Если бы у меня было сердце

Боль в затылке была пульсирующей и ритмичной, вторя гулу незнакомого машинного мотора. Когда я открыла глаза, перед взором поплыли серые бетонные полосы и старая ржавая вывеска знаменующая, что мы покидаем город, а бесконечное шоссе Далласа, уходит далеко за горизонт. Правое плечо неприятно сдавливал ремень безопасности. Через лобовое стекло слепило заходящее солнце, заставляя сощуриться. Салон машины был бледным, потрепанным и не известным. Это был старенький внедорожник, ненамного новее моего «Кадиллака». — О, глядите-ка, спящая красавица соизволила вернуться в мир живых, — раздался резкий голос, сопровождаемый облаком едкого табачного дыма. Мужчина сидел вполоборота ко мне, расслабленно держа руль одной рукой, а другой поднося к губам тлевшую сигарету. На его лице играла саркастичная, почти злая ухмылка. — А я уж грешным делом подумал, что переборщил с калибровкой и отправил тебя прямиком к праотцам, — хмыкнул он, стряхивая пепел прямо в салоне. — И часто ты катаешься с трупами на пассажирском сидении? — мой голос прозвучал как шелест сухой листвы. Горло нещадно саднило. — Бывало пару раз, — буднично пожал плечами он, делая новую затяжку. — Это был ебейший уикенд! — Где моя машина? — я поерзала на сидении, устраиваясь удобнее, понимая, что позвоночник болезненно звенит от долгих часов пребывания в неудобной позе. — Твой сутенермобиль? — он коротко рассмеялся, обнажив неожиданно белоснежные зубы в полной комплектации. — Сдох пару миль назад. Дымил так, будто решил изобразить старый паровоз. Пришлось «одолжить» эту ласточку, чтобы мы не торчали посреди техасской жары как два дилдо в монастыре. Я попыталась сосредоточиться, но взгляд постоянно цеплялся за его странное поведение. Каждые несколько секунд мой похититель бросал тревожный, почти затравленный взгляд в зеркало заднего вида. Он смотрел туда так пристально, словно ожидал увидеть на заднем сиденье притаившегося убийцу. Я осторожно повернула голову, преодолевая тошноту, но сзади было пусто — лишь брошенная пустая пачка от сигарет и старый плед. Там абсолютно никого не было, но он продолжал коситься назад с таким выражением лица, будто за его спиной сидел сам дьявол. — Премного благодарна за заботу, — выдавила я, отмечая, что мой «Кадиллак» действительно ошеломительно был похож на «сутенермобиль», но он был моим единственным транспортом и временным пристанищем. — А теперь, может, просветишь, какой именно благодетель решил похитить меня средь бела дня? У тебя есть имя, или мне называть тебя просто «мистер Ебанный Пиздец»? Он резко затормозил, и меня едва не бросило на переднюю панель — спас ремень безопасности. Мужчина повернул голову, и в его глазах промелькнуло искреннее, почти болезненное удивление. Я застонала и запустила пальцами в рваные волосы. На болевшей части головы не было никаких ран, но волосы оказались слипшимися от крови у корней, будто совсем недавно там была зияющая дыра. — Серьезно? — он затянулся так глубоко, что кончик сигареты вспыхнул ярко-алым. — Ты притащилась по побитым гравием дорогам в хуивы ебеня, нашла мою лачугу, а теперь делаешь вид, что не имеешь ни малейшего представления, кто я такой? — Поверь, это очень длинная, запутанная и до чертиков странная история, в которой я сама еще не до конца разобралась, — я прикрыла глаза, чувствуя, как виски сдавливает железным обручем. — О, я понимаю тебя гораздо лучше, чем ты думаешь, Маргарет, — его голос стал тише, приобретя опасную вкрадчивость. Я вздрогнула от того, что он знает мое имя. Видя мою реакцию, он усмехнулся. — Я не привык доверять случайным гостям, так что пока ты пускала слюни на пассажирском сиденье, я изучил содержимое твоей сумочки. Маргарет Кристал Свон, родилась 26 июля 1988 года. Форкс, штат Вашингтон. Далековато от дома, тебе не кажется? Он снова нажал на газ, и машина, с надорванным кашлем, рванула вперед. Я прислонилась лбом к прохладному стеклу, невольно рассматривая своего похитителя. От него исчерпывающе несло бензином, спиртным, старым никотином и едким, едва уловимым запахом пороха. Когда он кривил губы в очередной усмешке или гримасничал, поглядывая назад, в уголках его карих глаз прорезались глубокие гусиные лапки морщин. В его облике была какая-то надломленная сила. Он вел машину с пугающей уверенностью и небрежностью, на запредельной скорости, при этом почти не глядя на раскаленный асфальт перед собой. Его взгляд по-прежнему был прикован к пустому заднему сиденью. — Алан, — коротко бросил он, словно выплюнул пулю. — Зови меня Аланом. Пейзаж за окном сливался в желто-коричневое марево. Мы неслись в никуда, и тишина в салоне нарушалась лишь щелканьем зажигалки и его безумными взглядами в зеркало заднего вида. — В Луизиане сейчас такое гостеприимство? — я выдавила из себя слабую усмешку, преодолевая тошноту от бешеной скорости. — Алан, ты обычно каждую гостью катаешь по этой раскаленной сковородке, или мне полагается бонусный уровень за то, что я из Вашингтона? Куда мы несемся? Или план заключается в том, чтобы просто сжечь бак бензина и эффектно расплавиться посреди прерии? Алан даже не повернул головы в мою сторону. Его пальцы, желтые от табака, и измучанные тату машинкой, судорожно сжали руль, а взгляд в очередной раз метнулся к зеркалу заднего вида, задерживаясь на пустом пространстве позади нас. — У тебя язык длиннее, чем дорога до Эль-Пасо, — огрызнулся он, и в его голосе прорезалось неприкрытое раздражение. — А сама-то… Долго еще собираешься таскать за собой этого несчастного паренька? Я замерла, и в этот момент железный обруч на моих висках сжался так сильно, что в глазах потемнело. — Что ты, черт возьми, несешь? В машине только мы двое, если ты, конечно, не перебрал со своим виски-дизелем. Алан издал короткий, сухой смешок, больше похожий на кашель курильщика. Он резко крутанул руль, объезжая выбоину, и снова скосился назад, щурясь от яркого солнца. Из хрипящих колонок раздалось тихое урчание «Sweet Dreams».

