Золотая клетка вместо доспехов

Соник проснулся за час до рассвета. Это было настолько необычно, что он сначала не понял, где находится. Обычно его будили — стражники сменялись, Листочка приносила завтрак, где-то в коридорах гремели ключами. Но сегодня он открыл глаза сам. Резко. С чувством, будто кто-то тронул его за плечо. Комната была тёмной. Камин догорел, оставив после себя только красные угли, которые едва освещали стены. Потолочные фрески с ангелами и голыми телами утонули в полумраке, превратившись в бесформенные тени. Соник сел на кровати, провёл ладонями по лицу. — Вечером ужин с королём, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, будто он всю ночь кричал. — Один на один. В его покоях. Он повторил это ещё раз, чтобы осознать. — Вечером. Ужин. С королём. Один на один. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось так часто, что стало трудно дышать. — Ну, погнали, — сказал Соник и спрыгнул с кровати. Он босиком прошлёпал к умывальнику, плеснул в лицо ледяной водой — слуги, как всегда, принесли её с вечера, и она успела остыть до температуры подземного источника. Вода обожгла кожу, но это было даже хорошо. Помогало проснуться. Он посмотрел на себя в зеркало. Лазурная шерсть цвета египетского синего стояла дыбом — он спал в своей любимой выцветшей рубахе, которая за ночь сбилась в комок, иглы растрепались, изумрудные глаза смотрели устало и немного испуганно. — Вылитый пугало, — сказал он своему отражению. — Король обрадуется. Он попытался пригладить иглы ладонями — не помогло. Плюнул, взял расчёску (ту самую, костяную, с вырезанными цветами, которую так и не научился использовать нормально) и кое-как привёл себя в порядок. Иглы легли — ну, почти легли. Всё равно торчали в разные стороны, как у взъерошенного воробья. — Сойдёт, — решил Соник. — Я не на смотрины иду. Ах да, иду. На ужин. С королём. Один на один. Он снова повторил это про себя. — Господи, — прошептал он, — за что? День тянулся бесконечно. Соник метался по комнате, как угорелый. Выглядывал в окно — там, внизу, на плацу, тренировались новобранцы, но сегодня красной фигуры среди них не было. Наклз, наверное, был где-то в другом месте. Или Соник просто не мог его разглядеть. — Хоть бы друг пришёл, — вздохнул он, отходя от окна. — Пожал руку. Сказал: «Не дрейфь, колючка». А вместо этого — сиди тут, один, и гадай, что надеть на ужин с королём. Он открыл шкаф. Там висели рубахи. Много рубах. Шёлковые, хлопковые, бархатные, с кружевом, без кружева, с длинным рукавом, с коротким, с глубоким вырезом, с вышивкой, с золотым тиснением, с серебряными нитями. Соник смотрел на это богатство и чувствовал, как у него начинает дёргаться глаз. — Выбрать не могу, — сказал он пустоте. — Я, который всегда носил то, что дал дядя, а давал он то, что не жалко. А тут... выбор. Слишком много выбора. Он перебрал пять рубах. Первая — слишком пышная, будто он собрался на бал. Вторая — слишком облегающая, во второй он чувствовал себя голым. Третья — слишком тёмная, сливалась с его шерстью. Четвёртая — слишком светлая, на ней были видны все пятна. Пятая... Он посмотрел на пятую. Простая. Синяя. Хлопковая. Не шёлк, не бархат, не кружево. Обычная рубаха, каких много висело в его старом шкафу в кузнице. — Эта, — решил он. — В этой я — я. Он надел её, застегнул пуговицы — не до конца, оставил верхнюю расстёгнутой, как любил. Штаны выбрал тоже простые, тёмные, не эти узкие замшевые, в которых он чувствовал себя