Стекло над Бездной

На борту транспортника “Благословение Пепла” день начался с молитвы, как и все дни, достойные того, чтобы их пережить. Громкоговорители проснулись раньше экипажа. Они закашляли статикой, выплюнули три секунды визга, потом голос корабельного исповедника заполнил нижние палубы, грузовые отсеки, казармы, машинные проходы и тесные ниши, где люди спали прямо между трубами. — Восстаньте во славу Его. Вдохните во славу Его. Потерпите во славу Его. Умрите, если потребуется, во славу Его. На палубе тридцать семь, среди ящиков с прометием, запасных фильтров, ядерных контейнеров и двух сотен рекрутов, мальчик по имени Терен открыл глаза. Ему было шестнадцать стандартных лет, хотя по лицу можно было дать меньше, а по взгляду — больше. В нижнем улье возраст всегда считали странно: не по годам, а по тому, сколько раз ты видел, как кого-то уносили с работы и не возвращали. Терен лежал на металлической решётке, прижав к груди вещевой мешок. В мешке были сменная рубаха, жестяная иконка, три сухаря, письмо от матери и кусок синей ткани, отрезанный от рабочей формы сестры. Сестру забрали раньше — на другой корабль, в другой полк, в другую войну. С тех пор он не слышал её голоса. Это было нормально. В Империуме родные часто становились далёкими быстрее, чем звёзды. — Подъём! — рявкнул надсмотрщик. Люди зашевелились. Кто-то кашлял. Кто-то молился. Кто-то пытался спрятать лицо, будто если не смотреть на день, день не посмотрит в ответ. Терен поднялся, ударился плечом о подвесную трубу и прошептал: — Во славу Его. Так было положено. Не обязательно верить достаточно глубоко. Главное — произносить вовремя. В другом конце отсека старый солдат, прикомандированный к новобранцам, вытащил из зубов чёрную нитку табака и сплюнул в решётку. — Сегодня переход, — сказал он. Все притихли. Даже надсмотрщик не стал орать. Переход. Слово было коротким, но внутри него помещалось слишком много: навигаторы, астропаты, Варп, молитвы, закрытые люки, кровь из носа, шёпот в стенах, люди, которые после выхода не узнавали собственных рук. Терен никогда не проходил через Варп. Он слышал истории. В улье истории были дешёвой заменой знаниям. Обычно лживой, но достаточно страшной, чтобы быть полезной. Говорили, что в Варпе мёртвые стучат по корпусу корабля. Говорили, что там можно увидеть своё лицо старым, ещё до того как ты состаришься. Говорили, что иногда человек засыпает до перехода, а просыпается с чужим именем во рту. Говорили, что если молиться громко, твой голос не услышат те, кто ждёт снаружи реальности. Терен не знал, что из этого правда. Он знал только, что все на корабле боялись перехода. Даже офицеры. Просто офицеры боялись с прямой спиной. В навигаторской башне Доминика Вейр смотрела на закрытые ставни своего третьего глаза и чувствовала приближение Бури. Она не видела её ещё, но уже ощущала давление. Варп никогда не ждал за границей пространства спокойно. Он тёрся о реальность, как зверь о прутья клетки. Иногда мурлыкал. Иногда выл. Иногда притворялся морем. Доминика знала, что это не море. Море не смотрит в ответ. Ей было сорок два, но её род мог проследить кровь на тысячи лет назад, и потому возраст тела имел меньше значения, чем чистота линии. Её пальцы были длинными, суставы — слишком тонкими, кожа — почти прозрачной. У левого виска под кожей виднелась тёмная сосудистая сетка, похожая на карту системы, которой больше не существовало. Перед ней на бронзовой консоли лежали молитвенные таблицы, расчётные свитки, астрономические карты и отчёт о предыдущем переходе. В отчёте было написано: Отклонение выхода: 3,7 астрономической единицы. Потери экипажа: допустимые. Психическое загрязнение: умеренное. Один случай самопожирания среди нижних палуб. Один случай ложного материнского голоса в системе вентиляции. Навигация признана успешной. Доминика провела пальцем по слову “успешной”. Успех в Империуме часто означал, что умерло меньше людей, чем планировали. За её спиной стоял корабельный капитан, лорд Хольт Варакс, человек с лицом, вырезанным из усталого камня. — Госпожа Вейр, — сказал он. — Сколько? Она не спросила, что именно. — Если Буря не изменит направление, десять часов до входа. — А если изменит? — Тогда девять. Или одиннадцать. Или мы уже вошли, а этот разговор является воспоминанием. Капитан не улыбнулся. Навигаторские шутки редко