Some of them want to use you

Some of them want to get used by you

Some of them want to abuse you

— Не придуривайся. Твой приятель выглядит паршиво даже для мертвеца. Пиздецки бледный — хотя, казалось бы, куда уж больше. Волосы каштановые, взъерошенные, будто он только что вылез из драки с газонокосилкой. А белая футболка… Ну, она когда-то была белой, пока ее не залили литром крови из разорванного горла. Кривая ухмылка моментально слезла с лица. Холод, настоящий северный холод из Форкса, прошил меня насквозь, вопреки южному зною. Дыхание замерло в груди. — У него еще такой взгляд, — продолжал Алан с издевательской вкрадчивостью, — преданный и жалкий, как у побитого щенка. Пялится на тебя так, будто надеется, что ты сейчас достанешь иголку с ниткой и зашьешь ему шею. Горло сдавило спазмом, я и снова обернулась назад, но никого так и не обнаружила. Сэмюэл Купер давно не беспокоил меня своими появлениями. Он казался мне пережитком ужасного прошлого, когда мой мозг плавился в черепной коробке подбрасывая галлюцинации. Я смогла убедить себя, что его образ лишь больная фантазия моего разлагающегося сознания. Но если Алан видит его — я тотально ошибалась. Перед глазами вспыхнуло доброе лицо Сэма, того самого парня, несчастного одноклассника, несостоявшегося друга, который просто хотел окунуться в веселое приключение, но Виктория варварски оборвала его жизнь, используя как наживку для меня. — Вижу, узнала, — Алан прищурился, и в уголках его глаз снова обозначились глубокие морщины. — Так что, принцесса, это твое хобби: собирать коллекцию трупов по штатам, или парень просто заблудился по дороге в рай? Или, по-твоему, в салоне слишком много места, ты решила еще и привидение подсадить? Но решительный напев женского вокала в колонках напомнил мне, что:

Sweet dreams are made of this

Who am I to disagree?