связанным. Босиком. — Всё, — сказал он, глядя на себя в зеркало. — В таком виде и пойду. Король хотел живого — получит живого. Со всеми дурацкими иглами, босыми ногами и выцветшей рубахой. К обеду его покой посетил Сильвер. Белоснежный ёж вошёл без стука — уже привык, что Соник не выносит формальностей, — и замер на пороге, разглядывая его наряд. — Ты... — начал он, подбирая слова. — Ты собрался на ужин в этом? — А что не так? — Соник развёл руками. — Рубаха чистая. Штаны тоже. Ноги мытые. — На ногах нет обуви. — Обувь — это тюрьма для пальцев. — Соник. — Сильвер. — Ёжик скрестил руки на груди. — Я пришёл в этот дворец в том, в чём был. И уйду — тоже в том, в чём был. Я не буду наряжаться в павлина, чтобы кому-то понравиться. Если королю не нравится настоящий я — значит, нам не по пути. Сильвер смотрел на него долгим взглядом. Потом вздохнул. — Ты невозможен. — Это я уже слышал. Сегодня — три раза. От Листочки, от повара (она сказала, что я невозможен, потому что снова требовал яичницу) и от стражника у двери, который сказал, что я невозможен, потому что пою в коридорах. — Ты поёшь в коридорах? — Ага. — Соник гордо кивнул. — Ту самую песню, которую мы с Наклзом сочинили в детстве. Про быстрых ежей и толстых ехидн. — И как на это реагирует королевская стража? — Один притопывает, — серьёзно сказал Соник. — Молодой волк. Я его научу словам. Будет у нас хор. Сильвер прикрыл глаза, будто молил небеса о терпении. — Ты сегодня, как на иголках, — заметил он. — А я и есть на иголках! — Соник подскочил, заходил по комнате. — У меня через несколько часов ужин с королём! Один на один! В его покоях! Что мне делать? Как себя вести? Что говорить? Что есть? Вилкой или руками? А если я что-то не то скажу? А если он обидится? А если мне не понравится еда? А если... — Соник, — перебил Сильвер, подходя ближе и кладя руки ему на плечи. — Дыши. — Я дышу! — Ты говоришь. Без остановки. Это не дыхание. Соник замолчал. Потом выдохнул — шумно, с присвистом. — Я волнуюсь, — признался он. — Сильно. Не потому, что боюсь. А потому, что... не знаю, чего ждать. А я не люблю, когда не знаю. Сильвер улыбнулся — мягко, по-дружески. — Просто будь собой, — сказал он. — Тот, кто бесил прислугу, разговорил немую прачку, подружился со стражниками и требовал яичницу с жидким желтком. Тот, кто ходит босиком и поёт дурацкие песни в коридорах. Тот, кто... — он запнулся. — Тот, кто написал письмо дяде про горн с трещиной. — И этого достаточно? — Этого более чем достаточно. Соник посмотрел в янтарные глаза Сильвера — тёплые, заботливые, с лёгкой шутливой искоркой — и почувствовал, как страх отпускает. — Белый и пушистый, — сказал он. — Вы — золото, господин советник. Сильвер покраснел — Соник заметил это, потому что белоснежная шерсть плохо скрывает румянец. — Иди уже, — сказал советник, отворачиваясь. — Настраивайся. А я пойду... работать. У меня много бумаг. — Вы просто хотите убежать от моих шуток, — засмеялся Соник. — Да, — честно признался Сильвер. — Сегодня ты особенно невыносим. — Это потому что я на иголках! — напомнил Соник. — Когда я на иголках, из меня шутки льются потоком. Это защитный механизм. — Твой защитный механизм — это кошмар для окружающих. — Зато весело! Сильвер вышел, но за дверью Соник услышал его смех — тихий, сдержанный, но настоящий. Оставшись один, Соник снова заходил по комнате. Он попробовал читать — книгу, которую принесла Листочка по его просьбе («какую-нибудь, про приключения»). Книга