Золотая клетка вместо доспехов

Утро началось с того, что в дверь Соника постучали не как обычно — громко, требовательно, — а тихо, почти виновато. Он спрыгнул с подоконника (уже привычное место для встречи рассвета) и открыл сам, не дожидаясь, пока слуга войдёт. На пороге стояла Листочка — мышка с пепельной шерстью, которую он растормошил за эти дни из запуганной служанки в почти улыбчивую девушку. Сегодня она не улыбалась. — Доброе утро, господин Соник, — сказала она, глядя в пол. — Доброе, — Соник насторожился. — Что стряслось? Выглядишь так, будто весь замок рухнул. — Не весь. — Листочка подняла глаза. В них стояли слёзы, но не от горя — от какого-то странного, щемящего чувства. — Господин Сильвер просил передать, чтобы вы пришли в малый тронный зал. Через час. — А что случилось? Опять собеседование? — Нет, господин. — Она помялась. — Лисицу сегодня выдают замуж. За герцога. А кошек-сестёр... их тоже отправляют. Король обещал им помочь. Соник замер. — Как — отправляют? А отбор? — Отбор закончен, господин. — Листочка всхлипнула и быстро вытерла глаза краем передника. — Вы остались один. Эти слова ударили под дых, как кулак Наклза на тренировке. — Один, — повторил Соник. — То есть... я? — Вы, господин. — Листочка сделала шаг назад. — Простите, мне нужно идти. Готовить покои к отъезду гостей. Она развернулась и почти побежала по коридору, оставив Соника стоять на пороге с открытым ртом. Один. Остался один. Самый плохой знак из всех возможных. Он закрыл дверь, прислонился к косяку и медленно сполз на пол. — Наклз, — прошептал он в пустоту. — Ты не поверишь, что здесь творится. Малый тронный зал оказался меньше обычного, но от этого не менее торжественным. Высокие окна пропускали утренний свет, который ложился золотыми полосами на полированный паркет. Вдоль стен — портреты прежних королей. В центре — возвышение с двумя креслами: одно для короля, второе — для Сильвера. Сегодня здесь собрались почти все, кто был причастен к отбору. Лисица — Алисия — стояла у окна, бледная, но счастливая. На ней было простое белое платье — не свадебное, так, дорожное, — а в руках она сжимала маленький букет из полевых цветов. Рядом с ней, чуть поодаль, топтался молодой герцог — серый волк с добрыми глазами и неуклюжими движениями. Он то поправлял воротник, то проводил лапой по уху, то бросал на Алисию влюблённые взгляды. Похоже, не принуждение, — подумал Соник. — Похоже, им и правда хорошо вместе. Кошки-сёстры — Мира и Лира — стояли чуть в стороне, держась за руки. Обе были заплаканы, но не выглядели несчастными. Скорее — испуганными и облегчёнными одновременно. И Соник. Один. Сильвер сидел в своём кресле, перебирая бумаги, но взгляд его то и дело скользил к лазурному ежу — с каким-то странным выражением: то ли сочувствие, то ли вина, то ли надежда. Король Шэдоу вошёл без лишнего шума — просто появился в дверях, и все головы повернулись к нему. Чёрный ёж был в простом камзоле, без короны. Рубиновые глаза обвели зал, задержались на каждой паре, на каждой фигуре — и остановились на Сонике. — Все в сборе, — сказал он без вопросительной интонации. — Начнём. Он сел в своё кресло, Сильвер подал ему пергамент. — Алисия, — произнёс Шэдоу, глядя на лисицу. — Твой отец искал для тебя выгодную партию. Мы нашли. Герцог Винсент, — он кивнул на серого волка, — согласен взять тебя в жёны. Без приданого. Без условий. По любви, как он утверждает. Алисия покраснела. Герцог закашлялся. — Вы согласны? — спросил король. — Да, — ответили