I travel the world and the seven seas

Everybody's looking for something

— Ты видишь его, потому что ты такой же чокнутый, как и я, — прошипела я, чувствуя, как внутри закипает смятение, смешанное с отчаянием. — И, если он тебе мешает, можешь высадить его на следующей заправке. Обещаю, он не обидится. — С удовольствием, — Алан снова нажал на газ, и мимо нас пронеслась ржавая заброшенная бензоколонка, утопающая в мареве. — Но боюсь, этот пацан вцепился в тебя крепче, чем клещ в собаку. Так что терпи, принцесса. В этой машине грешников больше, чем во всем Хьюстоне. Молча мы проехали не долго. Я постоянно всматривалась в зеркало заднего вида, даже пару раз оборачивалась назад, но сидение было пустым. Сэмюэль моя галлюцинация — он должен являться мне, а не чужому мужику. — Как ты вообще его видишь? — я обречено взмахнула руками, немного психуя из-за этого. — Я думала, это только плод моего больного воображения. Моя личная галлюцинация, означающая, что я окончательно сошла с ума. Алан даже не повернул головы, его руки в мелких татуировках уверенно сжимали руль, ведя машину сквозь бесконечную пыль Техаса. — Ты сама уже ответила на свой вопрос, — бросил он, и в его голосе прозвучала холодная усмешка. — Я такой же, как ты. Или ты всерьез полагала, что встретишь в этой жопе вселенной нормального человека? Я промолчала, наблюдая за тем, как мимо проносятся рыжие скалы. Мокрые туманы Вашингтона казались недостижимой мечтой, пока этот алкаш за рулем препарировал мою жизнь своими комментариями. — Глядя на тебя, можно подумать, что ты только вчера переродилась в Охотника, — продолжил он, насмешливо щурясь. — Столько паники из-за одного дохлого подростка. — Не вчера, — огрызнулась я, потирая ноющий висок, на который пришелся удар бутылкой. — Неделю назад. Алан вдруг резко повернулся ко мне, и в его глазах читалось искреннее, почти первобытное изумление пещерного человека, впервые увидевшего огонь. Его руки тоже свернули, из-за чего машина выехала на встречную полосу. Нам злостно сигналили, и махали руками водители, разъезжаясь в разные стороны. Спустя слишком долгое мгновение он вернул нас на нашу полосу движения. — Неделю? — повторил он, словно я только что призналась в убийстве президента. — Ты стала Охотником всего неделю назад? Ну, это многое объясняет. Твою фантастическую, глобальную тупость, например. — Очень мило, — пробормотала я. — Может, перейдем сразу к делу? — Как ты сдохла? — спросил он в лоб, снова прибавляя газу. — Обычно такие, как ты, доживают до старости. Ну, или хотя бы до агонии. — Агония была близка, но меня убила лучшая подруга, — я постаралась, чтобы голос звучал ровно, но картинка того вечера, когда Эрика выстрелила в меня из отцовского ружья до сих пор стояла перед глазами яркой вспышкой. Алан коротко и сухо хохотнул, постукивая пальцами по рулю. — Значит, убили? Подруга, говоришь? — он снова перешел на свой ядовитый тон, выбросив окурок в окно. — Считай, тебе крупно повезло, принцесса. Тебя убил кто-то, кого ты знала, еще и в самом расцвете сил. По крайней мере, ты не мучилась долго, захлебываясь собственным страхом перед неизлечимой болезнью. А теперь сиди тихо и надейся, что твой немой дружок не заляпает мне обивку своей эктоплазмой. За окном бесконечной лентой разворачивался Техас — суровый, выжженный солнцем край, где рыжая пыль кажется единственным живым существом. Колючие кусты мескита и редкие, искривленные юки проносились мимо, будто застывшие в немом крике скелеты. Горизонт дрожал от марева, сливая воедино грязно-желтую землю и ослепительно-голубое небо, в котором медленно кружили стервятники, высматривая очередную жертву дорожного движения. Я уставилась на заднее сиденье. Там было пусто. Только старая кожа обивки, потрескавшаяся от времени, и абсолютное, звенящее ничто. — Почему я его не вижу? — мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы. Я и сама не ожидала, насколько неуютно станет без этого молчаливого призрака. Сэм был моей единственной константой в этом безумном новом мире, своеобразным немым напоминанием, что я абсолютно безумная сучка. Трудно признавать, что без него в моей жизни стало слишком просторно и как-то… скучно. Хотя признаться в этом вслух было бы верхом унижения. Алан скривил губы в подобии усмешки, не отрывая взгляда от дороги. — О, посмотрите-ка на нее. Пигалица потеряла своего ручного покойника и заскучала, — в его голосе