оказалась скучной до зевоты, и он закрыл её на пятой странице. Попробовал лежать — но тело не лежало, оно подскакивало, как на пружинах. Попробовал медитировать — как его учил дядя Чак в детстве, когда он не мог заснуть перед первым в жизни турниром. Сидел на полу, скрестив ноги, закрыл глаза, ровно дышал. Это не помогло. — Ладно, — сказал он, вскакивая. — Буду делать то, что умею лучше всего. Он открыл дверь и выглянул в коридор. Стражники — молодой волк и пожилой барсук, знакомые уже — уставились на него. — Господин Соник? — спросил волк настороженно. — У меня к вам вопрос, — сказал Соник. — Как вы думаете, что едят короли на ужин? Стражники переглянулись. — Не знаем, господин, — ответил барсук. — Мы не ужинаем с королями. — А если предположить? — Лебедей, наверное, — пожал плечами волк. — С золотом. — Лебедей с золотом? — Соник скривился. — Это невкусно. Золото не жуётся. — А вы пробовали? — усмехнулся волк. — Нет, но могу предположить. Я вообще много чего могу предположить. Например, я предполагаю, что король на самом деле ест обычную еду. Как все. Кашу. Суп. Хлеб. Мясо. Потому что он живой, как все. Стражники снова переглянулись. — Вы странный, господин, — сказал барсук. — Я слышал. — Соник опёрся плечом о косяк. — А ещё я слышал, что вы, Седой, любите рыбу. А вы, молодой, — мясо с кровью. Я прав? Барсук и волк вытаращили глаза. — Откуда вы... — Листочка рассказала. Она говорит, вы часто вместе обедаете в столовой для стражи. Она там бывает, когда забирает посуду. Стражники не нашлись, что ответить. — Не волнуйтесь, — махнул рукой Соник. — Я не сплетник. Просто... мне интересно. Как люди живут. Он вернулся в комнату, оставив стражников переваривать информацию. — Я сегодня вообще странный, — сказал он себе. — Ещё больше, чем обычно. Это нервы. Он снова заходил по комнате. Мысль о предстоящем ужине не давала покоя. А что, если я скажу что-то не то? А что, если я не так посмотрю? А что, если я откушу не от того куска? А что, если... Он остановился посреди комнаты. — Стоп, — сказал он вслух. — Соник, ты разговаривал с королём уже много раз. Ты хамил ему в лицо. Ты шутил. Ты требовал яичницу. Он не казнил. Не выгнал. Даже не накричал. Что может случиться за ужином? Может случиться всё что угодно, — ответил внутренний голос. — Заткнись, — сказал Соник внутреннему голосу. — Ты мне не помогаешь. Он подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. На улице уже темнело. День закончился. Вечер наступил. Скоро — ужин. Он улыбнулся своему отражению — криво, нервно, но всё же улыбнулся. — Ну что ж, ваше величество, — сказал он. — Принимайте меня таким, какой я есть. Со всеми дурацкими шутками, босыми ногами и выцветшей рубахой. Он поправил иглы — они снова растрепались, пока он метался по комнате. — Красивее не стану, — констатировал он. — Но честнее — да. В дверь постучали. — Господин Соник, — сказал голос Листочки за дверью. — За вами пришли. Соник глубоко вздохнул. — Иду, — сказал он. И пошёл. Соник шёл по коридору и чувствовал, как коленки трясутся. Он пытался это скрыть — шёл ровно, даже чуть развязно, как всегда, засунув большие пальцы за пояс штанов. Босиком по холодному камню — привычно, даже успокаивающе. Шаг, второй, третий. Стражник впереди — тот самый молодой волк, с которым он успел подружиться (насколько можно подружиться с тем, кто тебя сторожит), — вёл его к королевским покоям. Путь был коротким. Слишком коротким. Соник успел только раз десять прокрутить в