Стекло над Бездной

На мире Вальд-Примус дождь был чёрным. Не из-за проклятия. Из-за фабрик. Это было важно, потому что в Империуме проклятие требовало очищения, а фабрики — только отчёта о производительности. Дождь падал на крыши улья, на ржавые шпили, на статуи святых с лицами, съеденными кислотой, на трубы, на казармы, на храмы, на длинные очереди у распределителей пищи. Он стекал по стенам, собирался в желобах и уходил вниз, в нижние уровни, где вода уже не была водой, а химической памятью всего, что производил город. В нижнем приходе Святой Верены, между кислородной станцией и складом трупного крахмала, жила девочка по имени Анира. Ей было одиннадцать лет. Она знала это, потому что мать каждый год ставила на внутренней стороне дверцы шкафа маленькую царапину. Одиннадцать царапин. Тонких, неровных, почти стёртых. Мать говорила, что так делали до ульев. — Где? — спрашивала Анира. — На Земле, — отвечала мать. Она произносила это слово тихо, будто оно было не названием мира, а именем умершего. Анира никогда не видела Землю. Не видела моря, деревьев, открытого неба и настоящего дождя. Она знала небо только по церковным фрескам: золотое, чистое, с лучами, которые не пахли серой. Зато она слышала голоса. Сначала это были простые вещи. Шёпот за стеной, хотя за стеной была пустая шахта. Плач младенца в трубе, хотя младенцев в их блоке давно не оставляли без учёта. Собственный голос матери за несколько секунд до того, как мать открывала рот. Потом стало хуже. Анира начала видеть сны чужих людей. Мужчина без ног полз по снегу и звал сестру. Женщина в белой маске смеялась, пока её руки горели. Солдат ел землю, потому что она была тёплой. Священник целовал икону и думал не о Боге-Императоре, а о том, как сильно он ненавидит запах бедных. Анира никому не говорила. В улье дети быстро учились: если видишь то, чего не должен видеть, лучше закрыть глаза. Если слышишь то, чего не должен слышать, лучше молиться громче. Но однажды во время литургии она услышала голос, который не был сном. Он сказал: маленькая дверь Анира перестала петь. В храме было тесно. Люди стояли плечом к плечу, влажные от дождя и пота. Над ними висел огромный лик Императора, почерневший от свечной копоти. Священник говорил о долге, терпении и славе смерти. маленькая дверь Голос был ласковым. Не добрым. Добро Анира знала по матери: усталое, сухое, с трещинами на руках. Этот голос был гладким. Как мокрая сталь. откройся Анира закричала. Сначала все подумали, что ребёнку стало плохо. Это случалось часто. Воздух в приходе был старый, еда слабая, молитвы долгие. Потом из её рта пошёл дым. Не пар. Не пена. Дым цвета синяка. Священник замолчал. Люди отпрянули. Мать Аниры бросилась к ней, но два церковных стражника удержали её за руки. — Псайкер, — сказал кто-то. Слово прошло по храму быстрее огня. Псайкер. Некоторые перекрестились знаками Аквилы. Некоторые заплакали. Один мужчина попытался выбежать, но дверь уже закрывали. Стражники знали, что делать. Все в Империуме знали, что делать, если ребёнок начинал дымиться в храме. Не помогать. Изолировать. Сообщить. Молиться, чтобы это оказалось чужой проблемой. Анира упала на колени. Её пальцы скребли каменный пол. Она слышала, как мать зовёт её по имени, но имя уже становилось далёким, маленьким, ненужным. Голос внутри неё рассмеялся. вот и нашли тебя Инквизитора не вызвали. На Вальд-Примус инквизиторов не хватало на каждого ребёнка, которому не повезло родиться слышащим. Вместо этого пришёл экзорцист-приходник, два санкционированных псайкера из местной башни, отряд арбитров и представитель губернаторской канцелярии, чтобы подписать акт о временном закрытии храма. Представитель канцелярии всё время жаловался на задержку производства. — Приход обслуживает шестнадцать жилых блоков, — говорил он. — Если литургии отменят более чем на сутки, дисциплина смен может упасть. Экзорцист, отец Малх Редан, был стар, худ и пах лекарствами. Его лицо выглядело так, будто когда-то его сломали, а потом собрали заново по памяти. Он посмотрел на девочку, привязанную к железному стулу перед алтарём. — Имя? Мать Аниры, стоявшая у стены под надзором стражника, ответила раньше всех: — Анира. Анира Тал. — Не тебя спрашивали, женщина. Анира подняла голову. Её глаза были чёрными. Не как тёмная радужка. Не как расширенный