сочился чистый яд. — Ты ушла в глухое отрицание, принцесса. Твой мозг пытается защитить остатки твоей хрупкой возрожденной психики, блокируя то, что не вписывается в уютную картину мира. Ты его не видишь, потому что подсознательно хочешь наебать себя, что ты здесь нормальная — хотя это далеко и давно не так. Он перехватил руль одной рукой, а другой достал из кармана куртки потертую серебряную фляжку. Отвинтил крышку и сделал внушительный глоток, даже не поморщившись. Судя по запаху, который тут же наполнил салон, внутри был точно не ромашковый чай. Следом в ход пошла новая сигарета — он ловко прикурил ее от дешевой пластиковой зажигалки, глубоко затянулся и выдохнул облако сизого дыма прямо в лобовое стекло. Великолепно. Мое отражение, как сказала Мария, — это пьющий на ходу курильщик с манерами портового грузчика, который щедро раздает советы по психоанализу. Настоящий пример для подражания. Если он решит еще и лекцию о вреде самокопания прочитать, я, пожалуй, сама выпрыгну из машины прямо на кактусы. Это определенно будет менее болезненно, чем его общество. Я смотрела, как дым медленно обволакивает салон, и чувствовала, как внутри начинает образовываться в легких раковая опухоль. Его показное спокойствие и эта фляжка в руке бесили меня до зуда в кулаках. — Ладно, философ с большой дороги, допустим, я тебя услышала, — процедила я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально сухо. — Но я все еще не услышала главного. Куда мы, черт возьми, едем? Алан медленно повернул голову, выпустив очередную струю дыма мне прямо в лицо. В его глазах блеснул недобрый, почти лихорадочный огонек. — Видишь ли, принцесса, недавно меня посетила парочка гандонов, — он выплюнул это слово так, будто оно имело физический вкус гнили. — Видимо, они решили, что я слишком стар и миролюбив, чтобы защищать свою территорию. Настало время преподать им урок хорошего тона и вежливых манер. — Он резко крутанул руль, и машину качнуло. — Мы держим путь в Сан-Франциско. Эти выродки свили себе там уютное гнездышко, думают, что надежно спрятались в тумане. Но они ошиблись. С твоей помощью, я разнесу этот их притон к ебаной матери. Он замолчал на мгновение, скользнув взглядом по моей шее, где под одеждой скрывался тяжелый холод золота. — Посмотрим, на что ты способна. Пришло время проверить твои навыки охотника на деле. Ты ведь не просто так нацепила на себя эту монетку, верно? Раз надела — соответствуй. Либо ты научишься убивать, либо эта побрякушка просто укажет им, что нужно перерезать тебе глотку и насрать в шею. Именно в этот момент я осознала, насколько сильно вляпалась в неприятности. За окном тянулась бесконечная, выцветшая до белизны пустошь, где границы между Техасом и Чиуауа стирались в дрожащем мареве дорожной пыли. Это был край географии, забытый богом и людьми: выжженная земля, на которой ничего не росло, кроме редких колючек и ржавых остовов брошенных пикапов. Пейзаж казался зацикленной пленкой: те же трещины на асфальте, те же скелеты кактусов, та же давящая тишина, которую не мог пробить даже рев мотора. Я прижалась лбом к прохладному стеклу, чувствуя, как безнадега этого места просачивается под кожу. Здесь время замирало, превращаясь в вязкую смолу. Вдоль обочины иногда проплывали скелеты заправочных станций с выбитыми окнами и надписями, которые уже невозможно было разобрать. Казалось, если мы сейчас свернем с шоссе, то просто растворимся в этом рыжем мареве, и никто никогда не вспомнит, что мы вообще существовали. Алан же, вопреки всей этой депрессивной монументальности, вел себя так, будто мы ехали на увеселительную экскурсию. Он страдал откровенной херней: то бросал руль и пытался поймать ритм какой-то дурацкой мелодии, выстукивая его пальцами по приборной панели, то принимался ковыряться в бардачке, выуживая оттуда обрывки старых чеков и внимательно их изучая, словно в них был зашифрован смысл жизни. Его совершенно не заботила ни близость врагов, ни то, что мы находимся посреди огромного ничего. Он мог внезапно начать насвистывать что-то раздражающе бодрое или принимался рассматривать свои татуировки на руках, едва поглядывая на дорогу. Эта его небрежность в сочетании с мертвой тишиной за окном пугала меня больше, чем его угрозы. Мы неслись в туман Сан-Франциско через кладбище надежд, и единственным звуком в этом мире был его идиотский свист и шуршание шин по умирающему асфальту.