помогали людям, у которых была обычная душа. — Вероятность благополучного перехода? Доминика закрыла глаза. Она слышала далёкий гул двигателей, дыхание башни, шелест сервиторов, скрип старых кабелей. Под этим — почти неслышно — Буря шевелилась за миром. — Достаточная, — сказала она. — Это не число. — Числа оскорбляются, когда их заставляют описывать Варп. Капитан вздохнул. — Администратум требует выхода в сектор Кассидор не позднее чем через шесть стандартных суток. — Администратум может подать жалобу Буре. — Боюсь, Буря уже завалена их корреспонденцией. На этот раз Доминика почти улыбнулась. Почти. Потом улыбка исчезла. В глубине давления Варпа она ощутила странность. Не угрозу. Не приближение демона. Не разрыв. Не обычный гнилой аккорд кошмара. Скорее паузу. Слишком короткую, чтобы назвать её тишиной. Слишком тонкую, чтобы доложить капитану. Но она была там — как если бы в огромном хоре воплей кто-то на миг задержал дыхание. Доминика наклонила голову. — Что-то не так? — спросил Варакс. Она молчала. Пауза исчезла. Буря снова стала Бурей: жадной, бескрайней, полной глаз и голода. — Нет, — сказала она наконец. — Всё как обычно. И это было худшим ответом из возможных. На палубе девять, в астропатической капелле, Элия Сарн готовилась кричать. Не телом. Тело было почти неважно. Крик астропата начинался глубже — там, где память, боль, долг и душа переплетались в один тугой узел. Чтобы послать сообщение через Бурю, надо было позволить части себя войти туда первой. Иногда эта часть возвращалась. Иногда нет. Элия сидела на каменной скамье среди двадцати семи других астропатов. Все они были слепы. У всех на глазах были серебряные повязки с печатью санкционированной службы. У всех были бритые головы, тонкие шеи и пальцы людей, которые слишком часто хватались за край собственного рассудка. Перед ними стоял хор-надзиратель. — Сообщение приоритетное, — сказал он. — Подтверждение маршрута, состояние груза, запрос на военное сопровождение, отчёт о дисциплине среди рекрутов. Повторить. Двадцать восемь голосов повторили текст. Элия тоже. Слова были сухими. Хорошими. Безопасными. Слова всегда были безопасны до того, как их бросали в Варп. — Подготовка. Сервиторы прошли вдоль рядов и вставили каждому в рот медные капы, чтобы никто не откусил язык. Потом на плечи астропатов легли руки исповедников. Элия почувствовала запах масла, ладана и старой крови. Она не боялась боли. Боль была работой. Она боялась того, что иногда приходило вместе с ответом. В прошлый раз, когда она передавала сообщение, кто-то в Буре произнёс её детское имя. То имя, которое не было записано ни в одном имперском документе и которое знала только её мать. Мать умерла за шестнадцать лет до этого. Или должна была умереть. Элия не проверяла. Астропатам не полагались такие слабости, как проверка. — Начинайте. Капелла запела. Не красиво. Красота была роскошью для тех, кто не служил связи. Это было функциональное пение: ритм, дыхание, боль, фокус, молитва, приказ. Элия открыла себя Буре. И Буря вошла. На мгновение она увидела не глазами, а тем, что осталось после глаз: чёрное пространство, полное огней, каждый огонь — крик, каждый крик — жизнь, каждая жизнь — добыча. Слова сообщения собрались в её груди, стали горячими, как металл, и рванулись наружу. Она кричала. Все кричали. Где-то далеко, возможно, на другом корабле, другой астропат должен был поймать этот крик и выжить достаточно долго, чтобы записать его. Элия чувствовала, как текст проходит через неё, сдирая внутреннюю кожу. Груз подтверждён. Переход через десять часов. Дисциплина удовлетворительная. Потери нет. Сопровождение требуется. Во славу Его. Буря взяла сообщение. И на миг — всего на миг — Элия услышала не вопли. А нечто похожее на стройность. Не музыку. Нет. Музыка была бы слишком мягким словом. Скорее порядок, которого там не должно было быть. Одна нота под всем шумом. Чистая. Невозможная. Потом её ударило ответной болью. Она выгнулась, капа хрустнула между зубами, из носа пошла кровь. Чужой голос засмеялся где-то за левой стенкой черепа. Всё стало нормальным. После передачи двоих астропатов унесли без сознания. Один продолжал шептать числа, пока ему не ввели успокоительное. Элия осталась сидеть, дрожа, с кровью на подбородке. Хор-надзиратель подошёл к ней. — Отклонения? Она хотела сказать да. Хотела сказать: