Хомяк в законе

На сорок пятый день эксперимента Драко Малфой проснулся с отчётливым ощущением надвигающейся катастрофы. Это было не предчувствие в магическом смысле — никаких пророчеств, никаких знамений, никаких внезапно упавших со стены портретов. Скорее, это было чувство, которое возникает у человека, когда он вспоминает, что забыл что-то важное, но не может вспомнить, что именно. Или когда он понимает, что сегодня — день, которого он боялся с самого начала. Браслет на запястье мягко пульсировал, напоминая о своём присутствии. Драко уже привык к нему — настолько, что иногда забывал, что не может просто взять палочку и наколдовать себе чай. Но сегодня браслет ощущался иначе. Как-то... зловеще.       — Грейнджер, — сказал он, когда она появилась на кухне с неизменным графиком в руках, — мне не нравится сегодняшний день. Гермиона подняла бровь. Она была уже одета в официальную мантию — ту самую, которую надевала на заседания Визенгамота. Плохой знак.       — У вас сегодня контрольный тест, — объявила она. — Министерство хочет проверить ваш прогресс. В одиннадцать мы будем в Отделе магического правопорядка. Вы должны будете продемонстрировать усвоение «маггловских ценностей».       — И как именно я должен их продемонстрировать? — спросил Драко с подозрением. — Рассказать стихотворение о пылесосе? Исполнить танец с тостером?       — Вы должны будете создать Патронуса. Драко замер. Чайная ложка, которую он держал в руке, звякнула о блюдце.       — Патронуса, — повторил он.       — Да. С новым, непредвзятым воспоминанием. Таким, которое докажет, что вы способны испытывать искренние чувства, не связанные с идеологией чистокровности.       — Грейнджер, — медленно произнёс Драко, — вы в курсе, что Патронус — это продвинутая магия, которую осваивают далеко не все волшебники? Что для него нужно счастливое воспоминание? Самое счастливое? А я, напомню, последние несколько лет своей жизни провёл в статусе Пожирателя Смерти, подсудимого и вашего подопытного. У меня не так много счастливых воспоминаний.       — У вас должно быть хотя бы одно, — спокойно ответила Гермиона. — Иначе эксперимент провален, и вы возвращаетесь в Азкабан. Драко отодвинул чашку. Аппетит пропал.       — Когда вы собирались мне сказать? — спросил он тихо.       — Я говорю сейчас. У вас есть три часа, чтобы подготовиться.       — Три часа, — повторил он. — Прекрасно. Просто замечательно. Три часа, чтобы найти самое счастливое воспоминание в жизни, которая состояла в основном из страха, унижений и попыток не умереть от рук безумного Тёмного Лорда. Легче лёгкого. Гермиона ничего не ответила. Она смотрела на него — и в её глазах было что-то, что он не мог расшифровать. Беспокойство? Надежда? Или, может быть, вера? Вера в то, что он справится. Что где-то внутри него всё-таки есть свет, который можно превратить в Патронуса.       — Я верю в вас, — сказала она наконец. — И Живоглот верит.       — Живоглот верит в лосося, — буркнул Драко.       — Живоглот верит в вас, — повторила Гермиона твёрдо. — А он редко ошибается. Кот, услышав своё имя, поднял голову от миски и мяукнул. Дважды.