зрачок. Чёрными целиком, будто кто-то залил в них ночь. — У неё есть имя, — сказала девочка. Голос был не детский. Мать всхлипнула. Отец Малх сделал знак Аквилы. — И кто говорит через неё? Девочка улыбнулась. Улыбка вышла слишком широкой. На губах выступила кровь. — Через неё? Нет, старик. Пока через неё. Скоро — ею. Один из санкционированных псайкеров пошатнулся. Второй зашептал защитную литанию. Экзорцист шагнул ближе. — Именем Бога-Императора, властителя человечества и света среди звёзд, приказываю тебе назвать себя. Чёрные глаза девочки блеснули. — Вы всегда так смешно начинаете. Именем. Приказываю. Назвать. Как будто имена — цепи, если произнести их достаточно громко. — Назови себя. — Я был голодом в утробах осаждённых. Я был рукой на горле брата. Я был песней в крови тех, кто убивал и плакал от счастья. Я был знаменем в войнах, о которых ваши архивы забыли, потому что даже бумага устала от мёртвых. — Имя, — повторил Малх. Девочка наклонила голову. — Раввеш-Ул. Один псайкер закричал. Не громко. Скорее как человек, который увидел, что под его кожей шевелятся чужие пальцы. Экзорцист не отвёл взгляда. — Демон ярости. — Демон? — Девочка рассмеялась. — Какое маленькое слово. Вы зовёте демоном всё, что не помещается в клетку вашего страха. — Ты войдёшь в плоть только через её смерть. — Нет, старик. Я войду через её боль. Смерть — дверь для бедных. Боль открывает шире. Мать Аниры рванулась. — Не трогайте её! Она ребёнок! Демон посмотрел на неё лицом девочки. — Она была ребёнком, пока вы называли её своей. Теперь она путь. Малх поднял кадило. В воздухе разлился горький дым ладана и прометиевого масла. — Начинаем. Экзорцизм длился девять часов. За это время Анира умерла три раза и каждый раз возвращалась, потому что демон не закончил. Первый раз её сердце остановилось, когда отец Малх читал Литанию Закрытой Пасти. Санкционированный псайкер удержал её душу на краю тела, а второй выжег себе ладонь о серебряную печать, чтобы закрепить круг. Второй раз из её рта вылезла рука. Не полностью. Только пальцы, длинные, красные, покрытые чёрными ногтями. Они ухватились за воздух и попытались разорвать его, как ткань. Арбитр выстрелил. Пуля прошла через пальцы, как через дым, и убила свечницу за алтарём. Демон смеялся голосом Аниры. Третий раз девочка просто перестала быть девочкой. На мгновение в стуле сидело не ребёнок, а нечто большое, согнутое, потому что храм был слишком мал для его настоящей формы. У него были рога из сломанных клинков, кожа цвета свежего мяса и рот, полный лиц. Все увидели по-разному. Один арбитр увидел своего командира, погибшего на подавлении бунта. Мать Аниры увидела мужа, которого забрали на завод и вернули в мешке. Отец Малх увидел себя молодым, ещё способным верить, что спасённых будет больше, чем сожжённых. Потом форма схлопнулась обратно в тело девочки. Железный стул треснул. Один из псайкеров ослеп окончательно. Второй начал биться головой о колонну, пока его не удержали. Представитель губернаторской канцелярии попросил разрешения покинуть храм. Ему отказали. К десятому часу отец Малх понял: они проигрывают. Не быстро. Но неизбежно. Демон не просто держался. Он рос. Каждая молитва, каждый страх, каждая слеза матери, каждый приказ арбитра, каждый удар сердца в храме давали ему форму. Экзорцизм должен был закрыть дверь, но дверь уже стала шире стены. Малх подошёл к матери Аниры. Женщина стояла тихо. За часы она будто высохла. — Ты должна уйти, — сказал он. — Нет. — Если он прорвётся, ты станешь первой пищей. — Я её мать. — Сейчас это может не помочь. Женщина посмотрела на него так, что старик на миг почувствовал стыд. — Тогда пусть не поможет рядом с ней. Он не стал спорить. В Империуме у людей забирали почти всё. Иногда оставалось только право умереть на расстоянии вытянутой руки от того, кого любишь. Малх вернулся к алтарю. — Приготовить огонь, — сказал он. Арбитры переглянулись. Они ждали этого. Все ждали. Если нельзя изгнать — сжечь тело. Если тело станет воротами — уничтожить ворота. Если ребёнок ещё внутри — молиться, что Император поймёт необходимость. Мать Аниры поняла первой. — Нет. Один арбитр схватил её. — Нет! Она там! Она слышит! Демон улыбнулся. — Да, — сказал он. — Слышит. Анира внутри своего тела была маленькой. Не потому что тело стало большим. Тело всё ещё было её. Где-то