там что-то было. Там, под Бурей. Как будто кто-то слушал не нас, а саму Бурю. Вместо этого она сказала: — Нет, надзиратель. Передача успешна. Потому что успешная передача не нуждалась в правде. Только в подтверждении. В машинном храме магос-ординат Илар Ксант обнаружил невозможность в виде десятичной погрешности. Это раздражало. Илар не любил невозможности, которые не имели уважения появляться крупно. Хорошая невозможность должна была сжечь контур, расплавить предохранитель, убить трёх сервиторов и оставить после себя достойный след в отчёте. Эта была мелкой. Слишком мелкой. В показаниях варп-защитных полей появилась гармоническая регулярность. Неопасная. Недолгая. Не влияющая на работу систем. Именно поэтому она была подозрительной. — Повторить скан, — приказал он. Сервитор рядом с ним дёрнулся. — Повтор выполняется. На алтаре когитатора зашевелились ленты перфоданных. Латунные зубцы щёлкали, как насекомые. Над круглым экраном дрожал зелёный свет. Погрешность исчезла. Илар раздражённо стукнул металлическим пальцем по краю консоли. — Снова. — Повтор выполняется. Ничего. — Снова. — Повтор выполняется. Ничего. Он сохранил первый результат в закрытый архив, отметил его как предварительно нееретическую аномалию низкой уверенности, потом подумал и добавил второй тег: не удалять. Это было почти эмоциональное решение. Илар не любил эмоциональные решения. Он удалил бы тег, но в этот момент по храму прошёл низкий гул. Реакторные хоры сменили тональность. Двигатели начали подготовку к переходу. Вокруг магоса сотни техноаколитов, сервиторов и рабочих машинного культа исполняли свои обязанности. Кто-то смазывал священные узлы. Кто-то читал литанию охлаждения. Кто-то заменял фильтр, который по документам должен был быть заменён семьдесят лет назад. Кто-то умер у плазменной линии, и его быстро оттащили, чтобы тело не мешало проходу. Илар посмотрел на мёртвого рабочего. Тот был молод. Или просто маленький. — Утилизировать? — спросил сервитор. — После извлечения пригодных тканей, — сказал Илар. — И проверьте, почему он находился ближе трёх метров к линии. — Вероятная причина: приказ мастера смены. — Мастер смены оштрафован? — Мастер смены погиб в прошлом цикле. — Удобно, — сказал Илар. Он снова посмотрел на сохранённую погрешность. Варп-защита иногда пела. Это знали все, кто работал достаточно близко к полям Геллера. Но она пела плохо: стоном металла, молитвой электричества, напряжением реальности, которой приказали не рваться. А эта регулярность была иной. Словно кто-то на мгновение настроил не защиту от Бури, а саму Бурю. Илар зафиксировал мысль. Потом немедленно зашифровал её. Некоторые мысли становились еретическими только после того, как их понимали слишком многие. К полудню по корабельному времени рекрутам выдали пищу. Пища была серой, горячей и имела вкус обязанности. Терен ел медленно, чтобы обмануть желудок. Рядом с ним сидел парень с другого уровня улья, по имени Локс. Локс утверждал, что до призыва работал в мясных чанах и потому может определить состав пайка на запах. — Тут нет мяса, — сообщил он. — А что есть? Локс подумал. — Намерение. Терен фыркнул, потом испугался, что смеяться нельзя, но вокруг тоже кто-то тихо засмеялся. Смех быстро умер. Смех в Империуме был как незарегистрированный огонь: полезен, пока маленький, опасен, если заметят. На стене отсека висел экран. На нём показывали сводку новостей. Восемнадцатый день очищения на мире Гальмон признан успешным. Потери гражданского населения находятся в пределах допустимой святости. Пятьдесят два мира подтвердили зерновую десятину. Три мира задержали поставки и ожидают милостивого расследования. В секторе Орфелия зафиксирована активность предателей. Всем гражданам напоминается: сомнение является первым окном для врага. Потом началась запись проповеди о радости служения. Терен смотрел не на экран, а на письмо от матери. Он знал его наизусть. Буквы были неровные. Писал сосед, потому что мать не умела. В письме говорилось, что она здорова, хотя это наверняка было неправдой. Что она гордится им, хотя он не сделал ничего, кроме того что не смог спрятаться от призыва. Что сестра обязательно жива, потому что Император хранит верных. Внизу была приписка другим почерком: Если услышишь Лиру, скажи ей, что я ждала. Терен провёл пальцем по имени сестры. — У тебя кто-то