оба почти хором. — Тогда подпишите. Сильвер подал перо и пергамент. Алисия и Винсент поставили подписи — её дрожащую, его размашистую — и обменялись такими счастливыми взглядами, что Соник почувствовал, как у него защемило сердце. Они выходят. А я? — Мира и Лира, — продолжил Шэдоу. — Ваш отец оставил долги. Много долгов. Я договорился с кредиторами: долги списаны. В обмен вы поступаете на службу при дворе. Мира — в библиотеку. Лира — помощницей к главной швее. Жить будете в замке. Жалование — небольшое, но на первое время хватит. Сёстры переглянулись. Потом синхронно поклонились. — Благодарим, ваше величество, — сказали они в один голос. — Не благодарите. Это не милость, это — расчёт. — Шэдоу говорил сухо, без эмоций, но Соник заметил: его рубиновые глаза на секунду смягчились. — Вы способные. Не пропадёте. Кошек увели — они вышли, держась за руки, уже не плача, а улыбаясь сквозь слёзы. Остались трое. Шэдоу, Сильвер и Соник. — А теперь, — король повернулся к лазурному ежу, — поговорим о тебе. Соник почувствовал, как внутри всё сжалось. — Обо мне? А что обо мне говорить? — Он попытался улыбнуться — привычно, нагло, с вызовом. — Я же ещё не выйду замуж за герцога. И в библиотеку меня не возьмут — я книжки не люблю. Шэдоу не улыбнулся. Но и не рассердился. — Ты остаёшься, — сказал он. — Я понял. — Ты не понял. — Король встал, подошёл к окну, встал спиной. — Ты остаёшься не на неделю. Не на месяц. Ты остаёшься — пока я не приму решение. А принимать его я не спешу. Соник открыл рот, закрыл. Открыл снова. — То есть... вы не знаете, оставлять меня или нет? Но при этом держите? — Да. — А зачем? Шэдоу медленно повернулся. Рубиновые глаза впились в изумрудные. — Потому что ты единственный, кто меня не бесит, — сказал он. — Вернее, бесит, но... в хорошем смысле. Сильвер за спиной короля зажмурился, будто ожидал, что сейчас свершится что-то ужасное. Соник не знал, плакать ему или смеяться. Он выбрал третье — усмехнулся. — Ваше величество, вы когда-нибудь слышали такое понятие, как «токсичные отношения»? — Нет. — Ну и ладно, — махнул рукой Соник. — Потом объясню. А сейчас... вы хотите, чтобы я остался. Один. Во дворце. Без других кандидатов. Просто... так? — Просто так, — подтвердил Шэдоу. — У тебя есть возражения? — Возражения? — Соник вскочил с места, заходил по залу, жестикулируя. — У меня море возражений! Я не хочу быть чьей-то игрушкой! Не хочу быть чьим-то утешителем! Я хочу домой, к дяде! Хочу к Наклзу! Хочу стать рыцарем! А не... не... Он запнулся, потому что не мог подобрать слово, которое было бы достаточно грубым, чтобы выразить всё, что он чувствовал. — А не это? — спокойно закончил за него Шэдоу. — А не это! — выпалил Соник. Король молчал. Смотрел на него — на взъерошенного, злого, испуганного, живого. — Ты не игрушка, — сказал он наконец. — Я уже говорил. Я не ищу игрушку. — А что вы ищете? — Не знаю. — Шэдоу отвернулся к окну. — Может быть, ответ. — На какой вопрос? — На тот, который ты задал в первый день. «В королевстве много слабых и бедных, которых нужно защищать. А я здесь — в шёлке и лаванде». Соник замер. — Вы запомнили? — Я запоминаю всё. Наступила тишина. Гнетущая, тяжёлая, но в ней чувствовалось что-то ещё. Не та враждебность, что была в первый день. Не холод. Что-то тёплое, неловкое, неуклюжее. Как попытка. — Ладно, — наконец выдохнул Соник. — Остаюсь. Но я буду бесить вас каждый день. Предупреждаю. — Я заметил, — сказал Шэдоу. — И я буду требовать яичницу на завтрак. С жидким желтком. — Я