Последняя ставка

      Черри долго ничего не говорила. Само по себе это было уже достаточно необычно, чтобы Хаск обратил внимание.       Она смотрела на снимок. Не на него — на снимок, на маленькую обведённую стрелку и слово под ней с той сосредоточенностью, с которой перечитывают текст дважды, чтобы убедиться, что всё поняли правильно с первого раза. Её большой палец двигался по краю бумаги, туда-сюда — бессознательное движение человека, которому нужно занять чем-то руки, пока остальное тело пытается осознать реальность.       Толстячок Наггетс хрюкнул и снова привалился к ноге Хаска.       — Окей, — наконец сказала Черри.       Только и всего.       Хаск ждал.       — Окей. — Она повторила это снова, тише, скорее самой себе. Сложила снимок по старым сгибам — аккуратно, линия к линии — и протянула ему. — Какой срок?       — 15 недель.       Она коротко кивнула.       Никакого удивления. Видимо, она уже переварила шок за то время, пока пялилась в бумажку. Теперь в её взгляде появилось нечто более практичное — специфическая сосредоточенность того, кто оценил ситуацию и теперь прикидывает, что делать дальше.       — К чёрту биологию, — бросила она.       — Да уж.       — Значит, это не...       — Нет. Врач сказал, что это по-настоящему. Сказал, что всё... — Он запнулся. И начал снова. — Сказал, всё протекает нормально. Что бы это ни значило в данном контексте.       Черри посмотрела на него.       — Ты сегодня ел?       Хаск моргнул.       — Это твой первый вопрос?       — Это мой второй вопрос. Первый был про Энджи. — Она уже поднялась. — Ты ел?       — Я выпил...       — Вода не считается.       — Я знаю, что вода не...       — Сиди здесь.       Она исчезла прежде, чем он закончил фразу — перемахнула через барную стойку одним махом. По кухне отеля она перемещалась с лёгкостью человека, который уже достаточно часто здесь хозяйничал, чтобы знать, где что лежит. Шкафчики открывались и закрывались. Послышалось шипение газовой горелки. Специфический шум того, кто готовит так же, как делает всё остальное — быстро, не сомневаясь, полностью отдаваясь принятому решению.       Хаск откинул голову на спинку дивана.       Потолок лобби был до боли знаком. Он столько раз разглядывал его из-за стойки, что знал точную форму водяного пятна в дальнем углу и то, как левый светильник отбрасывает тень, не совпадающую с правой. Знакомое — так всё становится знакомым, когда проводишь в месте достаточно времени, не особо выбирая, остаться или нет.       Его рука переместилась на живот.       Замерла там.       Он осознал это уже по факту — так замечаешь жест, когда он уже случился. Он посмотрел на свою руку. Но не убрал.       Звуки на кухне продолжались.       Толстячок Наггетс посмотрел на него с тем безмятежным и простым вниманием существа, которое ничего не ждёт и потому довольно всем на свете.       — Не смотри на меня так, — пробормотал Хаск.       Поросёнок моргнул.       Черри вернулась с миской чего-то, что пахло так, будто его собрали из всего, что нашлось на кухне, но при этом умудрялось пахнуть как вполне осознанное решение. Она без комментариев поставила её на подушку рядом с ним и снова уселась на диван, подтянув колени к подбородку. Она наблюдала за ним с тем терпеливым вниманием, с каким ждут конкретного события.       Он взял ложку.       Сделал первый глоток.       Вроде прижилось.       Сделал ещё один.       Часть напряжения в плечах Черри исчезла — так медленно, что он почти этого не заметил.       — Валентино, — сказала она. — Он тебя трогал?       — Нет.       — Он угрожал...       — Угрожал. На словах. Потом ушёл. — Хаск продолжал есть. — Он просёк, что что-то не так, но не стал давить. Черри сжала челюсти. — Рано или поздно он узнает.       — Я знаю.       — И когда это случится...       — Я знаю, Черри.       Она замолчала, давая словам осесть.       Её взгляд устремился куда-то в пустоту над баром — так смотрят люди, которые прокручивают в голове цепочку событий и понимают, что ни один из финалов им не нравится. Затем она встряхнулась.       — Кто-нибудь ещё в курсе?       — Аластор.       Она медленно повернула голову.       — ...Аластор. — Хаск отложил ложку, потом снова взял. — Мне пришлось сказать ему первому.       — Почему?       Хаск задумался. Ладно, можно и ей сказать.       — Потому что я заключил с ним сделку десятилетия назад. Он владеет моей душой. Взамен я смог сохранить свои силы, — признался кот-грешник. — И потому что... — Он замолчал. — У него есть этот ребёнок. Он знает, каково это — узнать, что ты отец, когда совсем этого не планировал.       Черри молчала.       — И как он это воспринял?       — Он стоял абсолютно неподвижно секунд сорок пять, и я реально подумал, что сломал его. — Пауза. — Потом он велел мне сказать Энджелу.       — Умно, — констатировала Черри.       — Да.       — Ты собираешься?       Хаск посмотрел в миску.       — Я пытался сегодня, но тут встрял Валентино.       — Твою мать, — вполголоса выругалась Черри. — Ненавижу этого говнюка. — Она снова повернулась к Хаску. — И что ты планируешь делать?       Это был простой вопрос. Но он повис в воздухе тяжёлым грузом.       — Ну, я оставлю ребёнка, если ты об этом, — ответил Хаск, зачерпнув еду.       — Никогда не думала, что ты из тех, кто вообще хочет детей, — призналась Черри.       — Когда я был жив на Земле, я и не хотел. У меня хватало своего дерьма. Но сейчас, — он заговорил с неожиданной сентиментальностью, его рука снова легла на едва заметный изгиб живота, — ...я просто чувствую, что обязан это сделать.       — Ты никому ничего не обязан, если сам не хочешь, — подчеркнула Черри.       — Обязан, — ответил Хаск с едва заметной улыбкой. — Обязан, потому что хочу.       — Это пиздец как глупо, — отрезала Черри.       Хаск усмехнулся и продолжил доедать варево, прекрасно понимая, что завтра утром ему за это прилетит.       — Да. Именно так, — сказал он.       Разговор с Черри закончился так же, как и большинство разговоров в последнее время — ничем не разрешился, просто был отложен в сторону.       Она ушла около трёх часов утра с тем особым чувством неохоты, которое бывает, когда человек хочет остаться, но понимает, что его об этом не просили. Уходя, она сжала его плечо. Не делая из этого драмы. Не говоря ничего, что требовало бы ответа.       Он сидел с Толстячком Наггетсом, пока в лобби не воцарилась окончательная тишина.       Затем поднялся наверх.

