Если бы у меня было сердце

Обычно мягкий и ласковый калифорнийский воздух, сейчас казался мне расплавленным железом, обжигающим легкие с каждым судорожным вдохом. Я бежала куда глаза глядят. Бежала так, как никогда в жизни не бегала, даже в самых страшных кошмарах. Мои легкие горели, словно два раскаленных угля, а сердце… О, мое бедное закаленное сердце! Оно стучало набатом в ушах, грозясь пробить грудную клетку, вырваться наружу и упасть на асфальт, пульсирующим, окровавленным куском мяса. Перед глазами все еще стояли багровые реки. Лицо, волосы, руки — все было в брызгах чужой крови. Она была теплой, когда попала на меня, но теперь, под легким, предрассветным ветерком, она постепенно подсыхала, стягивая кожу, словно невидимая маска. Я чувствовала ее запах — металлический, терпкий, запах неумолимости судьбы и решимости карающего меча, который, как ни странно, не вызывал у меня отвращения. Скорее, он был… опьяняющим. Вдали, сквозь шум собственного дыхания и стук сердца, я слышала полицейскую сирену. Ее вой, сначала едва различимый, постепенно нарастал, приближаясь, словно хищник, выслеживающий свою жертву. Только вот жертвой сегодня я не была. В этот момент я уже не могла сказать кто я.

Монстр? Жертва стечения обстоятельств? Свидетель преступления или соучастник?

Границы между этими понятиями стерлись, растворились в кровавом тумане той ночи, когда мое сердце остановилось. Я бежала по узким улочкам Сан-Франциско, где еще несколько часов назад царила беззаботная ночная жизнь. Теперь же все было погружено в предрассветную тишину, нарушаемую лишь моим тяжелым дыханием и воем сирены. Тени от пальм, отбрасываемые редкими уличными фонарями, казались мне призраками, преследующими меня, осуждающими каждый мой шаг. Я споткнулась о какой-то камень, чуть не упав, но удержалась, инстинктивно выставив руки. Боль пронзила большой палец на ноге, но я не обратила на нее внимания. Сегодня боль была лишь фоном, незначительной деталью в этой грандиозной картине хаоса, крови и выживания. На мгновение я остановилась, чтобы отдышаться. Мои легкие жадно хватали воздух, а тело дрожало от напряжения. Я оперлась руками о стену какого-то дома, чувствуя, как холодный бетон проникает сквозь тонкую ткань моей одежды. Голова кружилась, перед глазами плыли черные пятна. И тут меня накрыло, будто покрывало, неожиданное, неуместное в данной ситуации чувство. Я звонко рассмеялась. Громко, истерично, до боли в животе. Смех вырвался из меня, словно давно запертый зверь, освободившийся из клетки. Он был диким, безудержным, полным отчаяния, сбивающих с толку свободы и ликования. Я смеялась над всей этой ситуацией. Над тем, как нелепо и абсурдно все это было. У меня могло бы быть нормальное, многообещающее будущее и веселые приключение. Черт возьми, меня зачислили в Стэнфорд! Новая волна смеха вырвалась из груди. Я прислонилась спиной к шершавой стене какого-то домика. У меня в будущем мог бы быть такой шикарный домик, окна которого бы выходили на залив Сан-Франциско. У меня был бы муж, несколько собак, жирный кот и даже, возможно, избалованный бесящий ребенок. Но все эти Калифорнийские мечты похерил тот факт, что меня убила моя же бывшая лучшая подруга. Сейчас я смеялась над собой, потому что всего неделю назад мое бренное тело разлагалось под тремя футами сырой земли Форкса, а сегодня я становлюсь соучастницей массового убийства и убегаю от копов в солнечной Калифорнии. Но в этом смехе было нечто большее, чем просто истерика. В нем было освобождение. Впервые за очень долгое время я почувствовала себя по-настоящему живой. Не просто существующей, не просто плывущей по течению, а живой. Каждая клеточка моего тела вибрировала, каждый нерв был натянут до предела. Я чувствовала вкус крови на губах, запах пота и страха, слышала биение собственного сердца, которое, несмотря ни на что, продолжало стучать. Вся моя прошлая жизнь, со всеми ее правилами, ограничениями, ожиданиями, казалась мне теперь бледной, безжизненной тенью. Теперь мне казалось, что я всегда жила в рамках, в клетке, которую сама же и построила. Боялась рисковать, боялась осуждения родных, боялась жить по-настоящему. И вот, в этот предрассветный час, когда мир еще спал, а я бежала от самой себя и от последствий своих действий, я вдруг осознала, что эта клетка рухнула под натиском крови, страха и адреналина. Я была свободна. Свободна от чужих мнений, от навязанных ролей, от скучной, предсказуемой жизни. Жирные кляксы чужой крови на моей шее и лице высохли, заставляя кожу чесаться. Я подняла руку, чтобы почесать за ухом, и увидела, что вся ладонь была багровой. Мелкие, уже засохшие чешуйки чужой жизни осыпались, словно пепел. Мой смех эхом разнесся по пустынной улице, растворяясь в прохладном воздухе. Он был вызовом миру, вызовом судьбе, вызовом самой себе. Сегодня я осознала, что Пэгги Свон, которая последние два года старалась поступать правильно, пыталась быть хорошим человеком, мертва. Пэгги носила свое имя, как наказание за прошлые грехи, которые таковыми даже не были. А Маргарет всегда была хищницей, запертой в клетке нормальности и чужого мнения, Маргарет всегда была выжившей, той, кто осмелился переступить черту. И она, наконец, вырвалась на свободу. Сирена становилась все громче. Она уже не казалась мне угрозой, скорее, она была саундтреком к моей новой жизни. Жизни, полной неизвестности, опасности, но и невероятной, пьянящей свободы. Я оттолкнулась от стены, чувствуя, как мышцы наливаются силой. Боль в коленях отступила, уступив место новому приливу энергии. — Передвигай ножками, принцесса, мы не на экскурсии! — пробасил хриплый голос пробегающего мимо Алана. Его массивные растоптанные ботинки тяжело бухали по асфальту. — Нам тут полицаи в анус дышат! Если ты не хочешь быть выебанной законом — советую, ускориться. Я снова побежала, безумно хихикая. Но теперь это был уже не бег от страха, а бег к чему-то новому: к рассвету, который вот-вот должен был окрасить небо Калифорнии в нежные розовые и оранжевые тона; к новой части моей жизни, которая начиналась прямо сейчас, в этот самый момент. Я не знала, что ждет меня впереди. Тюрьма? Окончательное забвение? Ад? Или, быть может, что-то совершенно иное, невообразимое? Но одно я знала точно: я больше никогда не буду прежней. И это было… прекрасно. Я чувствовала, как первые лучи солнца касаются горизонта, пробиваясь сквозь легкую дымку. Они обещали новый день, новые возможности, новую жизнь. И я была готова встретить ее. С кровью на руках, с безумным смехом на губах и с сердцем, которое, наконец-то, билось в унисон с ритмом моей собственной, дикой, необузданной свободы. Я была жива. И это было все, что имело значение.