***

В мелькающих пейзажах за окном проносились воспоминания далекой беззаботной юности, которая теперь казалась не моей, а чьей-то украденной жизнью. Аризона. Мой штат. Земля, выжженная солнцем, где каждый кактус и каждый поворот дороги помнили меня другой — той, чье имя произносили с восхищением, а не с опаской. Я закрыла глаза, и на сетчатке вспыхнули яркие огни школьного стадиона. Запах свежескошенной травы футбольного поля, лака для волос и дешевого парфюма. Я видела себя на вершине пирамиды, в короткой юбке цветов школы, с идеальной улыбкой, которая, казалось, могла осветить весь Финикс. Королева школы, капитан команды поддержки, та самая богиня Маргарет, за которой мальчишки ходили хвостом, а девчонки старались подражать каждому изгибу моих бровей. Тогда мир казался огромным шведским столом, где мне полагались лучшие куски просто по праву рождения. Первая красавица, звезда любой вечеринки — я была живым воплощением американской мечты, пока эта мечта не превратилась в пепел. Открыв глаза, я снова наткнулась на равнодушный профиль Алана. Контраст между тем золотым прошлым и этим ржавым настоящим был невыносим. За окном проплыл облезлый рекламный щит, на котором когда-то, возможно, была реклама колы или нового седана, а теперь зияла пустота. Именно здесь я сформировалась, здесь я научилась манипулировать, сиять и побеждать. И именно здесь, среди этих песков, моя прежняя личность была похоронена заживо перед той долгой ссылкой в туманный Форкс, которая стала началом конца. — Красиво тут, правда? — внезапно подал голос Алан, не переставая маниакально барабанить по панели, в такт местному радио. — Напоминает декорации к фильму о конце света. Я ничего не ответила. Ему не понять, что для него — всего лишь декорации, для меня — кладбище моей души. Мы ехали по дорогам моей славы, но теперь я была лишь тенью в машине психопата, мчащейся навстречу неизвестности. Старая Маргарет Свон осталась там, в школьных коридорах и на задних сиденьях кабриолетов под звездным небом Аризоны. Нынешняя Маргарет просто смотрела вперед, стараясь не задохнуться от пыли собственных воспоминаний. — Каково это? — мой голос прозвучал суше, чем песок за окном. — Каково это — быть охотником на самом деле? Не так, как в сказках, что рассказывают друг другу монстры, а… взаправду? Алан коротко хохотнул, и этот звук напомнил мне хруст сухих костей. Он на мгновение оторвал руку от панели, чтобы поправить зеркало заднего вида, косо поймав мой взгляд. В его глазах не было ни азарта, ни тяжелого груза ответственности. Только абсолютная, кристальная пустота. — Это весело, — небрежно бросил он, словно речь шла о походе в кино. — Знаешь, это чертовски охуительное чувство — убивать любого, кого ты, блять, захочешь. Без этих сопливых терзаний о «высшем благе» или «балансе природы». Видишь цель — нажимаешь на курок. Или перерезаешь глотку. Мир — это тир, принцесса, а у нас с тобой лучшие места. Я замерла, вжимаясь в холодную кожу сиденья. Внутри все заледенело. И почему-то я невольно подумала о Калленах. Карлайл со своим бесконечным терпением и невыносимой добротой, доброжелательность и искренняя потребность Эсми помочь, невинная неугомонность Элис. Все это были слои, скрывавшие горькую правду. Они смотрели на меня с жалостью. Они твердили мне в своем туманном, пропахшем мокрым деревом Форксе, что я — последний реликт. Ошибка системы. Карлайл с тихой грустью в голосе убеждал меня, что таких, как я, больше не существует, что мой род стерт с лица земли десятилетия назад. А Джаспер… нахер Джаспера. И я верила. Я чувствовала себя экспонатом в музее вымерших видов. А теперь рядом со мной сидел этот человек. Психопат, чья мораль была изъедена ржавчиной сильнее, чем этот старый грузовик. Но он был таким же, как и я. Моя кровь бежала по жилам в том же ритме, что и его. — Мне говорили, что я одна, — прошептала я, почти не надеясь на ответ. — Ага, эти кровососущие хуеблюды любят возомнить себя знатоками истории, — Алан смачно выругался, объезжая глубокую выбоину. — Слушай сюда, малышка, наш род истребляли веками. Вся эта сверхъестественная блядина: клыкастые, мохнатые, чешуйчатые, газообразные… неважно — они приложили все силы, чтобы мы сдохли. Им не нужны конкуренты, которые видят их насквозь. Мы — ебучая аномалия, принцесса. Уникальные, на зло всем, живучие ублюдки. Он резко выкрутил руль, и машина