распоряжусь. — И я буду ходить босиком. — Это твоё право. — И я буду... — Соник, — перебил его король. — Делай что хочешь. Только... — он замолчал, подбирая слова. — Не исчезай. У Соника ёкнуло сердце. Это «не исчезай» прозвучало так, будто король боялся остаться один. Боялся больше, чем врагов, чем заговоров, чем войны. Боялся одиночества. — Не исчезну, — ответил Соник тихо. — Куда я денусь. Дверь заперта. Шэдоу кивнул, словно услышал именно то, что хотел. — Сильвер, — позвал он. — Распорядись. Перевести Соника в покои рядом с моими. — Ваше величество?! — Сильвер подскочил. — Но это же... — Я сказал — распорядись. Белоснежный ёж схватил блокнот и пулей вылетел из зала, оставив Соника наедине с королём. Они смотрели друг на друга. — Рядом с вашими, — медленно повторил Соник. — Это... это вообще законно? — Я — закон, — ответил Шэдоу. И вышел, не попрощавшись. Соник остался стоять посреди малого тронного зала, глядя на закрывшуюся дверь. — Что же ты делаешь, ваше величество, — прошептал он. — Что же ты делаешь. А где-то внутри, под слоем страха и злости, шевельнулось что-то тёплое. То самое — пьянящее, щекочущее. Интерес. И капелька надежды. Соник не находил себе места. Он метался по новым покоям, как зверь в клетке, — от окна к двери, от двери к камину, от камина обратно к окну. Босиком по толстому ковру, который заглушал шаги, превращая его беготню в беззвучный, почти призрачный танец отчаяния. Новые покои мало чем отличались от предыдущих по дизайну. Те же синие тона — его цвет, везде его цвет, будто они знали, будто специально подбирали. Те же тяжёлые бархатные шторы, тот же шёлк на кровати, те же фрески на потолке с голыми телами и ангелами. Но отличия были. И они пугали сильнее, чем если бы его заперли в каменном мешке без окон и дверей. Здесь было богаче. Намного. Ковёр — толще, мягче, с длинным ворсом, который щекотал ступни. Мебель — резная, с золотым тиснением, инкрустированная перламутром и, кажется, настоящим янтарём. На стенах — гобелены, вышитые серебряной нитью, сценами охоты и пиров. На каминной полке — статуэтки из слоновой кости: единороги, львы, обнажённые девы. Ваза с живыми цветами на столе — не полевыми, как в прошлый раз, а дорогими, тепличными, с длинными стеблями и тяжёлыми бутонами, которые пахли так сладко, что кружилась голова. И кровать. Кровать была огромной. Больше прежней. С балдахином из синего бархата, расшитого золотыми звёздами. С таким количеством подушек, что можно было утонуть. Здесь можно заблудиться, — подумал Соник, глядя на неё. — И не найти выхода. Покои короля были рядом. Через стену. Соник слышал, как за дверью иногда проходят стражники, как где-то далеко звенят ключи. Он знал, что если прижаться ухом к стене, можно услышать шаги. Может быть, даже голос. Клетка с золотыми прутьями. Вот что это было. Его поселили не просто в богатую комнату. Его поселили в комнату фаворита. В комнату того, кого уже выбрали. Кому уже некуда бежать. Кто уже принадлежит. Соник остановился посреди комнаты, запрокинул голову к потолку и замер. Фрески смотрели на него сверху. Ангелы с пустыми глазами. Тела, переплетённые в объятиях. — За что? — прошептал он. — За что всё это? Ответа не было. Никогда не было. Он рухнул в кресло у камина — резное, с высокой спинкой, обитое бархатом, — и уставился на огонь. Внутри всё кипело. Злость на себя, на свою дурацкую привычку улыбаться, когда страшно. На язык, который вечно вырывается вперёд. На характер, который он сам в себе воспитал — дерзкий, наглый, весёлый, невыносимый. — Идиот, — сказал он вслух. — Идиот, идиот, идиот. Он ударил кулаком по подлокотнику — мягко, бархат заглушил удар, превратив его в жалкий хлопок. — Ты полез на рожон, — продолжил он, глядя на огонь. — Ты решил, что если будешь бесить короля, он тебя выгонит. А что в итоге? Ты его заинтересовал. Он вскочил, заходил снова. — Ты прикидывался дураком? Прикинулся. Ты хамил? Хамил. Ты вёл себя как последний нахал? Вёл. И что? Он оставил тебя. Он перевёл тебя в эти покои. Он смотрит на тебя не как на надоедливую муху, а как на... Соник не договорил. Потому что не знал, как закончить. Как на что? На человека? На интересный экспонат? На вызов? Он снова сел в кресло, обхватил голову руками, сжал лазурные пальцы. — Дядя Чак предупреждал, — тихо сказал он. — «Не потеряй голову». А я потерял. Только не ту, которую он имел в виду. Он вспомнил тот день. Как они с Наклзом сидели на лавке, как читали письма. Как смеялись, ещё не зная, что смех этот — последний. «Мы же вместе сдавали экзамен! Вместе!» А теперь Наклз — рыцарь. Скоро будет носить доспехи, охранять короля, защищать слабых. Делать то, о чём они оба мечтали. А Соник... Соник сидит в покоях, которые дороже всей их кузницы вместе взятой. В шёлковой рубахе. С запахом лаванды в носу. — Ты хотел стать рыцарем, — прошептал он. — Ты готовился. Ты сдавал экзамены. Ты был лучшим. А теперь ты... Он запнулся, проглотил комок в горле. — Нет, — сказал он себе. — Не игрушка. Никогда. Я не позволю. Но слова звучали пусто, даже для него самого. Потому что покои рядом с королевскими говорили громче любых слов. Они говорили: «Ты наш. Ты выбран. Ты никуда не денешься». Соник подошёл к окну, отодвинул тяжёлую штору. Внизу, далеко-далеко, за стенами замка, виднелись огни города. Маленькие, живые, настоящие. Там люди жили своей жизнью — не знали про отборы, ублажителей, королевские покои. Там пахло хлебом и дымом, а не лавандой и сандалом. Там можно было выйти на улицу и бежать, бежать, бежать, пока не упадёшь от усталости. Соник прижался лбом к холодному стеклу. — Я хочу домой, — прошептал он. — Просто хочу домой. Но дом был далеко. А ещё дальше — его прежняя жизнь. Та, где он был свободен. Та, где он мог смеяться без оглядки, бесить Наклза, помогать дяде в кузнице, мечтать о рыцарстве. Тот день не воротишь. Он знал это. Знал, когда подписывал согласие на медосмотре. Знал, когда ставил подпись на пергаменте о медицинских вмешательствах. Знал, когда в первый раз улыбнулся королю в лицо и сказал дерзость. Но он надеялся. Надеялся, что его выгонят. Что он будет слишком наглым, слишком шумным, слишком живым для этого ледяного дворца. А вышло наоборот. Им нужен был живой. Им нужен был я. Его тогдашний характер, который он считал своим главным оружием против этого места, оказался билетом в золотую клетку. Задорный Соник вернулся. Вернулся — и уже пожинает плоды. Он усмехнулся — горько, криво, не так, как раньше. В этой усмешке не было веселья. Была боль. — Ну и что теперь, герой? — спросил он своё отражение в тёмном стекле. — Что ты будешь делать? Отражение не ответило. Только смотрело устало, с припухшими веками — он так и не научился спать в этих роскошных кроватях. Соник отвернулся от окна. — Ладно, — сказал он вслух. — Раз меня не выгоняют — буду жить. Буду смеяться. Буду бесить. Но не сломлюсь. Слышите, ваше величество? — он посмотрел на стену, за которой были покои короля. — Я не сломлюсь. Это было обещание. И вызов. И молитва — самому