голове возможные сценарии. Все они заканчивались одинаково: он говорит что-то не то, король обижается, его выгоняют. Или — не выгоняют, а это ещё хуже. Спокойно, — сказал он себе. — Ты ел с Наклзом у костра. Ты ел на кухне с поварами. Ты ел на полу, чёрт возьми. Чем отличается ужин с королём? Всем, — ответил внутренний голос. — Абсолютно всем. Он приказал ему заткнуться. Стражник остановился перед высокой дубовой дверью. Не такой массивной, как вход в Северную башню, но внушительной — с резными панелями, на которых были изображены сцены охоты. Соник разглядел оленей, собак, всадников — и почему-то вспомнил гобелены в своей комнате. Те же сюжеты. Та же роскошь. — Входите, господин, — сказал волк, открывая дверь. — Король ждёт. Соник шагнул через порог. Покои короля оказались... меньше, чем он ожидал. Не тронный зал, не бальный зал, не огромная столовая с длинным столом на пятьдесят персон. Обычная комната — ну, почти обычная. Стены обиты тёмно-синим бархатом, на полу — толстый ковер с длинным ворсом, в который утопали босые ступни. В углу горел камин — высокий, чугунный, с резной решёткой, за которой потрескивали берёзовые поленья. В центре стоял стол. Небольшой. На двоих. Белая скатерть, тяжёлая, с золотой вышивкой по краю. Два прибора — хрусталь, серебро, фарфоровые тарелки с тонким синим ободком. Две свечи в высоких подсвечниках — их пламя отражалось в полированной поверхности стола, создавая уютный, почти интимный свет. На столе — еда. Соник замер, глядя на неё, и почувствовал, как у него пересохло во рту. Фазан. Целый, запечённый, с золотистой корочкой, которая лоснилась от масла и трав. Он лежал на большом блюде, окружённый запечёнными яблоками и веточками розмарина. Пар от него поднимался тонкой струйкой, разнося по комнате аромат — пряный, тёплый, домашний, хоть и незнакомый. Рядом с фазаном — кабанье мясо. Крупные куски, тушёные в винном соусе, тёмные, блестящие, с прожилками жира, которые медленно таяли от тепла. Соник никогда не пробовал кабанину. Дядя Чак говорил, что это мясо для охотников и лордов, а простым людям достаточно курицы, если повезёт. Дальше — овощи. Тушёные, запечённые, свежие. Грибы в сливочном соусе. Картофельные шарики, обжаренные в масле до хрустящей корочки. Зелень — свежая, пахнущая утром и росой. И вино. В высоком хрустальном графине, отливающем рубином в свете свечей. Рядом — два бокала на тонких ножках, уже наполненные. Соник сглотнул. Это стоит больше, чем наша кузница, — подумал он. — Вместе с инструментами. Король уже сидел за столом. Шэдоу был в простой чёрной рубахе, без короны, без украшений. Иглы — острые, колючие — сегодня казались менее устрашающими. Может, из-за камина. Может, из-за свечей. Может, потому что он сидел не на троне, а на обычном стуле, положив локти на стол, и смотрел на Соника усталыми рубиновыми глазами. — Садись, — сказал он без приветствий. Соник сел. Напротив короля. На расстоянии вытянутой руки. Так близко, что мог разглядеть каждую морщинку у его глаз, каждую алую полоску на иглах. — Ешь, — сказал Шэдоу, кивнув на стол. — Ты не ел весь день. Я знаю. — Откуда? — вырвалось у Соника. — Сильвер сказал. Он сказал, что ты ходишь по комнате, как зверь в клетке, и шутишь без остановки, потому что нервничаешь. — Я не нервничаю, — соврал Соник. Шэдоу приподнял бровь — то самое редкое движение, которое у него означало высшую степень скептицизма. — Ты дрожишь. — Это от холода. — В комнате двадцать градусов. — У меня