***

      Спор начался в десять утра.       Хаск услышал его из бара ещё до того, как разобрал слова — по той особенной, густой тишине, которая предшествует тяжёлому разговору; она проникает сквозь стены не как звук, а как сама атмосфера. Конференц-зал в конце коридора был занят. Ему не нужно было проверять, чьи голоса там звучат.       Он налил себе стакан воды.       Поставил.       Посмотрел на него.       Это утро уже само решило, каким оно будет. Он проснулся в семь, потому что лежать горизонтально больше не получалось. Тошнота, с которой обычно справлялся спирт, сегодня пришла раньше обычного и была настроена крайне решительно — с ней невозможно было договориться. Он справился. Оделся. Спустился вниз. Бар был знакомым. Рутина — тоже. Он справится.       Он расставлял бутылки по полкам, когда голоса стали громче.       Не то чтобы кричали. Относительно. Люцифер умел заполнять собой комнату, не повышая голоса — было в его тембре нечто такое, властное, не требующее показухи. У Аластора был противоположный подход. Его любезность становилась острее, когда ему возражали, — словно точили клинок. Вежливость не исчезала. Она просто истончалась до такой степени, что начинала резать.       Хаск не пытался разобрать слова. Он и так знал, о чём они спорят.

***

      Собраться в конференц-зале было идеей Чарли.       «Нейтральная территория», — сказала она. Место со столом и стульями, само наличие которых подразумевало, что разговор ведут взрослые цивилизованные люди.       Люцифер согласился с той долей покладистости, которая означала: он уже решил, что прав, и готов проявить терпение, пока это дойдёт до остальных.       Аластор согласился в своей манере — вежливо, охотно, с видом человека, который уже просчитал всё на пять ходов вперёд и никуда не торопится.       Чарли сидела во главе стола.       Она убеждала себя, что пришла сюда как посредник. Так она это сформулировала у себя в голове: Чарли делает процесс продуктивным. Чарли — голос разума. Это была удобная легенда. Она позволяла ей находиться в комнате, не задаваясь вопросом, почему ей так отчаянно нужно было здесь находиться.       Она делала пометки.       Записи ей были не нужны. Записывать тут было нечего. Но блокнот давал занятие её рукам и цель её взгляду; благодаря ему она выглядела как участник процесса, а не как человек, который вклинился между своим отцом и чужим ребёнком, потому что в груди всё сжималось каждый раз, когда она думала о...       — У неё есть режим, — говорил Аластор. Улыбка застыла на его лице. Она не менялась уже двадцать минут. — Структура. Нарушать её на данном этапе развития...       — Я не предлагаю нарушения. — Люцифер слегка подался вперёд. — Я предлагаю стабильность. Настоящий дом. Ресурсы, которые отель просто не может...       — У неё есть дом.       — Она в отеле, Аластор.       Ручка Чарли заскользила по бумаге.       Она ничего не писала.       Её отец выглядел так, как всегда выглядел, когда был по-настоящему увлечён — он присутствовал здесь и сейчас, весь во внимании, и именно такого внимания Чарли всю жизнь ждала от него по отношению к себе. Но сейчас он был обращён к этому. Он в это верил. Это было видно по его осанке, по осторожной убеждённости человека, излагающего продуманную позицию.       Он хотел этого.       И это было то, на что она не могла смотреть прямо.       Он хотел быть отцом для Авы так же, как он...       Она написала слово «структура» в блокноте. Подчеркнула. Написала снова.       Ава сидела рядом с ней. Она слышала тихие звуки, которые та издавала — как она едва заметно переносила вес тела, особенное детское дыхание, которое отличается от взрослого. Она не ёрзала. Она делала то, что делал ребёнок Аластора: сидела смирно, наблюдала и впитывала всё с тем ровным, осторожным вниманием, которое не кажется вниманием, если не знаешь, куда смотреть.       Чарли, не думая, потянулась и похлопала её по руке.       Она не опустила взгляд.       Она смотрела на отца.       Люцифер что-то сказал. Аластор ответил. Спор продолжал свою вежливую, цивилизованную эскалацию: каждый был полностью убеждён в своей правоте и уверен, что другой в конце концов прислушается к голосу разума.       Ни один из них не смотрел на Аву.       Ава перестала издавать звуки. Она ушла не громко.       В этом и была вся Ава. Она понимала — так, как понимают дети, которые этому научились сами, а не по чьей-то указке — как занимать пространство и как покидать его, не привлекая ничьего внимания к самому моменту ухода.       Стул не скрипнул. Дверь не хлопнула.       Она просто оказалась… в другом месте.