себе. В камине треснуло полено, рассыпав сноп искр. Где-то за дверью послышались шаги — стражники сменились. А Соник остался один в комнате, которая пахла лавандой и отчаянием. Один. Но не сломленный. Пока не сломленный. Слух пришёл случайно. Соник сидел на подоконнике — новом, шире прежнего, обшитом бархатом, с шёлковыми подушками, на которых невозможно было усидеть больше минуты, — и грыз яблоко. Второе за утро. Третье за день. Он ел, потому что не знал, что ещё делать со своими руками. Бегать не давали. Шалить — надоело. Бесить прислугу — они уже привыкли и только посмеивались в ответ. Оставалось только жевать. За дверью послышались голоса. Двое стражников — молодой волк, с которым Соник успел подружиться (насколько можно подружиться с тем, кто сторожит твою клетку), и пожилой барсук, которого все звали Седой. — ...слыхал? У Южных краёв сегодня тренировки. Новобранцев гоняют. — Кого именно? — голос волка звучал с ленцой. — Да тех, кого в гвардию отобрали. Ехидна там один, красный. Говорят, сильный. Из него толк будет. Соник перестал жевать. Яблоко выпало из руки, покатилось по ковру, оставляя влажный след. Но он не заметил. Красный ехидна. Наклз! Он здесь. Рядом. Всего в нескольких сотнях шагов. Соник спрыгнул с подоконника — подушки разлетелись в стороны — и рванул к двери. Ручка не поддалась. — Эй! — закричал он, забарабанив кулаками по дереву. — Откройте! Откройте немедленно! Стражники за дверью замерли. Послышалось растерянное: — Господин Соник? — Я сказал — откройте! — Он дёрнул ручку с такой силой, что она жалобно скрипнула. — Мне нужно выйти! Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась — ровно настолько, чтобы в проёме показалась серая морда молодого волка. — Господин Соник, нам запрещено... — Плевать, что вам запрещено! — Соник попытался протиснуться в щель, но волк, хоть и был моложе и, казалось, добрее других, не сдвинулся с места. — Выпустите меня! Мне нужно к Южным краям! Там мой друг! Волк и барсук переглянулись. — Мы не можем, господин, — сказал Седой, и в его голосе прозвучало что-то похожее на искреннее сожаление. — Нам приказано... — Мне плевать на приказы! — А нам — нет, — жёстко закончил барсук. Соник замер, глядя на них из-за двери. В груди клокотало — злость, отчаяние, тоска. Всё смешалось в один горячий ком, который подкатил к горлу. — Я только посмотрю на него, — сказал он тихо, уже не крича. — Издалека. Я даже подходить не буду. Пожалуйста. Волк отвёл взгляд первым. Седой покачал головой. — Не можем, господин. Простите. Дверь закрылась. Замок щёлкнул. Соник остался по ту сторону. Запертый. Отрезанный. Он ударил кулаком по косяку — раз, другой, третий. Дерево глухо загудело, но не поддалось. И никогда не поддастся. Через час он уже носился по коридорам. — Выпустили, — процедил он сквозь зубы, — потому что я обещал не сбегать. Но я не обещал молчать. Стражники шли за ним следом — двое, как тени, неотступно. Не хватали, не останавливали, но каждое его движение контролировали. Южные края замка находились в противоположном крыле. Соник шёл быстро, почти бежал, но не сбивался на бег — чтобы не дать им повода схватить. Он знал: если побежит, его поймают. Засадят обратно. И следующую прогулку отменят. А ему нужно было увидеть. Хоть краем глаза. Хоть издалека. Хоть силуэт. Они свернули в длинную галерею, откуда открывался вид на плац. Соник прильнул к окну. Внизу, на вытоптанной земле, маршировали новобранцы. Два десятка фигур — в лёгких доспехах, с мечами на