лапки мёрзнут, — ляпнул Соник и сам удивился своей дурацкой шутке. Шэдоу не улыбнулся. Но и не рассердился. — Ешь, — повторил он. — Остынет — будет невкусно. Соник взял вилку. Серебряную, тяжёлую, с гравировкой на ручке — корона и перекрещенные мечи. Он держал её неправильно — дядя Чак не учил его столовым приличиям. В кузнице ели руками, ложками, а иногда и прямо из миски, если очень хотелось есть. Соник сжимал вилку в кулаке, как оружие, и чувствовал себя нелепо. Шэдоу не сделал замечания. Просто взял свою вилку — правильно, между пальцами — и отрезал кусочек фазана. Соник последовал его примеру. Отрезал — криво, нож заскрежетал по фарфору, издав противный звук. Соник замер, покраснев. — Не привык к такому? — спросил Шэдоу. — Нет, — честно ответил Соник. — Мы дома ели... проще. — Я знаю. Соник поднёс вилку ко рту. Кусочек фазана — маленький, аккуратный, в травах — блестел на свету. Он положил его в рот и замер. Вкус. Нежный. Мягкий. Пряный — но не острый, а какой-то глубокий, тёплый, как глоток горячего чая в зимний вечер. Мясо таяло на языке, оставляя послевкусие розмарина и ещё чего-то, чего Соник не мог определить. — Ну как? — спросил король. Соник не мог говорить. Он жевал, закрыв глаза, и чувствовал, как внутри разливается что-то странное — не только от еды, но от всего сразу. От этой комнаты, от свечей, от тишины, от того, что король сидит напротив и ждёт его ответа. — Вкусно, — наконец сказал он. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды. — Очень. — Тогда ешь ещё. Соник отрезал ещё кусочек. И ещё. И ещё. Рука перестала дрожать. Нож перестал скрежетать. Он почти привык к непривычной тяжести столовых приборов — не совсем, но хотя бы перестал бояться, что уронит их на пол. Кабанье мясо оказалось другим — плотным, насыщенным, с терпким привкусом вина, в котором оно тушилось. Соник сначала удивился, потом привык. Потом — съел три куска подряд. — Тебе нравится? — спросил Шэдоу, не притронувшийся к своей тарелке. Он просто смотрел, как ест Соник. — Да, — кивнул ёжик с набитым ртом. Стыдно, но он не мог остановиться. — Очень. Я никогда такого не пробовал. — Кабан — это мясо охотников. — Шэдоу взял бокал, отпил вино. — Его подают после удачной охоты. — А сегодня удачная охота была? — Не знаю. — Король поставил бокал. — Может быть. Соник не понял, что это значит, и решил не спрашивать. Они ели в тишине. Не в той напряжённой, давящей тишине, которая была в тронном зале в первый день. В другой — спокойной, почти уютной. Слышно было, как потрескивают поленья в камине, как ветер за окном шумит в ветвях деревьев, как звенят бокалы, когда Шэдоу берёт их со стола. Соник съел ещё фазана. И ещё кабана. Попробовал грибы в сливочном соусе — они оказались такими нежными, что таяли во рту. Картофельные шарики — хрустящие снаружи, мягкие внутри. Овощи — сладкие, пахнущие углём, как будто их запекали на открытом огне. Он почти забыл, где находится. Почти перестал бояться. — Ты сегодня шутил весь день, — сказал Шэдоу, нарушая молчание. Соник поднял голову. Взгляд короля был спокойным, но каким-то... изучающим. — Сильвер сказал? — Сильвер сказал. Он говорит, что ты, как на иголках, когда нервничаешь. И шутишь без остановки. — Это правда, — вздохнул Соник, откладывая вилку. — У меня защитный механизм такой. Когда страшно — я шучу. Если буду молчать, то сойду с ума. — Ты боишься? — Ужина с вами? — Соник усмехнулся — на этот раз не нервно, а почти искренне. — Да. Очень. Но не