далеко оно болело, горело, дрожало, ломалось. Но внутри стало слишком много чужого. Демон занял пространство, где раньше были мысли. Он стоял в ней как башня в комнате ребёнка. Он трогал её воспоминания. Разворачивал их. Пробовал на вкус. Мать учит её завязывать рабочий платок. Мать делит последнюю пайку. Мать делает царапину на дверце шкафа. Мать говорит: “На Земле был настоящий дождь”. Демон смеялся. маленькая дверь маленькая дочь маленькая жизнь Анира пыталась спрятаться в воспоминании о синей ткани сестры. Демон нашёл и его. откройся Нет, хотела сказать она. Но у неё больше не было рта. Снаружи отец Малх начал последнюю литанию. Огонь принесли в тяжёлых прометиевых лампах. Демон почувствовал это и обрадовался. Не испугался. Обрадовался. Боль. Жар. Ужас. Мать, кричащая у стены. Старый священник, который будет помнить запах горящего ребёнка до конца жизни. Идеальная дверь. Он начал подниматься. Тело Аниры выгнулось. Верёвки лопнули. Железные скобы пошли пузырями. Чёрные глаза раскрылись шире, чем позволяла человеческая кость. В воздухе над алтарём появилась трещина. Не видимая глазами. Хуже. Все присутствующие внезапно поняли, что между миром и чем-то за ним больше нет достаточной разницы. Арбитры подняли оружие. Отец Малх закричал литанию. Мать Аниры вырвалась из рук стражника. Демон протянул первую настоящую руку к миру. И в этот миг всё изменилось. Сначала исчез запах. Не весь. Остались ладан, кровь, прометий, мокрая одежда, старый камень. Но исчез тот другой запах, который никто не признавал вслух: запах открытого Варпа. Горелого сна. Гнилой мысли. Ненависти, ставшей влажной. Потом исчезло давление. До этого храм был полон невидимой массы, как если бы над ним лежал океан. Теперь океан отступил. Не далеко. Просто за стекло. Демон замер. Рука, которая уже почти стала плотью, дрогнула. Пальцы потеряли цвет. Когти стали линиями. Линии — символами. Символы — красным шумом в воздухе. Трещина над алтарём не закрылась. Она стала окном. И за ним было не ничто. Там были огни. Миллионы. Миллиарды. Нити, узлы, голоса, сны, молитвы, крики, дороги. Огромный новый Слой, возникший там, где раньше была только пасть. Демон попытался ударить. Не по телу. По самому условию мира. Он собрал ярость, страх, кровь, вековые войны, имя своё, голод свой, право своё быть ужасом. И ударил. Ничего не произошло. Нет. Произошло кое-что. В воздухе перед ним возник знак. Не буква. Не руна. Не печать Императора. Простое белое соотношение света и пустоты. И смысл, понятный всем сразу, хотя никто не знал языка: Образ не должен становиться плотью. Демон взвыл. В этот раз от боли. Нет — от унижения. Пальцы, почти коснувшиеся каменного пола, рассыпались в свет. Рога, на мгновение прорезавшие кожу девочки, стали тенями. Чёрные глаза посерели. Пасть за её лицом закрылась не потому, что её изгнали, а потому, что ей запретили быть пастью. Раввеш-Ул остался. Но больше не мог держать тело. Анира вдохнула. По-настоящему. Собственным горлом. Она упала с треснувшего стула на пол. Мать бросилась к ней, и на этот раз никто не успел остановить. — Анира! Анира! Девочка открыла глаза. Они были серыми. Обычными. Испуганными. Но голос внутри никуда не исчез. нет Теперь он звучал не как башня. А как пленник за стеной. нет нет нет я был рукой я был клинком я был кровью я был— Анира зажала уши. — Он говорит! Отец Малх застыл перед алтарём. Арбитры не стреляли. Псайкер, который ещё мог стоять, плакал. Демон кричал внутри девочки. Но её пальцы больше не тянулись к ножу. Её кровь не кипела. Стены не трескались. Воздух не становился мясом. Голос мог угрожать, но не мог заставить. Он мог только быть услышан. Отец Малх медленно опустил кадило. — Что ты сделал? — прошептал он. Демон ответил через рот Аниры, но не смог взять его полностью. Слова вышли рваными, перемешанными с детским плачем: — Не я. Не я. Не я. Кто-то... кто-то закрыл руки. Мать прижимала Аниру к себе. — Выгоните его! — сказала она. — Вы же видите, он слабый! Выгоните! Малх смотрел на девочку. Старые правила говорили: одержимость не оставляют. Если демон внутри — тело уничтожить или запечатать. Голос — это начало. Шёпот — это семя. Жалость — дорога к гибели. Но старые правила были написаны для мира, где голос мог стать рукой. Теперь рука исчезла. И никто в храме не знал, что делать с