поясах. Инструктор — старый пёс с седыми бакенбардами — орал команды. Соник искал красное. И нашёл. Наклз стоял в первом ряду. Широкоплечий, мощный, с красной шерстью, которая горела на солнце как закат. Он держал меч — не учебный, боевой, — и делал выпады так чётко, будто всю жизнь только этим и занимался. Сердце Соника пропустило удар. А потом заколотилось так часто, что стало трудно дышать. — Наклз, — прошептал он, прижимая ладони к стеклу. — Наклз, я здесь. Я здесь, друг. Но ехидна не слышал. Не мог слышать. Он был далеко — внизу, среди других, в своей новой жизни. Где не было места Сонику. Соник постучал по стеклу. Тише, чем хотелось. Громче — нельзя, привлечёшь внимание, выведут из галереи, запрут обратно. — Обернись, — шептал он. — Ну пожалуйста. Обернись. Наклз не оборачивался. Инструктор подал команду, и новобранцы развернулись. Наклз — в том числе. Теперь он стоял спиной к окну. — Нет! — прошептал Соник с такой болью, что стражники за его спиной переглянулись. — Нет, нет, нет... Он попытался открыть окно. Заперто. Закрыто. Запечатано. Наверное, навсегда. — Выпустите меня во двор, — сказал он, обернувшись к стражникам. — Я не сбегу. Я только подойду к нему. — Не можем, господин. — Я обещаю! — Не можем. — Да что ж вы за люди такие! — взорвался Соник. — Он мой друг! Мы вместе росли, вместе тренировались, вместе мечтали стать рыцарями! А теперь я даже подойти к нему не могу? Даже посмотреть не могу?! — Не можем, — повторил Седой, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на извинение. Соник отвернулся к окну. Наклз всё ещё стоял спиной. Красный, родной, недосягаемый. — Я увижу тебя, — прошептал Соник, глядя на его силуэт. — Клянусь. Я увижу тебя. Скоро. Я что-нибудь придумаю. Но в душе он знал: не придумает. Потому что придумывать можно что угодно, но запертая дверь — всегда запертая дверь. Он простоял у окна, пока тренировка не кончилась. Пока новобранцы не разошлись. Пока красная фигура не скрылась за углом казармы. А потом его отвели обратно. В покои. В золотую клетку. Он метался по комнате, как раненый зверь. Сбросил со стола вазу — та разлетелась осколками, облив ковёр водой. Швырнул подушку в стену. Схватил подсвечник, замахнулся — и не бросил. Остановился. Поставил обратно. — Тихо, — сказал он себе, дыша через раз. — Тихо. Не сломай ничего. Не дай им повода запереть тебя ещё сильнее. Он сел на пол, прямо на ковёр, среди осколков вазы и мокрых пятен. — Я не игрушка, — сказал он пустой комнате. — Я не вещь. Я не могу просто сидеть и ждать, пока король решит, что со мной делать. Я живой. У меня есть друг. У меня есть дом. У меня есть право. Но прав у него не было. И это было хуже всего. Соник опустил голову, прижал лоб к коленям и замер. — Наклз, — прошептал он. — Ты обещал прийти. Ты обещал, что если я не выйду через час — ты пойдёшь за мной. Ты ждал у ворот. Я видел. А потом ты ушёл. Он поднял голову. — Ты ушёл не потому, что бросил, — сказал Соник уже увереннее. — Ты ушёл, потому что я попросил. Я дал сигнал. «Не жди». Это я виноват. Он встал, отряхнул штаны. — Но я исправлюсь. Я что-нибудь придумаю. Я должен тебя увидеть. Должен объяснить. Должен... Он не договорил. Потому что не знал, что должен. Сказать, что он в порядке? Неправда. Сказать, что его не выбрали? Правда, но какая разница? Выбрали или нет — он всё равно здесь, в клетке. Сказать, что он не сдастся? Это он мог. Это он скажет. Обязательно. Как только увидит. А пока — оставалось только ждать. И надеяться. И не сломаться.