так, как в первый день. Сейчас я боюсь не того, что вы меня казните. А того, что я сделаю что-то не так. Скажу что-то не то. Возьму вилку неправильной рукой. — Ты держишь вилку неправильно, — заметил Шэдоу. — Вот видите! — Соник развёл руками. — Я же говорю. — Но мне всё равно. Соник замер. — Что? — Мне всё равно, как ты держишь вилку. — Шэдоу откинулся на спинку стула. — Я пригласил тебя не для того, чтобы оценивать твои манеры. — А зачем? Король молчал долго. Так долго, что Соник начал считать удары собственного сердца. — Чтобы понять, — наконец сказал Шэдоу. — Кто ты. На самом деле. Без масок. Без придворной вежливости. Без фальши. — А если я сам не знаю, кто я? — Тогда узнаем вместе. Соник почувствовал, как кровь прилила к лицу. Нет, не от смущения — от чего-то другого, тёплого, незнакомого, что разливалось по телу, как то самое вино. — Ваше величество, — сказал он, — вы странный. — Я знаю. — Я тоже странный. — Я заметил. — Может, мы поэтому сидим здесь вдвоём за одним столом, едим фазана и говорим о... о смысле жизни? Шэдоу усмехнулся. Не улыбнулся — усмехнулся. Краешком губ, на секунду, но Соник это увидел. — Может быть, — сказал король. — Ешь, пока не остыло. Потом поговорим. Соник взял вилку — всё ещё неправильно — и продолжил ужин. И впервые за долгое время ему не хотелось отсюда сбежать. Шэдоу смотрел. Он делал это так умело, что Соник не замечал. Король пил вино маленькими глотками, откинувшись на спинку стула, и его рубиновые глаза — обычно холодные, как два угля, потухшие и безжизненные — сейчас горели ровным, спокойным светом. В них не было холода. Не было приказа. Не было оценки. Было любопытство. Чистое, почти детское любопытство существа, которое никогда не видело ничего подобного. Соник ел. Он старался делать это аккуратно — насколько мог, — но голод и непривычность ситуации брали своё. Фазан таял на языке, кабанье мясо наполняло рот терпким, насыщенным вкусом, грибы в сливочном соусе казались кусочками нежности, которые хотелось растягивать, смаковать, запоминать. И уши. Лазурные уши Соника с немного растрёпанной шёрсткой — он так и не пригладил их после сна, а может, они вечно такие, непослушные, — трепетали. Двигались. Жили своей собственной жизнью. Каждый кусочек — лёгкое подрагивание. Каждый глоток воды из хрустального бокала — чуть заметное движение вперёд. Каждый особенно удачный кусок — и уши замирали на секунду, будто задерживали дыхание, а потом снова начинали свой танец. Шэдоу никогда не видел таких ушей. У придворных уши были неподвижны. Застыли. Привыкли не выдавать эмоций. У стражников — тоже, потому что нельзя показывать слабость. У Сильвера — иногда дёргались, когда он волновался, но Сильвер был единственным, кто позволял себе быть живым. А у этого... Лазурный ёж с персиковыми вставками на мордочке, с вечно растрёпанными иглами, босыми ногами и ушами, которые трепетали от вкусной еды, — он был живым весь. Без остатка. Не умел прятаться. Не умел притворяться. Не умел быть удобным. И это завораживало. — Нравится? — спросил Шэдоу, когда Соник, жмурясь от удовольствия, отправил в рот очередной кусочек фазана. Соник открыл глаза. Изумрудные — яркие, чуть влажные от наслаждения — встретились с рубиновыми. — Очень, — сказал он, и голос его звучал счастливо, по-детски. — Я никогда такого не ел. Даже не знал, что так бывает. — В кузнице не кормили фазанами? — В кузнице кормили тем, что есть. Дядя Чак — хороший кулинар, но... — Соник запнулся, подбирая