демоном, который мог только кричать. Представитель канцелярии дрожащим голосом сказал: — Требуется... требуется классификация инцидента. Все посмотрели на него. Он сглотнул. — Для отчёта. Отец Малх вдруг засмеялся. Один раз. Сухо, страшно, почти безумно. — Для отчёта, — повторил он. Он подошёл к Анире и её матери. Девочка вся дрожала. Внутри неё демон шипел, обещал, проклинал, называл имена богов, требовал крови, требовал войн, требовал хотя бы одного пальца, одного взгляда, одного приказа. Ничего не происходило. Малх опустился на колено. — Анира, — сказал он. Девочка подняла глаза. — Ты меня слышишь? Она кивнула. — Его слышишь? Она снова кивнула. — Он может двигать твоей рукой? Девочка посмотрела на свои пальцы. Медленно сжала их. Разжала. — Нет, — прошептала она. Демон завыл так громко, что все в храме поморщились. Но это был только звук. Отец Малх закрыл глаза. Он старел всю жизнь ради момента, когда будет знать, что делать. А теперь не знал. И почему-то именно это показалось ему первым настоящим чудом. Через час храм всё ещё был оцеплен. Через два часа пришёл приказ из верхнего улья: объект изолировать, свидетелей задержать, отчёты засекретить, тело девочки не уничтожать до дополнительного распоряжения. Слово “тело” мать Аниры запомнила. Не “ребёнка”. Не “девочки”. Тело. Империум даже чудо записывал так, чтобы заранее знать, где поставить печать. Аниру поместили в боковую келью. На дверь наложили серебряные знаки, молитвенные цепи и три механических замка. Мать не пустили внутрь, но разрешили сидеть рядом в коридоре, потому что отец Малх сказал арбитрам, что иначе он сам откроет дверь и пусть они потом объясняют это в отчёте. Демон не замолкал. Он говорил с Анирой всю ночь. я покажу тебе миры крови — Нет. я научу тебя не бояться — Нет. я дам тебе силу — Ты не можешь. Пауза. Впервые он замолчал. Не надолго. могу показать Анира лежала на каменной койке, укрытая грубой тканью. Ей было холодно. Тело болело так, будто его били изнутри молотками. Горло саднило. На запястьях остались следы верёвок. — Что? могу показать силу Перед ней вспыхнул образ. Она увидела себя взрослой. Высокой. Не голодной. Люди расступались перед ней. Никто не смел хватать её мать. Никто не смел забирать сестру. Никто не смел говорить “тело” вместо имени. Образ был красивым. И страшным. Потому что у взрослой Аниры руки были по локоть в крови. Девочка отвернулась. — Это не сила. это всё что есть Она подумала о матери. О синей ткани. О царапинах на дверце шкафа. О слове “Земля”, произнесённом тихо. — Нет, — сказала она. — Не всё. Демон засмеялся. Но смех был слабее. За стеной мать начала петь. Не храмовый гимн. Не литанию. Простую песню нижнего улья, которую пели детям, когда фильтры ломались и воздух становился плохим. В песне говорилось, что труба гудит, лампа горит, дверь закрыта, значит, ночь не съест тебя сегодня. Анира слушала. Демон тоже. Он шипел, плевался словами, обещал разорвать мать, когда вернёт руки. Но рук у него не было. Только голос. А голос можно было переждать. Утром отец Малх составил первый отчёт. Он долго сидел над пустым листом. Писать правду было опасно. Писать ложь было легче. Но всякий раз, когда он пытался вывести стандартную формулу — одержимость подавлена частично, субъект подлежит очищению — рука останавливалась. Наконец он написал: Объект: Анира Тал, несовершеннолетняя, несанкционированный псайкерский феномен. Сущность: идентифицирует себя как Раввеш-Ул, варп-паразитарная агрессивная форма. Статус: сущность сохраняет голосовой и образный контакт. Физическое воздействие: отсутствует. Контроль моторики: отсутствует. Материализация: невозможна по неизвестной причине. Рекомендация: не уничтожать субъект до выяснения природы изменения. Он остановился. Потом добавил последнюю строку: Впервые за время моей службы демон хотел коснуться мира и не смог. Отец Малх поставил подпись. Потом долго смотрел на неё. Где-то за стеной девочка заплакала во сне. Где-то глубже, за миром, бывший Ад наполнялся голосами, которые больше не могли стать руками. А в келье маленькая Анира Тал, последняя девочка, которую демон почти забрал по старым правилам, спала под песню матери. Внутри неё ярость древнего существа билась о прозрачную стену. Снаружи шёл чёрный дождь. И впервые за всю историю Вальд-Примуса дождь был просто дождём.