***

      Бар был там же, где и всегда.       Ава вышла из-за угла с мистером Пузырём под мышкой; её носочки мягко шуршали по полу лобби. Она не спешила. Она и не изображала спокойствие. Это был просто естественный темп человека, которому есть куда идти и который не торопится туда попасть.       Хаск был за стойкой.       По крайней мере, должен был там быть.       Она нашла его сидящим на полу по ту сторону бара, прислонившимся спиной к шкафчику под кассой, с подтянутыми коленями. Толстячок Наггетс прижимался к его боку с той бесхитростной преданностью свиньи, которая решила, что теперь она живёт именно здесь.       Хаск посмотрел на неё.       Она посмотрела на него.       — Мистер Хаск.       — Мелкая.       Минуту никто не двигался. Затем Ава обошла бар, изучила пол и села рядом с ним с той решительностью человека, который сделал выбор и намерен его придерживаться. Она уложила мистера Пузыря на колени.       — Пол холодный, — сказала она.       — Ага.       — Почему вы на нём сидите?       Хаск посмотрел в пространство перед собой. На шкафчик напротив. На то, под каким углом поздний утренний свет проникает через окна лобби.       — В тот момент это показалось хорошей идеей, — ответил он.       Ава приняла это с коротким кивком. Хаск заметил, что это была одна из тех вещей, которые ему в ней нравились. Она не лезла в душу глубже, чем ты позволял. Она принимала информацию к сведению, ждала и позволяла тебе иметь свои причины.       Толстячок Наггетс издал звук.       — Как мистер Пузырь? — спросил Хаск.       — Нормально. — Она погладила игрушку по уху. — Он не любит крики.       Хаск не стал это комментировать.       — Я тоже не люблю, — добавила Ава будничным тоном. Не ради того, чтобы настоять на своём. Просто информация.       — Да, — сказал Хаск.       — Они не кричали, — уточнила она. — Ощущалось как крик.       Хаск посмотрел на неё. Она смотрела на мистера Пузыря, поправляя ему ухо с тем сосредоточенным вниманием, с которым выполняют очень важную и мелкую работу.       — Ощущаемый крик — он хуже, — сказал он.       Она обдумала это.       — Да.       Лобби издавало свои привычные звуки. Город снаружи шумел как обычно. Из коридора, приглушённо, из-за дверей конференц-зала, продолжалась цивилизованная эскалация.       — Они это решат? — спросила Ава.       — Вряд ли сегодня.       Она кивнула, словно это подтвердило её подозрения.       Они сидели.       Толстячок Наггетс перебрался от Хаска на колени к Аве, видимо, решив, что её колени вместе с мистером Пузырём — это куда более удачный вариант. Она приняла это без слов и положила руку ему на спину.       Спустя какое-то время Хаск осознал, что чувствует себя чуть более живым, чем двадцать минут назад. Что-то в этом полу. Что-то в присутствии ещё кого-то рядом. Он не стал в этом копаться.       — Вы хотите встать с пола, — сказала Ава. Это не было вопросом.       Он хотел.       — Через минуту.       Она не настаивала.       Он выдержал эту минуту. Затем поднялся, медленнее, чем ему хотелось бы, и вернулся за стойку. Его руки нашли привычное дело — стакан сюда, тряпка туда; автоматические движения человека, который занимался этим так долго, что тело само всё знало, не спрашивая разум.       Ава взобралась на табурет и усадила мистера Бабблса на стойку.       — Сок? — спросил Хаск.       — Окей.       Он налил. Поставил перед ней. Вернулся к своим делам.       Какое-то время было тихо — той тишиной, которая идёт на пользу: не пустота, а спокойствие. Ава достала что-то из кармана, какую-то мелочь для своего очередного проекта, и погрузилась в неё с той полной самоотдачей ребёнка, который ещё не научился делать вещи наполовину. Хаск работал за стойкой. Толстячок Наггетс мигрировал между ними с дипломатическим беспристрастием того, кто не верит в выбор сторон.       