***

Отдел магического правопорядка встретил их стерильной чистотой и холодом. Драко не был здесь с тех пор, как его судили, — и, честно говоря, надеялся никогда больше не возвращаться. Но вот он здесь, в той же самой комнате с белыми стенами и матовыми шарами света под потолком. Только теперь на нём не было цепей, а на запястье красовался серебристый браслет — символ его нового, «исправленного» статуса. В комнате собрались зрители. Кингсли Бруствер сидел за центральным столом с выражением доброжелательной скуки. Рядом с ним — Гарри Поттер, который выглядел так, будто его сюда привели насильно, и Рон Уизли, который выглядел так, будто предвкушал шоу. Ещё несколько сотрудников Министерства, включая судебного секретаря Прикла, который держал наготове пергамент для протокола.       — Мистер Малфой, — произнёс Кингсли, — согласно процедуре, мы временно снимем с вас ограничительный браслет. Вам будет возвращена палочка. Вы должны будете создать Патронуса, используя воспоминание, которое, по вашему мнению, отражает ценности, привитые вам в ходе эксперимента. У вас есть одна попытка.       — Одна попытка, — повторил Драко. — А если не получится?       — Тогда мы обсудим альтернативные меры. «Альтернативные меры» звучало как эвфемизм для «Азкабан». Драко сглотнул. Гермиона стояла в стороне, у стены. Она не имела права вмешиваться, но её присутствие ощущалось как якорь. Драко поймал её взгляд и прочитал в нём то же, что и утром: беспокойство, надежду, веру. И что-то ещё, что он опять не мог расшифровать, но от чего внутри становилось теплее.       — Я готов, — сказал он. Браслет щёлкнул и разомкнулся. Драко почувствовал, как магия возвращается в тело — волной, от кончиков пальцев до макушки. Это было похоже на глоток воды после долгой жажды. Ему вернули палочку — его собственную, боярышниковую, ту самую, которая помнила все его заклинания, от «Люмоса» до Непростительных. Она легла в ладонь как родная.       — Приступайте, — сказал Кингсли. Драко закрыл глаза. Счастливое воспоминание. Самое счастливое. Он начал перебирать в уме всё, что могло бы подойти. Детство в мэноре? Нет: мэнор пах холодом и отцовским разочарованием. Победа Слизерина в квиддич? Да, он был счастлив, но это было счастье триумфа, а не тепла. Первая метла? Первая мантия? Первый выход в Косой переулок? Всё это было окрашено ожиданиями, давлением, необходимостью быть «настоящим Малфоем». Он попытался копнуть глубже. Может быть, день, когда мать солгала Волдеморту ради него? Но это было счастье, смешанное с ужасом. Может быть, момент, когда война закончилась? Но это было облегчение, а не счастье. У него не было счастливых воспоминаний. Точнее, не было тех, что годились бы для Патронуса — чистых, светлых, незамутнённых. Всё, что у него было, было сложным, противоречивым, переплетённым со страхом и виной. Он не мог создать Патронуса из этого. Он не мог...       — Вспомни что-нибудь простое. Голос был тихим, почти неслышным. Гермиона. Она нарушила протокол — ей не полагалось говорить, — но никто не сделал ей замечания. Может быть, потому что все понимали: на кону больше, чем просто экзамен.       — Что-нибудь простое, — прошептала она. — То, от чего тебе было тепло. Тепло. И внезапно перед глазами встала картина — не величественная, не героическая, не связанная ни с магией, ни с деньгами, ни со статусом. Диван в маггловской гостиной. Вечер. На экране телевизора мелькают «Друзья» — та самая серия, где Росс и Рэйчел ссорятся из-за перерыва. Живоглот лежит у него на коленях, мурлычет как маленький моторчик. Гермиона сидит рядом, её плечо касается его плеча. Она смеётся над его комментарием — тем самым, про «клинического идиота». И он тоже смеётся. Они смеются вместе. А потом — другой вечер. Она спит у него на плече, больная, слабая, но живая. И он сидит неподвижно, чтобы не разбудить, и думает, что если бы кто-то сейчас предложил ему поменять это мгновение на все сокровища Малфой-мэнора, он бы отказался. И ещё — запах. Запах куриного бульона, который он варил для неё, пока она металась в жару. Запах ризотто, которое они готовили вместе, сталкиваясь локтями в тесной кухне. Запах чая с бергамотом — идеально заваренного, того самого, за который она всегда благодарила его так искренне, будто он подарил ей не чашку, а целый мир. И голос. Её голос, хриплый после болезни: «Малфой, вы невыносимы». И другой, мягкий: «Я верю в вас». И третий, сонный: «Спокойной ночи». Тепло. Драко вдохнул, поднял палочку и произнёс:       — Экспекто Патронум. Из кончика палочки вырвался серебристый свет. Он заструился, закручиваясь в воронку, и начал обретать форму. Драко смотрел, затаив дыхание, как его Патронус — его истинный, новый Патронус — рождается из света. Сначала появились лапы. Короткие, пухлые. Потом тело — округлое, упитанное, покрытое серебристой шёрсткой. Потом голова с маленькими ушами и круглыми щеками. И наконец — детали: крошечный галстук, повязанный у шеи, деловой и чуть съехавший набок. Патронус был хомяком. Толстым, довольным, серебристым хомяком в деловом галстуке. Он деловито пробежал по кругу, остановился, что-то пожевал (совершенно беззвучно, но с большим энтузиазмом), посмотрел на зрителей круглыми глазами-бусинами и исчез. В комнате воцарилась тишина. Такая глубокая, какой не бывает даже в библиотеке. Секретарь Прикл замер с пером в руке, забыв, что нужно писать. Кингсли Бруствер медленно снял пенсне, протёр его и снова надел. Гарри Поттер закусил губу с таким выражением лица, какое бывает у человека, который отчаянно пытается не рассмеяться на похоронах. Рон Уизли не пытался.       — ХОМЯК! — взвыл он, сгибаясь пополам. — У Малфоя Патронус — ХОМЯК! В ГАЛСТУКЕ! МЕРЛИН ВСЕМОГУЩИЙ, Я ЖДАЛ ЭТОГО ВСЮ ЖИЗНЬ!       — Уизли, — процедил Драко, чувствуя, как лицо заливает краска, — если ты не закроешь рот...       — Он в галстуке! — Рон уже почти рыдал от смеха. — Как респектабельный! Как будто он идёт на работу! На хомячью работу! Гарри, ты это видел?!       — Видел, — ответил Гарри, и его голос предательски дрогнул. — Я видел. Хомяк. В галстуке. Драко повернулся к Гермионе. Она стояла у стены, прижав руку ко рту, и плечи её тряслись. Он ожидал увидеть насмешку. Или разочарование. Или, в лучшем случае, сочувствие. Но Гермиона смеялась. Не над ним — с ним. В её глазах плясали те самые золотые искры, которые он заметил когда-то и не мог забыть. И сквозь смех она сказала:       — Малфой... он в галстуке! Это очень респектабельный хомяк. Самый респектабельный из всех возможных Патронусов!       — Грейнджер, — простонал Драко, — это не смешно. Мой Патронус — грызун. Я — наследник рода Малфоев, и мой Патронус — грызун. Мой отец...       — Ваш отец, — перебила Гермиона, отсмеявшись, — перевернётся в фамильном склепе. Вы говорили это в первый день. Но знаете что? Ваш отец переворачивался в склепе много раз. А ваш Патронус — живой, настоящий и, судя по всему, очень довольный жизнью. И это, — она шагнула ближе и понизила голос, — лучшее доказательство того, что вы изменились. По-настоящему. Кингсли Бруствер кашлянул.       — Мистер Малфой, — произнёс он, и в его глубоком голосе звучало что-то похожее на улыбку, — ваш Патронус... необычен. Но он существует. Он материален. И он, несомненно, является отражением искренних чувств. — Он помолчал, глядя на то место, где только что бегал серебристый хомяк. — Более того, я не видел такого упитанного Патронуса со времён, как один из моих предшественников вызывал дракона. Тест засчитан. Драко выдохнул. Он не заметил, что всё это время не дышал.       — Спасибо, министр, — сказал он.       — Не благодарите. Благодарите мисс Грейнджер. И, — Кингсли бросил взгляд на Рона, который всё ещё всхлипывал в углу, — мистера Уизли. Кажется, вы подарили ему лучший день в его жизни.       — Я это запомню навсегда, — простонал Рон, вытирая слёзы. — Я расскажу это своим детям. И внукам. И правнукам. История о том, как Малфой вызвал хомяка в галстуке, будет передаваться в семье Уизли из поколения в поколение.       — Я тебя ненавижу, Уизли, — сказал Драко, но в его голосе не было злобы. Только усталость и странное, почти уютное смирение.       — Я знаю, — радостно ответил Рон. — Но теперь у меня есть история. Ты не можешь у меня её отнять. Вечером, когда они вернулись в квартиру, Драко сидел на диване и смотрел в одну точку. Гермиона принесла ему чай — идеально заваренный, с бергамотом, — и села рядом.       — Вы дуетесь, — сказала она.       — Я не дуюсь. Я анализирую.       — И что говорит ваш анализ? Драко помолчал. Потом взял чашку, сделал глоток и ответил:       — Анализ говорит, что я стал одомашненным. Полностью. Мой Патронус — хомяк. Не дракон, не павлин, не даже хорёк, что было бы хоть как-то объяснимо. Хомяк. С галстуком. Символ уюта, запасливости и... — он поморщился, — мягкости.       — И что в этом плохого?       — Малфои не мягкие. Малфои — острые. Как бритва. Как клинок. Как хорошо заточенный...       — Тостер? — подсказала Гермиона. Драко посмотрел на неё. Потом фыркнул.       — Вы невыносимы, Грейнджер.       — Вы говорите это каждый день.       — Потому что это правда. Они сидели в тишине. Живоглот, устроившийся на коленях у Драко, тихо мурлыкал. За окном шумел Лондон. На столе лежал раскрытый ежедневник. Позже, когда Гермиона ушла в душ, Драко взял ручку и дописал сегодняшнюю запись:

«День 45.

Контрольный тест пройден. Я создал Патронуса. Это хомяк. В галстуке. Уизли будет смеяться до конца моей жизни. Грейнджер сказала, что это «символ уюта». Возможно, она права. Возможно, уют — это не слабость. Возможно, это и есть то, чему я должен был научиться. Странно: я думал, что буду унижен. А вместо этого чувствую... облегчение. Как будто я наконец перестал притворяться. Мой Патронус не врёт. Я действительно стал другим. И, кажется, мне это нравится. Кот подтверждает. Два мява». Он закрыл ежедневник и долго смотрел на дверь ванной, откуда доносился шум воды. Потом тихо сказал в пустоту:       — Спасибо, Грейнджер. Она не могла его слышать. Но где-то там, за шумом воды, она улыбнулась.