слова. — Но у нас не было денег на такие продукты. Кабан — это для охотников. А фазан... я думал, их только знать ест. — Теперь ты ешь. — Теперь я ем, — повторил Соник тихо. И вдруг посерьёзнел. — А это... это что-то значит? — В каком смысле? — Ну, вы меня кормите дорогой едой. Угощаете. Смотрите, как я ем. — Соник отложил вилку. — Это... это как-то связано с отбором? С тем, что вы выбрали меня? Шэдоу молчал. В комнате потрескивал камин, вздыхал ветер за окном, и где-то далеко, в коридоре, звякнули ключами — сменилась стража. — Нет, — наконец сказал король. — Не связано. — А с чем? — С тем, что ты голоден. И я не хочу, чтобы мой... — он запнулся на секунду, подбирая слово, — кандидат упал в обморок от голода посреди разговора. Соник фыркнул. — Я не падаю в обморок. Я бегаю. Быстро. У меня выносливость. — Еда нужна для выносливости. — Логично, — согласился Соник и снова взялся за вилку. Но уши его продолжали трепетать. Шэдоу смотрел на них — на эти лазурные, живые, непослушные уши — и впервые за долгое время чувствовал что-то, кроме усталости и холода. Он чувствовал тепло. Где-то глубоко внутри, там, где много лет назад умерли все чувства, — шевельнулось что-то. Маленькое, слабое, как росток сквозь асфальт. Он не знал, что это. И не был уверен, что хочет знать. Но решил, что завтра же отправит Соника подстричься. Не потому, что тот выглядел неряшливо. А потому, что хотел посмотреть, как его уши будут трепетать, когда парикмахер коснётся их ножницами. — Ваше величество, — голос Соника вырвал его из задумчивости. — Вы не едите. Вам не нравится? Шэдоу посмотрел на свою тарелку — нетронутую. Фазан остыл, кабанье мясо застыло в соусе, овощи потеряли аппетитный вид. — Не голоден, — сказал он. — Вы вообще когда-нибудь голодны? — вырвалось у Соника. Он тут же прикусил язык. — Простите, это было грубо. — Нет, — ответил Шэдоу, не обижаясь. — Я не помню, когда в последний раз испытывал голод. Или жажду. Или... что-то ещё. Соник замолчал. Он смотрел на короля — на его бесстрастное лицо, на рубиновые глаза, в которых не было ни холода, ни тепла, ни жизни, — и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не страх. Жалость. — Это, наверное, грустно, — тихо сказал он. — Не чувствовать ничего. — Привыкаешь, — ответил Шэдоу. И это было самое грустное, что Соник слышал за всё время в замке. После ужина подали десерт. Маленькие пирожные с кремом, посыпанные орехами и политые медовой глазурью. На отдельной тарелке — засахаренные фрукты, похожие на драгоценные камни. Соник смотрел на это великолепие и не решался пробовать. — Это... это тоже для меня? — спросил он, чувствуя себя глупо. — Для нас обоих, — ответил Шэдоу. — Но я не буду. — Почему? — Не люблю сладкое. Соник уставился на него с ужасом. — Как можно не любить сладкое? — А ты любишь? — Обожаю. — Соник взял пирожное — маленькое, кругленькое, с золотистой корочкой — и откусил половину. Глаза его зажмурились, уши замерли на секунду, а потом затрепетали с такой силой, что Шэдоу показалось — ёж сейчас взлетит. — Хорошо? — спросил король, хотя ответ был очевиден. — М-м-м, — промычал Соник, жуя. — Это... это... я не знаю, как это называется, но это божественно. — «Божественно»? — Шэдоу приподнял бровь. — Сильное слово для пирожного. — А вы попробуйте! — Соник пододвинул к нему тарелку. — Один кусочек. Ну пожалуйста. Нельзя жить на свете и не пробовать сладкое. Шэдоу смотрел на пирожное. Потом на Соника. Потом снова на пирожное. — Я