Хомяк в законе

Гарри Поттер не считал себя экспертом в романтических отношениях. Его собственный опыт включал в себя неудачный роман с Чжоу Чанг, во время которого он умудрился говорить о мёртвых на свидании, и последующую женитьбу на Джинни, которая была скорее результатом многолетней дружбы и одного очень удачного квиддичного матча. Но даже с таким послужным списком он мог с уверенностью сказать: в квартире Гермионы Грейнджер происходило что-то странное. Странное и, судя по всему, необратимое. Он понял это ещё в прошлый раз, когда застал Малфоя с Гермионой на диване. Но тогда всё можно было списать на грипп, усталость и общую дезориентацию больного человека. Сегодня же — спустя неделю после того инцидента — Гермиона была абсолютно здорова, бодра и, согласно её собственным отчётам, «эксперимент перешёл в фазу активной социализации объекта». Что именно означала эта фраза, Гарри не знал, но подозревал, что она означает «я влюбилась в Малфоя и пытаюсь замаскировать это под науку». Рядом с ним шагал Рон Уизли — мрачный, взъерошенный и заранее недовольный. Он согласился пойти на инспекцию только после того, как Гарри пообещал ему ужин в «Дырявом котле» и три огневиски.       — Поверить не могу, что мы идём проверять, как Малфой научился включать микроволновку, — ворчал Рон, перепрыгивая через лужи. — Моя жизнь дошла до того, что я инспектирую бытовые навыки хорька. Мама будет в восторге. Она всегда говорила, что авроры занимаются важными делами. Вот, пожалуйста. Инспекция хорька.       — Это часть эксперимента, — напомнил Гарри. — Кингсли попросил нас написать промежуточный отчёт. Свежий взгляд со стороны.       — Свежий взгляд, — фыркнул Рон. — Я тебе и так скажу, что мы увидим. Мы увидим Малфоя, который пытается поджечь квартиру, и Гермиону, которая пытается его остановить. Всё как в школе, только без МакГонагалл. Гарри не стал спорить. Он и сам ожидал увидеть примерно это. Ну, может, чуть меньше огня — Гермиона упоминала, что пожарная бригада больше не приезжала. Но в остальном... Дверь в квартиру открыла Гермиона. Она выглядела... по-другому. Гарри не сразу понял, что изменилось. Волосы всё те же — непослушные, собранные в небрежный пучок. Одежда всё та же — джинсы и уютный свитер. Но в ней появилось что-то неуловимое: расслабленность в плечах, мягкость в уголках губ, какой-то тёплый свет в глазах, которого он не видел с тех пор, как закончилась война.       — Привет, — сказала она, отступая в сторону. — Заходите. Мы как раз собирались обедать.       — Мы? — переспросил Рон, входя. — Мы — это кто? Ты и Малфой? У вас теперь «мы»?       — У нас теперь обед, — спокойно ответила Гермиона. — И я надеюсь, ты будешь вести себя вежливо, Рональд. Драко готовил.       — Драко? — Рон застыл на месте. — Ты назвала его Драко. Ты только что назвала Малфоя Драко.       — Это его имя, Рон. Ничего особенного.       — Ничего особенного, — повторил Рон с таким видом, будто ему только что сообщили, что Хогвартс переименовали в честь Слизерина. — Ты называешь Малфоя по имени, и это ничего особенного. Понятно. Прекрасно. Я спокойно это воспринимаю. Гарри, не дожидаясь продолжения тирады, прошёл в гостиную — и замер. Драко Малфой стоял на кухне в фартуке. В фартуке. Маггловском, клетчатом, с кармашком на груди. Он помешивал что-то в кастрюле, и от этого «чего-то» по всей квартире распространялся умопомрачительный запах. Живоглот сидел у него на плече, как попугай, и благосклонно щурился. На плите что-то шкворчало, в духовке что-то пеклось, а на столе уже стояли тарелки — четыре штуки, аккуратно расставленные.       — Поттер, Уизли, — произнёс Драко, не оборачиваясь. — Вовремя. Обед через пять минут. Мойте руки. Рон открыл рот. Закрыл. Снова открыл.       — Он сказал «мойте руки», — прошептал он Гарри. — Малфой сказал «мойте руки». Таким тоном, каким моя мама говорит «мойте руки». Я что, сплю? Это сон? Ущипни меня.       — Если я тебя ущипну, ты закричишь, и это будет неудобно, — ответил Гарри, но сам не мог отвести глаз от сцены на кухне. Дело было не в фартуке. И не в Живоглоте. И даже не в запахе еды, который заставлял желудок напоминать о себе. Дело было в том, как двигался Малфой — спокойно, без напряжения, без той постоянной настороженности, которую Гарри привык видеть у него в школе и после войны. И в том, как он бросил короткий взгляд на Гермиону: «Грейнджер, не забудь достать соус из холодильника. И не тряси его, он должен отстояться». И в том, как Гермиона — Гермиона! — послушно кивнула и пошла к холодильнику.       — Это какая-то параллельная реальность, — пробормотал Рон.       — Это ризотто с грибами, — поправил Драко, не оборачиваясь. — И запечённые овощи. И салат. Грейнджер помогала с салатом. Он съедобен. Я проверял.       — Он проверял, — повторил Рон. — Малфой дегустирует салат, чтобы убедиться, что Гермиона его не отравила. Гарри, это не параллельная реальность. Это зеркальная. Как в той книжке, где всё наоборот. Они вымыли руки. Сели за стол. Драко поставил в центр кастрюлю с ризотто — и Гарри заметил, что кастрюля маггловская, но полотенце, которым Малфой придерживал ручку, было сложено лебедем. Абсолютно ровным, белоснежным лебедем. Рон тоже это заметил и издал какой-то сдавленный звук.       — Это полотенце, — пояснил Драко, перехватив их взгляды. — В мэноре нас учили складывать полотенца. Это успокаивает нервы.       — У тебя больные нервы? — спросил Рон. Гермиона фыркнула, но ничего не сказала. Она села рядом с Драко — не напротив, а рядом — и принялась раскладывать салат по тарелкам. Её рука на мгновение задела его локоть, и ни один из них не отдёрнулся. Гарри это заметил. Рон, к счастью, был слишком занят разглядыванием ризотто. Обед прошёл в странной, почти сюрреалистической атмосфере. Ризотто оказалось не просто съедобным — оно было великолепным. Грибы, сливки, идеально приготовленный рис — Гарри съел две порции, прежде чем вспомнил, что вообще-то он здесь с инспекцией. Рон ел молча, что само по себе было чудом: он не комментировал, не возмущался, не задавал вопросов. Он просто ел и смотрел на Малфоя с выражением человека, который пытается совместить в голове два несовместимых образа: «хорёк со Слизерина» и «парень, который варит ризотто и складывает полотенца лебедями».       — Малфой, — сказал он наконец, откладывая вилку. — Я хочу задать тебе один вопрос.       — Валяй, Уизли.       — Ты реально... — Рон замялся, подбирая слова. — Тебе реально нравится всё это? Готовка, уборка, маггловские приборы? Или ты просто притворяешься ради эксперимента? Драко отложил вилку. Посмотрел на Рона долгим, изучающим взглядом — тем самым, которым он когда-то смотрел на соперников по квиддичу.       — Знаешь, Уизли, — произнёс он медленно, — когда я впервые попал в эту квартиру, я думал, что это ад. Тостер меня пугал. Микроволновка крутила еду, и это казалось мне извращением. Пылесос выл по ночам — Грейнджер чистила ковры по расписанию, и это всегда совпадало с моим сном. Я ненавидел здесь всё. А теперь... — он помолчал. — Теперь в этой квартире я впервые за десять лет сплю без кошмаров. Ты понимаешь, о чём я? Рон моргнул. Он не ожидал такого ответа. Никто не ожидал.       — Я не знала, что у тебя кошмары, — тихо сказала Гермиона.       — Я не афишировал, — ответил Драко, не глядя на неё. — Но раз уж речь зашла... да. Были. В мэноре — постоянно. В Азкабане, пока шло следствие, — каждую ночь. Здесь — ни разу. И если для этого нужно варить ризотто и складывать полотенца лебедями, то да, Уизли. Мне это нравится. Очень. За столом повисла тишина. Живоглот, сидевший на подоконнике, издал тихий мяв — один, короткий, будто подтверждая: «Правда».       — Ну вот, — сказал Рон после паузы. — Теперь я не могу тебя ненавидеть. Ты понимаешь, как это неудобно? Я двадцать лет тебя ненавидел. У меня был ритуал. Я просыпался, вспоминал, что Малфой — хорёк, и день становился лучше. А теперь ты говоришь, что у тебя нет кошмаров, тебе нравится жизнь в маггловской квартире и я должен пересматривать всю картину мира.       — Пересматривай, — пожал плечами Драко. — У тебя будет время. Обед ещё не закончен. После обеда Гермиона пошла заваривать чай, а Гарри, повинуясь какому-то порыву, отправился за ней. На кухне было светло и чисто: ни одного подгоревшего тоста, ни одной немытой тарелки. Даже маггловская плита блестела.       — Ты счастлива, — сказал Гарри. Это был не вопрос. Гермиона замерла с чайником в руках.       — Я... — она запнулась. — Гарри, я не знаю, что ты имеешь в виду.       — Гермиона, — он взял у неё чайник и поставил на стойку, — я знаю тебя шестнадцать лет. Я видел тебя после экзаменов, после битв, после того, как ты стёрла память собственным родителям. Я знаю все твои лица. И это, — он кивнул в сторону гостиной, где Рон о чём-то спорил с Драко (судя по голосам, о квиддиче), — это лицо счастливого человека. Гермиона молчала. Её пальцы теребили край фартука — того самого, клетчатого, который до этого был на Драко.       — Я не планировала, — сказала она наконец. — Это не входило в параметры эксперимента. Всё должно было быть иначе: я куратор, он подопытный, мы собираем данные, пишем отчёт, и...       — И ты влюбилась.       — Я не... — она осеклась. — Я не знаю. Может быть. Возможно. — Она подняла на него глаза, и в них стояла та самая растерянность, которую Гарри видел у неё только в самых крайних случаях, когда логика пасовала перед жизнью. — Гарри, что мне делать?       — А что ты хочешь делать?       — Я хочу, чтобы он остался. Гарри улыбнулся. Медленно, тепло, как улыбаются люди, которые поняли что-то раньше тебя и теперь просто ждут, когда ты догонишь.       — Тогда пусть остаётся.       — Но эксперимент...       — К чёрту эксперимент, — сказал Гарри. — Гермиона, ты изменила законы магической Британии. Ты перевоспитала Малфоя. Ты научила его включать посудомоечную машину, и он, кажется, даже не сжёг квартиру. Если Кингсли будет недоволен, я поговорю с ним. Но мне кажется, он уже понял. Он читает блог. Он смеётся. По-моему, он уже подписался и ждёт продолжения. Гермиона всхлипнула. Потом рассмеялась. Потом уткнулась лбом в плечо Гарри и простояла так несколько секунд, собирая себя обратно.       — Ты лучший друг, — сказала она глухо.       — Я знаю, — ответил Гарри. — Ты мне говорила. Раз сорок, кажется.       — Сейчас сорок первый. Из гостиной донёсся голос Рона:       — ...и ты хочешь сказать, что «Холихедские гарпии» — перспективная команда? Малфой, они в прошлом сезоне проиграли всем, включая сборную Хогсмида!       — У них новый тренер, — холодно ответил Драко. — И новая стратегия. Если бы ты читал «Квиддич сегодня», а не только спортивную колонку в «Пророке», ты бы знал.       — Я читаю «Квиддич сегодня»!       — Значит, ты читаешь его недостаточно внимательно. Гарри и Гермиона переглянулись. Она вытерла глаза и взяла чайник.       — Пойдём, — сказала она. — Пока они не подрались.       — Они не подерутся, — ответил Гарри. — По-моему, они ссорятся как старые друзья. Это ужасно странно, но... кажется, это работает. Вечером, когда инспекция закончилась и они с Роном покинули квартиру, Гарри долго шёл молча. Рон тоже молчал, но его молчание было другим — не потрясённым, а задумчивым.       — Знаешь, — сказал он наконец, когда они свернули на Косую аллею, — я всегда думал, что Малфой — конченая сволочь. А он, оказывается, просто... — Рон замолчал, подбирая слово. — Просто парень, который не умел жить по-другому. Пока его не заставили.       — Иногда людей нужно заставить, чтобы они поняли, — ответил Гарри. — Меня, например, заставили поверить, что я волшебник. Хагрид буквально выломал дверь.       — Это другое.       — Не такое уж другое. Иногда нужен кто-то, кто выломает дверь. У Малфоя этим кем-то стала Гермиона. И, судя по всему, она не просто выломала дверь — она её с петель сняла. Рон хмыкнул.       — Ладно, — сказал он. — Но если Малфой когда-нибудь её обидит, я лично скормлю его тостеру.       — Это честно, — согласился Гарри. Они шли по вечернему Лондону, и где-то наверху, в маленькой маггловской квартире, зажигался свет. Драко Малфой, бывший Пожиратель Смерти, ныне автор популярного блога и специалист по ризотто, заваривал чай для девушки, которая когда-то дала ему пощёчину. А девушка, которая когда-то дала ему пощёчину, смотрела на него и думала, что жизнь — удивительно странная штука, и иногда самые абсурдные эксперименты приводят к самым правильным результатам. Живоглот, разумеется, знал это с самого начала.