взвизгнула шинами на повороте. — Именно поэтому наше существование — это тайна, которую нужно жрать вместе с землей. А те придурки в Сан-Франциско, к которым мы едем… — его лицо исказилось в хищном оскале. — Они начали слишком много вонять. Поднимают шум, привлекают внимание. Они мешают нам оставаться тенями. А значит, я вырву им хребты, обоссу, и пойду дальше. И ты мне в этом поможешь. Я смотрела на его руки, уверенно сжимающие руль, и понимала: в Аризоне я похоронила Королеву школы, в Форксе умерла Пэгги, но здесь, в этой машине, рождалось нечто куда более опасное. Моя тень нашла свою палитру, и она была цвета запекшейся крови. Проехали мы в тишине не долго, потому что сомнения терзали меня слишком сильно. — Чего мне теперь бояться сильнее всего? — мой голос прозвучал на удивление твердо, перекрывая дребезжание приборной панели. — Что за твари засели в Сан-Франциско? Вампиры? Оборони? Ведьмы? Алан усмехнулся, но в этой усмешке не было и тени веселья. Он ненадолго убрал одну руку с руля и потянулся за помятой пачкой сигарет, спрятанной в нагрудном кармане его ветровки. — Клыкастые предсказуемы, принцесса. Они хотят твоей крови, они хотят власти, они действуют по инстинктам, старым как мир. С ними все просто: либо ты сносишь им башку и сжигаешь, либо они кусают тебя и сдыхаю от отравления. — Он чиркнул зажигалкой, и тусклый огонек на мгновение высветил глубокие морщины у его глаз. — Оборотней грохнуть еще проще: просто убей его до того, как он обратится. Магия ведьм после перерождения на нас не работает. Бойся тех, ради кого мы пачкаем руки, — произнес он, выпуская густую струю дыма в приоткрытое окно. — Бойся простых смертных. Людей, которых судьба — или какая-то злая шутка — навязала нам защищать. Я нахмурилась, глядя на проносящиеся мимо силуэты дорожных знаков. Мысль казалась абсурдной. — Людей? — Мы их щит, Маргарет. Но щит всегда принимает удары первым, и иногда рука, которая его держит, решает, что он стал слишком тяжелым или что за его обломки можно выручить пару звонких монет. Смертные не видят того, что видим мы. Для них мир — это уютная серая коробка. А когда мы врываемся туда со своей правдой, они пугаются. А напуганный человек — это самая опасная мразь на планете. Алан бросил на меня короткий, колючий взгляд. — Запомни: преданность не входит в человеческую природу, когда на кону стоит их шкура или тугой кошелек. Они продадут тебя не дрогнув, если кто-то предложит цену повыше или пообещает, что монстры под кроватью исчезнут, если они укажут на тебя пальцем. Мы для них — такие же чудовища, просто временно полезные. Так что не жди благодарности. Жди ножа в спину от того, чей дом ты вчера спасла от пожара. В салоне повисла отчаянная тишина. Мне хотелось возразить его цинизму, но я прекрасно понимала на что способны люди. Если Чарли или Белле будет угрожать опасность, я не задумываясь пущу в расход парочку прохожих. Замучает ли меня совесть потом? Смогу ли я спокойно спать по ночам? Конечно же, нет. Но это будет потом, когда моя семья будет в безопасности. Я потянулась достать из кармана куртки телефон, и мой взгляд невольно задержался на дрожащих пальцах Алана, когда он доставал железную флягу. В тусклом свете заходящего солнца отчетливо стало заметно то, чего я не замечала за его пафосными речами. Его мудрость была горькой, как пережаренный кофе на заправке, но у этой горечи был конкретный химический привкус. Под его глазами залегли не просто тени усталости, а серая пустота, характерная для тех, кто слишком долго обманывает собственный мозг. Алан не курил одну сигарету за другой — он судорожно вдыхал дым, словно пытаясь удержать ускользающую реальность, а расширенные зрачки, которые я приняла за ярость, на деле не реагировали на яркий свет калифорнийского полдня. От него несло не только старым табаком, но и тем специфическим, приторно-кислым запахом пота, который бывает после долгого запоя. Весь его философский фатализм теперь казался не только прозрением, но и удобной ширмой. Легко видеть зло в каждом встречном, когда твой собственный мир распадается на части от очередной дозы адреналина или его отсутствия. Я вдруг поняла: Алан не просто тащит через этот ад. Он сам был частью этого тлена. Он знал, как выглядит зло, потому что каждое утро встречал его в отражении зеркала, пытаясь унять дрожь в коленях перед первой за день стопкой.