Это были хорошие двадцать минут.       А потом всё изменилось.       Не резко. Ничего такого, на что можно было бы указать пальцем. Просто специфическое, неприятное ощущение, что пол под ногами стал менее надёжным, чем был — центр тяжести едва заметно сместился без предупреждения, а края зрения на мгновение поплыли.       Он положил ладонь на стойку.       Выдохнул.       Раз. Два.       Старался держать лицо. Потянулся за тряпкой и протёр тот участок стойки, который уже протирал дважды, потому что движение было знакомым, а за знакомые вещи сейчас стоило держаться.       — Тебе теперь часто плохо?       Он замер.       Ава смотрела на него с табурета. Без паники. Без того широкоглазого беспокойства, с которым пришлось бы что-то делать. Просто с прямым, ровным вниманием человека, который долго наблюдал, пришёл к выводу и теперь хочет знать, прав ли он.       Он подумал о том, чтобы уклониться от ответа.       Он умел это делать. Десятилетия практики. Он мог выдать ей какую-нибудь правду, которая ничего не объясняет, и она бы, скорее всего, приняла её, и момент бы прошёл.       Он подумал о том, сколько всего сегодня утром уже «уклонилось» от неё.       — Некоторые дни даются тяжелее других, — сказал он.       Её глаза переместились на его руку на стойке. Всё ещё крепко упирающуюся в неё.       — У тебя животик болит?       — Время от времени.       Она смотрела на него ещё секунду. Запомнила. Снова посмотрела на то, что было у неё в руках.       — У мистера Пузыря болит животик, — сказала она тоном человека, делящегося информацией, которая может быть полезна, а может и нет. — Я сижу с ним. — Пауза. — Обычно помогает. Наверное, у котов всё по-другому.       — Наверное, — согласился Хаск.       Она осталась ровно там, где была — достаточно близко, чтобы он мог видеть её, не поворачивая головы, — и вернулась к своему делу, никак не акцентируя внимание на том, что никуда не уходит.       Утро тянулось.       Хаск двигался вдвое медленнее обычного, но не комментировал это, как и она. В какой-то момент Ава, не предупреждая, нырнула за барную стойку, недолго там шуршала и вернулась со стаканом воды, который он налил ещё в начале смены и так и не тронул. Она поставила его перед ним на стойку.       Ничего не сказала.       Вернулась на табурет.       Хаск посмотрел на стакан.       Ему пришло в голову — так, как приходят мысли, когда ты не держишь оборону против них, — что о нём заботятся. Ребёнок. Который ушёл из комнаты, полной взрослых, спорящих о том, что для неё лучше, пришёл сюда, заметил то, чего не догадался заметить никто другой, и сделал что-то в той маленькой, тихой манере, в которой она делала почти всё.       Он взял стакан.       Отхлебнул.       — Спасибо, — сказал он.       Ава не подняла взгляда.       — Мм.       Он понаблюдал за ней мгновение. Маленькая, погружённая в себя и куда более «присутствующая», чем кто-либо в том конференц-зале считал этим утром.       — Эй, — позвал он.       Она подняла глаза.       — Они разберутся. — Он выдержал её взгляд. — Насчёт тебя. Может, это займёт у них время. Но они разберутся. Что-то промелькнуло на её лице — мимолётное, настоящее; то самое выражение ребёнка, который надеялся, что кто-то скажет это вслух, но не позволял себе на это рассчитывать.       А потом оно исчезло.       — Окей, — сказала она.       Только и всего.       Но она пододвинула табурет дюйма на три ближе к стойке, прежде чем снова устроиться на нём.       Никто из них не подал виду.