эй.       Ничего.       Хаск подался вперёд.       — …Я тебя сломал?       Аластор стоял у бара, но находился совершенно в другом месте.       — Чёрт, — произнёс Хаск усталым тоном человека, столкнувшегося с результатом, который он точно не планировал. — Я реально его сломал.       Он щёлкнул пальцами. Один раз. Резко.       — Радиодемон.       Звук прорезал тишину насквозь. Шум растворился.       Аластор сделал вдох — контролируемый, ровный, вдох человека, возвращающегося из места, которое он не намерен обсуждать, — и его улыбка вернулась на привычное место.       — Прошу прощения. Ты говорил…       Хаск уставился на него.       — Доктор говорит, что я беременен.       Никаких вступлений. Никаких прелюдий. Просто фраза, поставленная на стойку между ними, как поставленный стакан.       — Невозможно, — сказал Аластор.       — Ага, я то же самое сказал.       — Биологически. Структурно. В любом практическом…       — Доктор так не считал.       — Доктор ошибается.       — Снимки с ним не согласны.       Наступила тишина, которая была дольше всех предыдущих.       Аластор посмотрел на Хаска. Затем на стойку. Затем на пространство между ними, где было оставлено слово «беременен», которое так там и осталось, лежа тихо и терпеливо, как камень.       — И именно поэтому, — сказал он, теперь уже осторожно, так, как не говорил до этого, — ты хотел поговорить с Воксом.       — Он единственный, о ком я знаю. — Голос Хаска стал тише. Не мягче — наоборот. Спрессованная плоскость человека, несущего что-то, что он нёс уже какое-то время. — Живое доказательство того, что это возможно. Я подумал, может быть…       Он замолчал. Посмотрел на стойку.       — Решил, что это хотя бы будет значить, что это не…       — Беспрецедентно, — закончил Аластор.       — Да.       Аластор перевернул это слово. Изучил его с нескольких сторон. Поискал угол, под которым оно выглядело бы рациональным.       Он нашёл только Аву.       Он нашёл снимки, которые, очевидно, не лгали. Он нашёл доктора, который сказал то, что сказал.       — Нет, — произнёс Аластор.       Хаск посмотрел на него.       — Я хочу выразиться предельно ясно. — Что-то перенастроилось во взгляде Аластора. — Ты ведь не предполагаешь, что я...       — Что? Нет. Боже. У нас никогда не было...       — Разумеется, нет.       — Тогда почему ты вообще об этом подумал?       — Рефлекс, — ответил Аластор тоном человека, желающего перейти мост и сжечь его за собой. — Последние события породили определённое расширение общих ожиданий.       Хаск уставился на него.       — Не приплетай меня к этому.       — Однозначно. Моя ошибка.       — Да уж. Ошибка.       — Продолжим…       — Продолжим немедленно, прошу тебя.       — Тогда кто?       Выражение лица Хаска изменилось. Его привычная непроницаемая маска сменилась чем-то более тяжелым. Не открытостью, нет. Не мягкостью. Просто ощущением присутствия — так выглядит человек, который слишком долго держал что-то на вытянутых руках, и его руки наконец устали.       Понимание пришло к Аластору тихо. Без фанфар.       — Энджел Даст, — сказал он.       Хаск промолчал. Тишина подтвердила догадку точнее любых слов.       — Ночь перед Истреблением, — произнес Хаск. Его голос был осторожным, как у человека, который точно отмеряет, сколько он готов потратить. — Он хотел кое-что попробовать.       — Да, — ответил Аластор. — Вполне в его духе.       — Я даже не собирался вдаваться во все эти…       — Мне не нужны подробности, Хаскер.       — Хорошо. Я и не предлагал.       В баре стало тихо. Не неловко, а как-то иначе — в этой тишине появилось нечто нежное, что совсем не вязалось с баром в Аду в предрассветный час и двумя демонами, которые никогда не выбирали компанию друг друга, но раз за разом в ней оказывались.       — Два месяца, — сказал Аластор.       — Плюс-минус.       — Симптомы появились только недавно?       — Да. — Хаск посмотрел на стакан. — Биология Ада работает иначе. Врач наплел что-то про сроки вынашивания, факторы среды, метафизическую совместимость… — Он покачал головой. — Куча слов, которые я перестал слушать после самого главного.       Пауза.       — Ты говорил кому-нибудь?       — Нет.       Аластор посмотрел на него.       — Даже ему.       Челюсть Хаска напряглась.       — Нет.       И вот тогда Аластор по-настоящему склонил голову набок — задумчиво, а не чтобы уйти от ответа. Он прокрутил информацию в голове, изучил то, что за ней скрывалось, и пришел к выводу, который понял без лишних слов.       — Неблагоразумно, — сказал он.       Губы Хаска сжались в тонкую линию.       — Так и думал, что ты это скажешь.       — Ты и сам знаешь почему.       — Потому что оно будет расти, — голос Хаска стал хриплым по краям. — Скажу я что-то или нет. И чем дольше я жду… — Он замолчал. Посмотрел на барную стойку. — Да. Я знаю.       — И всё же.       — И всё же.       Тишина в баре застыла. Аластор посмотрел в сторону лифта — на закрытые двери, на пустоту там, где недавно стояла Ава, — а затем перевёл взгляд обратно.       — Один совет, — сказал он. — От отца будущему отцу.       — Я не просил.       — Нет. Но я всё равно его дам.       Хаск посмотрел на него. Ничего не сказал. «Ну, давай, выкладывай».       Аластор молчал достаточно долго, чтобы пауза стала намеренной. Это не было нерешительностью. Так молчат, когда тщательно выбирают одну истину из множества других.       — Скажи ему, — произнёс он. Просто. Без капли привычного притворного дружелюбия.       Хаск шумно выдохнул через нос.       — Когда-нибудь.       — Не когда-нибудь. До того, как придумаешь, как именно. До того, как найдёшь правильные слова.       Он снова взглянул на лифт.       — Вокс скрывал её от меня.       Регистр его голоса изменился — не тише, не медленнее, просто лишился всего, что обычно смягчало его тон. То, что осталось, было более сухим, жестким и абсолютно настоящим.       — Ребёнок. Годы её жизни, годы, когда она становилась собой… и ничего из этого… — Он замолчал. Перехватил трость поудобнее. — Когда я нашёл её, мне досталось всё, что осталось. Она, безусловно, интересный ребенок.       Хаск промолчал. Он обладал той особой проницательностью человека, который умеет слушать, и понимал: сейчас не время для слов.       — Но то, что осталось, и то, что было отнято — это не один и тот же вес.       Его костяшки пальцев побелели на набалдашнике трости ровно на одну секунду. А затем снова расслабились.       — Тишина, — сказал он, — забирает вещи молча. Она никогда не заявляет о себе, пока всё уже не закончится.       Хаск сглотнул.       — Да, — сказал он.       Аластор выпрямился. Привычное выражение лица вернулось к нему, хотя и не совсем плотно «прилегло» к краям.       — На этом разговор окончен.       — И это всё?       — На данный момент.       Он двинулся к лестнице. Трость дважды стукнула об пол — он ловил ритм комнаты, встраивался в него. Затем, не оборачиваясь:       — Он захочет знать. Чего бы ты ни боялся — он захочет знать.       Шаги затихли. Где-то наверху щёлкнула закрывшаяся дверь.       Хаск сидел у бара. Перед ним стоял стакан. Он один раз повернул его. Поставил. Повернул снова. Телефон оказался в его руке прежде, чем он осознал, что взял его.       Имя на экране просто светилось. Он смотрел на него. Ничего не нажимал. Город снаружи шумел как обычно. Где-то над ним дверь оставалась закрытой.       Он смотрел на имя. Смотрел. Большой палец шевельнулся.       Прозвучало два гудка.       — Хаск? — голос Энджела в трубке был осторожным — тем особым осторожным тоном, который появился у него в последнее время, когда он старался ничего не принимать на веру. — Ты в порядке?       Хаск закрыл глаза. Стакан на стойке ловил тусклый янтарный свет. Всё ещё полный. Всё ещё нетронутый.       — Мне нужно тебе кое-что сказать, — произнёс он.