***

Воздух Калифорнии за пределами кондиционированного салона старого «Шевроле» ощущался как банный пар, пропитанный запахом разогретого асфальта и горелой резины. Здесь, на окраине пустыни Мохаве, солнце не просто светило — оно карало, превращая бесконечный горизонт в дрожащее марево. Я чувствовала, как капля пота медленно катится между лопаток, но озноб от слов Алана все равно продирал до костей. Придорожная закусочная «Райский уголок», где мы остановились, выглядела как памятник несбывшимся мечтам: выцветшая вывеска лениво качалась на ржавых цепях, а краска на стенах облупилась, обнажая серый налет времени. Внутри пахло старым фритюром и дешевым освежителем с ароматом «горной свежести», который безуспешно пытался скрыть запах запустения. Представители «Мишлен» рядом с данным заведением даже срать не осмелились бы присесть. Я посмотрела на свои ладони, они мелко дрожали. Пластиковый стаканчик с пережаренным, горьким кофе стал единственным якорем в реальности, которая с каждым словом пропитого мужлана трескалась по швам. До этого момента мир делился на черное и белое: люди и монстры. Теперь же между ними пролегла липкая, предательская серая зона. Я чувствовала себя рыбой, выброшенной на берег: рот беззвучно открывался, пытаясь поймать хоть каплю понимания, но в горле стоял ком. Мы стояли у машины, наслаждаясь разгоряченным сквозняком и пустынной пылью. Алан выглядел не просто уставшим, он казался древним. Под его глазами залегли тени цвета грозового неба, а морщины на лбу стали глубже, словно их прорезали ножом. Он опустил свои тяжелые плечи, как человек, который слишком долго не спал и слишком много видел. Его движения были механическими, выверенными годами паранойи. Он отвинтил крышку своей фляжки, и до меня снова донесся резкий, бьющий в нос запах самопального самогона. Сделав глоток, он поморщился, но взгляд его оставался пугающе трезвым. — Ты думаешь, это случается где-то там, в темных переулках? — продолжал хрипло разглагольствовать он, заметив мою растерянность. — Нет, принцесса. Это случается здесь. В ярком свете калифорнийского солнца, под аккомпанемент кантри из динамиков. Зло не всегда рычит. Иногда оно мило улыбается тебе за соседним столиком и спрашивает, не передать ли соль. Он потер лицо ладонями, и звук его щетины о кожу прозвучал в предрассветной тишине особенно резко. Алан снова взглянул на меня с хитрым, усталым прищуром. — Почему ты не убегаешь, принцесса? — в его тоне зазвучали рычащие нотки, обнажающие шотландский акцент. — Любой нормальный человек уже бы скулил отпустить его, позволить ему уйти или просто умолял бы оставить в покое. Но ты, — он указал на меня указательным пальцем, в остальных была зажата фляжка, — уставилась на меня, как ниггер на сраную Статую Свободы. Я сделала глоток — кофейный «деготь» обжег язык, но не принес облегчения. — Я слишком долго убегала от того, кто я на самом деле, — медленно произнесла я, взвешивая каждое слово. — И мне нужны ответы. — Я ебнул тебя бутылкой по голове и похитил. — Мне мило улыбались, заботились, оберегали, как яйцо Фаберже, и одновременно лгали прямо в лицо. Ты же — алкаш, мудак и явно серийный убийца, но на все мои вопросы отвечаешь правдиво. — Я могу затолкать тебя на заднее сидение машины и жестко изнасиловать, — небрежно сказал он, снова поднося фляжку к потресканным губам. — У меня не было секса больше года, поэтому вопрос кто и кого жестко изнасилует остается открытым, — спокойно парировала я, заставляя Алана поперхнуться и жестко закашляться, разбрызгивая самогон. — Ты…пизданутая, — выдохнул он сдавленно хрюкая. — Хорошо, что мы это сразу выяснили.