есть? — спросил Локс. — Была сестра. — Была? — Есть, — поправился Терен. — Наверное. Локс кивнул так, будто понял. В Империуме “наверное” часто было самой крепкой формой надежды. За семь часов до перехода капитан Варакс получил отчёт от астропатов. Сообщение ушло. Ответа пока не было. Это тоже было нормально. Ответы часто опаздывали. Иногда на минуты, иногда на годы, иногда приходили после того, как мир, к которому они относились, уже сгорел. Империум был огромен, и потому даже его правда шла с задержкой. Варакс стоял на мостике и смотрел на звёзды через бронированный обзорный экран. Звёзды выглядели спокойно. Это было их главное коварство. — Геллер-поле? — Подготовка девяносто один процент. — Молитвенный цикл? — Начат. — Нижние палубы? — Три драки. Один случай паники. Один рекрут пытался выброситься через технический шлюз до герметизации. — Жив? — Нет, милорд. — Значит, больше не паникует. Офицеры на мостике сделали вид, что не услышали. Варакс устал. Он устал не физически. Физическую усталость можно было лечить стимуляторами, молитвой и угрозой расстрела. Он устал от нормальности. От того, что всё это считалось нормальным. Корабль, набитый детьми с ульев, шёл через ад, чтобы доставить их на войну, которой они не понимали, против врага, которого им опишут только после первой высадки. А где-то на Терре, в архивах, это будет строка: пополнение доставлено. И это действительно было нормальным. Он открыл рот, чтобы отдать приказ, но остановился. На мгновение ему показалось, что звёзды дрогнули. Не визуально. Не на экране. Не в пространстве. Скорее в смысле. Как будто кто-то очень далеко вдохнул перед тем, как сказать первое слово. — Зафиксировано что-нибудь? — спросил он. — Нет, милорд, — ответил сенсорный офицер. Варакс помолчал. — Продолжать подготовку. — Слушаюсь. За час до перехода весь корабль молился. Молились офицеры на мостике. Молились рекруты в трюмах. Молились техножрецы у двигателей. Молились астропаты, даже те, кто уже не помнил, кому. Молились сервиторы записанными голосами людей, которых давно разобрали на полезные части. Молилась броня корабля, если считать молитвой скрип металла под давлением невозможного. Доминика Вейр стояла в навигаторской башне. Ставни на её третьем глазе раскрылись. И Буря посмотрела на неё. Она была такой же, как всегда. Бесконечная. Голодная. Полная цветов, которых не должно быть, и лиц, которых лучше не узнавать. Она видела реки из криков, крепости из ненависти, сады из гнили, птиц с человеческими зубами, армии, идущие по внутренней стороне времени. Видела четыре огромные тени, слишком далёкие и слишком близкие, чтобы называть их именами. Всё как всегда. Доминика взяла курс. Её голос прошёл по командному каналу: — Вход через девять секунд. На нижних палубах Терен закрыл глаза и сжал письмо. Элия Сарн в астропатической капелле прижала ладонь к груди и вдруг поняла, что не хочет снова слышать голос мёртвой матери. Илар Ксант сохранил ещё одну странную микропогрешность, уже не в полях, а в собственном слуховом импланте. Капитан Варакс положил руку на рукоять церемониального меча. — Во славу Его, — сказал он. Корабль вошёл в Варп. На этот раз всё пошло почти обычно. Почти. На протяжении первых трёх минут Буря била в поле Геллера, как всегда. Корпус стонал. В трубах шептали голоса. Один рекрут на палубе тридцать семь начал смеяться и не смог остановиться, пока его не ударили прикладом. В машинном храме сгорел предохранительный блок. В астропатической капелле трое потеряли сознание. А потом — на одну секунду — все услышали тишину. Не отсутствие звука. Не пустоту. Не покой. Скорее такую глубину, в которой все звуки мира вдруг оказались расставлены по местам. Терен открыл глаза. Элия перестала дрожать. Илар замер, потому что все приборы одновременно показали норму. Доминика Вейр увидела в Буре тонкую белую линию. Она исчезла прежде, чем разум успел дать ей имя. Через секунду Варп снова взревел. Голоса вернулись. Страх вернулся. Боль вернулась. Капитан Варакс спросил: — Отклонения? Доминика смотрела в бездну. Белой линии больше не было. Но теперь она знала, что видела её. — Нет, — сказала она. Потом добавила, сама не зная почему: — Пока нет. Корабль продолжил путь через Ад. И никто на борту “Благословения Пепла” не знал, что это был последний день, когда Ад ещё мог касаться мира прежними руками.