не... — Ваше величество, — перебил Соник, и в его голосе появились знакомые нотки — настойчивые, почти нахальные. — Вы боитесь, что вам понравится? Шэдоу замер. Никто никогда не задавал ему таких вопросов. Никто не спрашивал, боится ли он. Никто не предлагал ему сладкое. Никто не смотрел на него так — выжидающе, требовательно, с намёком на улыбку. — Не боюсь, — сказал он и взял пирожное. Откусил маленький кусочек. Мёд, орехи, нежный крем, рассыпчатое тесто — всё это смешалось во рту в один сладкий, тёплый, пугающе-приятный вкус. — Ну? — спросил Соник, подавшись вперёд. — Как? Шэдоу проглотил. — Слишком сладко, — сказал он. — Вы врёте! — Соник ткнул в него пальцем. — Вам понравилось! Я видел! У вас глаза... — он запнулся, потому что не знал, как описать то, что увидел. В рубиновых глазах короля на секунду вспыхнуло что-то — искра, огонёк, живой свет. И пропало так же быстро, как появилось. — Вам показалось, — сказал Шэдоу. — Да ну, — хмыкнул Соник, откидываясь на спинку стула. — Думайте, что хотите. А я доем пирожные. Раз вы не будете. И он доел. Все. Четыре штуки. Под одобрительным — нет, не одобрительным, задумчивым — взглядом короля. Когда Соник отправил в рот последний кусочек засахаренного яблока и счастливо облизал пальцы, Шэдоу сделал пометку в своей голове. Завтра же — парикмахер. Не потому, что это было нужно.тА потому, что он хотел увидеть, как изменится этот ёж, когда его приведут в порядок. Когда уберут эти вечно растрёпанные иглы, подстригут лазурную шёрстку на ушах, сделают из него... нет, не придворного. Он никогда не станет придворным. А что-то другое. Что-то новое. Что-то, чего в этом ледяном дворце никогда не было. — Соник, — сказал король. — М? — ёжик поднял голову. На его персиковых щеках остались крошки от пирожных. — Завтра утром за тобой придёт слуга. Он отведёт тебя к парикмахеру. Соник замер. Уши перестали трепетать. Глаза расширились. — Зачем? — спросил он. — Я не хочу стричься. — Это не просьба. — А я не прошу. Я говорю — не хочу. Шэдоу пристально посмотрел на него. Не строго — изучающе. — Твои иглы растрёпаны. Шёрстка на ушах — тоже. Ты выглядишь как... — он запнулся, подбирая слово. — Как лесной ёж? — подсказал Соник. — Как бродяга? Как простолюдин? Потому что я и есть простолюдин, ваше величество. Я не умею быть гладким и прилизанным. Я умею быть быстрым и колючим. В прямом смысле. — Ты не понимаешь. — А вы объясните. Шэдоу замолчал. Как объяснить то, что он сам не до конца понимал? Как сказать этому лазурному ежу, что он хочет не изменить его, а просто... разглядеть? Что под слоем растрёпанных игл и вечно трепещущих ушей скрывается что-то, что он хочет увидеть яснее? — Хорошо, — сказал Шэдоу. — Не стригись. Но иглы пригладь. Завтра утром. Соник выдохнул, не заметив, что задержал дыхание. — Ладно, — сказал он. — Иглы — это можно. А уши? Уши можно оставить пушистыми? — Уши можешь оставить. — Договорились. — Соник расплылся в улыбке — наглой, счастливой, с капелькой медового крема в уголке губ. — Вы не такой страшный, ваше величество, как кажетесь. — Не рассказывай никому. Это государственная тайна. Соник расхохотался — громко, искренне, так, что стёкла в окнах задребезжали. — Ваше величество, — сказал он, вытирая слёзы, — вы шутите? — Иногда, — ответил Шэдоу. И Соник понял, что это, наверное, самая большая победа за весь вечер. Король Шэдоу пошутил. С ним. С простым лазурным ежом из кузницы. Может быть, в этом замке всё не так безнадёжно?