***

Глубокая калифорнийская ночь обрушилась на нас удушливым бархатом. Здесь, на самой окраине Сан-Франциско, воздух был пропитан солью и тяжелым ароматом влажной земли. Если на мгновение задержать дыхание и унять колотящееся в горле сердце, можно было расслышать мерный, рокочущий гул океана — равнодушный шум бездны, которой плевать на наши страхи. Машина Алана со стоном замерла у двухэтажного дома. Стиль модерн, безупречно выстриженная лужайка, от которой веяло неестественным спокойствием. Но окна… окна пугали. Сквозь занавески пробивался мягкий, дрожащий свет. Казалось, внутри не электричество, а сотни, тысячи зажженных свечей, чей огонь танцует в такт чьему-то безумному пульсу. — Приехали, — прорычал Алан. Его шотландский акцент сейчас вырвался наружу, грубый и ломаный, как необработанный гранит. Он вцепился в руль так, что побелели костяшки, и уставился на дом. В его взгляде я увидела жуткий коктейль: первобытное бешенство, от которого хочется забиться под сиденье, и какой-то пугающий, детский восторг. — Приехали, — тихо сказала я. — Но куда? В этот момент он не был мудрецом. И даже не был тем жалким алкашом, которого я видела у его разваленного дома. Сейчас он был одержимым. В его глазах отражалось золотистое мерцание окон, и этот азартный блеск был ярче любого уличного фонаря. Он тяжело дышал, и я чувствовала, как от него исходит волна какого-то нездорового, электрического возбуждения. — Посмотри на этот теремок, принцесса, — прошептал он, и его голос сорвался на хрип. — Смотри на это величие. Мы в самом логове гандонов. Он выглядел как человек, который долго шел к краю пропасти и, наконец, увидел дно, усыпанное золотом. Это было чистое, концентрированное безумие. По щеке Алана пробежала судорога, но он даже не моргнул. Он был готов войти в этот «теремок», и я понимала: он не оставит мне выбора. Тишина в этом районе была такой плотной и дорогой, что казалось, будто даже сверчки здесь стрекочут по контракту. Мы стояли в окружении воплощенной калифорнийской мечты: по обе стороны улицы тянулись особняки, чьи безупречные фасады скрывались за изгородями из аккуратно подстриженного самшита. В воздухе пахло не просто океаном, а благополучием — смесью дорогого парфюма, свежескошенной травы и уверенности в завтрашнем дне. Здесь не было случайных прохожих или разбитых фонарей. Каждый сантиметр этой земли стоил целое состояние, и чистота тротуаров вызывала у меня приступ тошноты. В таком месте смерть должна выглядеть как тихий сон в шелковых простынях, а не как-то, что назревало сейчас. Алан медленно, словно во сне, вышел из машины. Дверь захлопнулась с глухим, солидным звуком, который эхом разнесся по спящей улице. Он подошел к багажнику, и я услышала скрежет ключа, а затем тяжелый, металлический лязг. Когда он вытащил массивную тряпочную сумку, та заметно оттянула его плечо. Ткань натянулась под весом холодного железа — поняла что этот звук, звук оружейных стволов, трущихся друг о друга в тесноте. Он вернулся к окну, облокотился на дверцу и заглянул внутрь. Свет от дома в стиле модерн по-прежнему дрожал в его глазах. — Знаешь, кто спит в этих мягких кроватях, принцесса? — прохрипел он, и его акцент стал еще тяжелее, еще яростнее. — Это «Брут». Древний орден крыс, которые научились носить смокинги. Он кивнул в сторону залитых свечами окон, и его лицо исказила гримаса отвращения. — Они не вампиры. Нет, это было бы слишком просто. Это люди. Самые обычные, респектабельные люди с идеальными зубами и чистыми налогами. Они — предатели по крови. — Алан перехватил поудобнее ремень тяжелой сумки. — Именно «Брут» ставит метки на спинах охотников. Они продают нас как скот, сдают наши маршруты и имена тем, кто блестит на солнце, как ебучий трансвестит. Они наводят мишени на тех, кто защищает этот мир, и меняют наши жизни на еще один такой особняк. Он сплюнул на безупречный асфальт и поправил ветровку, скрывая безумие в глазах за решимостью карателя. — Сегодня ночью курс их акций резко упадет. Мы пришли забирать долги. Ноги коснулись асфальта, и я почувствовала, насколько он холодный и твердый, в отличие от того вязкого ужаса, что разливался у меня внутри. Я вышла из машины, стараясь не хлопать дверью. В этом безупречном районе каждый звук казался преступлением, но то, что собирался сделать Алан, было куда страшнее. Я смотрела на его сутулую спину, на эту тяжелую сумку, в которой глухо перекатывался свинец. В голове набатом бился один и тот же вопрос: что я здесь делаю? Неужели я действительно собираюсь позволить этому случиться? Алан был пьян, от него разило спиртным и застарелой яростью, той самой, что выжигает в человеке всё человеческое, оставляя только инстинкт убийцы. Он выглядел как безумец, одержимый манией преследования, и все, что у меня было в доказательство его слов — это легенда о каком-то «Бруте», рассказанная человеком, который едва держался на ногах. Я вспомнила Викторию. Мои пальцы невольно сжались. Тогда все было иначе. У меня не было выбора: либо она, либо я. Я видела, тело Сэмюэля, я видела кровь своего друга на ее губах. Это была самооборона, акт мести и справедливости одновременно. Виктория была монстром. Но люди в этом доме? Алан говорил о предательстве, о продаже жизней охотников, но для меня они оставались лишь тенями за дорогими шторами. Что, если он ошибается? Что, если его изъеденный алкоголем и безумием мозг просто ищет виноватых там, где их нет? — Алан, стой, — мой голос прозвучал жалко и тонко в этой оглушительной тишине богатого пригорода. Я сделала шаг к нему, чувствуя, как внутри все сжимается от сомнений. Если я пойду за ним, назад пути не будет. Я превращусь из жертвы, защищавшей свою жизнь, в палача, верящего на слово первому встречному безумцу. Но если я его не остановлю, и он окажется не прав — на моих руках будет кровь обычных людей, чья вина лишь в том, что они слишком красиво живут. Стоит ли жизнь незнакомцев того, чтобы просто проверить теорию одного спившегося охотника? Алан медленно обернулся, и на его лице промелькнула тень горькой усмешки, но удивительно понимающей. Он не выглядел удивленным моим замешательством. Напротив, в его мутном взгляде на мгновение прояснилось нечто похожее на одобрение. — Знаешь, принцесса, — прохрипел он, удобнее перехватывая ремень полуавтоматической винтовки, которую только что вскинул на плечо, — твоя душа не так безнадежно потеряна, как ты сама себе вбила в голову. В тебе еще барахтается совесть. Это… забавно. Я замерла, не зная, как реагировать на этот внезапный проблеск человечности в существе, который всего секунду назад казался воплощенным хаосом. Но мягкость исчезла так же быстро, как и появилась. Его движения стали четкими, почти механическими. Я с ужасом наблюдала, как он достает из сумки две гранаты и уверенно сжимает их в ладонях. Металл зловеще блеснул в свете уличных фонарей. Я хотела что-то возразить, схватить его за рукав куртки, потребовать еще доказательств, но он пресек любую попытку заговорить одним жестким взглядом. — Остальное — не твоя забота, — отрезал он, кивнув в сторону автомобиля. — Стой здесь, карауль машину и старайся не дышать слишком громко. Папочка сам все разрулит. Он развернулся и зашагал к массивным воротам особняка, даже не оглядываясь. Его походка была тяжелой, но решительной, словно он шел не на возможную смерть, а выполнять рутинную работу по дому. Я осталась стоять у открытой двери, оглушенная его цинизмом. В этом «папочка все разрулит» было слишком много издевки и в то же время пугающей уверенности, что я почувствовала себя маленьким ребенком, случайно оказавшимся на поле боя. Вопрос морали никуда не делся, но теперь к нему примешался липкий страх: что, если он действительно «разрулит» все так, что мир вокруг нас просто перестанет существовать?