Я тебе не принц

Иногда одеяло укрывает больше, чем просто кожу. Иногда оно прячет тот факт, что тебе это понравилось слишком сильно. Шарль знает, где прячется правда. Где-то у него на груди. В том послевкусии жара. В том, как у Макса перехватило дыхание, когда он прошептал ему на ухо «хороший мальчик». Ему следовало бы уже выскользнуть из постели. Ему следовало бы пожать плечами и забыть. Одна плохая идея, выплеск адреналина, никогда больше. Вместо этого он говорит: — Знаешь, — голос слишком небрежный, слишком сбивчивый, — принимать душ вместе — экологично. Макс усмехается, всё ещё на спине, грудь вздымается и опускается так, будто его прокрутили в стиральной машине. Глаза в потолок, будто он забыл, что это такое. — Ага, — бормочет он наконец. — Спасём планету! Шарль ухмыляется — наполовину смущённо, наполовину под кайфом от всего этого. Он тянется за запястьем Макса и слегка тянет. — Пошли. Там тоже можешь развалиться. Иногда зеркало просто отражает твою худшую привычку. И иногда эта привычка — человек. Он снова целует Макса, уже под струёй воды. Не из похоти, даже не на импульсе — просто чтобы проверить, реально ли это всё ещё. Макс не сопротивляется. А Шарль — Шарль не врёт себе. Не в этот раз. Ему это слишком нравится. Ему следовало бы, конечно, сбежать. Вместо этого он прижимается лбом к виску Макса. Он знает, они уже, наверное, опоздали на всё, что у них там по расписанию. Но Макс всё ещё в тумане, разобранный на части, такой непохожий на обычную защитную маску, которую он носит. Приглушённый, сглаженный по краям и чертовски милый. Ему комфортно. Шарль чувствует себя комфортно. Никто из них не комментирует ситуацию. Шарль про себя решает: пока они всё ещё под горячими струями душа, целоваться можно. Только когда они выходят из ванной и на них набрасывается реальный мир, он начинает мыслить более-менее ясно. Шарль идёт чуть впереди, рукой в пятый раз за тридцать секунд откидывая назад свои наспех высушенные, всё ещё влажные кудри. Лицо чистое, только что умытое, но раскрасневшееся. Едва заметно, но всё же. Он проверяет латунные цифры на двери. 402. Он замирает. Макс догоняет его, натягивая рукава мятой толстовки Red Bull, будто это может стереть след укуса, цветущий у него на ключице. Они оба останавливаются. Затем Шарль выдыхает, сухо и приглушённо. — Мы опаздываем. Макс остаётся верен себе. Невозмутим. На его лице снова та самая публичная маска. Никто бы и не сказал, что он кончил всего несколько минут назад. — Время так летит. Шарль гадает, как Максу удаётся так легко отскакивать, в то время как он сам изо всех сил пытается сохранять самообладание. — Думаешь, кто-нибудь заметил? Довольно глупый вопрос, учитывая, что все, кто за этой дверью, здесь только из-за них. — Я заметил. Ты был громким, — отвечает Макс, усмехаясь. — Твоему рингтону было нечем крыть. Шарль сверлит его взглядом, но он не прилипает. Между ними пробегает что-то непроизнесённое. Всё ещё жужжит. Всё ещё незакончено. Но на этот раз это не типичная агрессия. Должно быть, остаточный гормональный коктейль. На это Шарль и списывает. Он проглатывает дыхание, качает головой и надевает свою солнечно-розовую улыбку. Ту, которая заставляет всех думать, будто он только что не занимался сексом в постели своего напарника. Тянется к ручке. Комментарий себе под нос, гладкий, как по маслу. — Командный брифинг, ничего подозрительного. Макс приподнимает бровь. Но Шарль уже открывает дверь. Пытаясь игнорировать тот факт, что Макс продолжает жаться к нему. Хаос внутри обрушивается на них, как волна: свет, пудра, ассистенты, жонглирующие телефонами и кофе. Стилист оборачивается, заметно раздражённая. — Наконец-то. Где вы были? Врывается новый, дерзкий стажёр Джулии, выглядя так, будто сейчас случится конец света. — Вы должны были быть в гримёрке двадцать минут назад! — В его глазах читается обречённость. Шарль продолжает двигаться, будто ничего не случилось. Макса бы и под прицелом пистолета не заставили показать, что ему не всё равно. — Нам нужно было обсудить стратегию. — Шарль заходил. Они говорят одновременно, что не помогает их делу. Только Шарль, кажется, обеспокоен этим. Его плечи напрягаются, и он надеется, что Макс хоть раз заткнётся. Забавно, как он всегда знает, чего Шарль от него хочет, — а затем идёт и делает с точностью до наоборот. — Пришлось... ну, знаешь, — Шарль глотает, пока ложь сходит с его всё ещё припухших губ. — Заскочить. Синхронизироваться. Звучит немного неловко, слишком отрепетированно — как очередной PR-слоган. И тут Макс заходит ему за спину, медленный, как патока. — Именно. Заскочить, синхронизироваться. Пришёл только на быстрый... — Макс! — ...разговор. Тишина. Что бы там Шарль ни держал, падает на пол с глухим стуком. Один из ассистентов задерживает взгляд на своём ледяном кофе чуть дольше обычного. Шарль не смотрит на Макса, но румянец уже пополз к щекам — не стыд, едва ли. Он садится и берёт телефон. Макс садится на стул рядом с ним, ноги широко расставлены, ухмылка такая широкая, что могла бы осветить небольшой городок. — Мы всё обсудили. Начинайте когда готовы, — обращается он к молчаливой комнате. Шарль выдыхает и бросает взгляд в зеркало. Их глаза встречаются в отражении. Ухмылка на лице Макса невыносима. Как и то, как Шарль её отражает. Оба мастера своего дела, но сейчас уже не разобрать, в какую игру они влипли. Он пытается не задумываться об этом. Прямо сейчас он может наслаждаться жужжащим ощущением, всё ещё присутствующим в кончиках пальцев, и лёгкостью в голове. Принаряженные и уложенные, несмотря на забавные попытки Макса отказаться от широких штанов, они снова сидят на заднем сиденье. На этот раз — в спортивной машине Red Bull, и настроение очень отличается от их последней совместной поездки. Шарль положительно светится от возбуждения. Не от нервов — впервые за долгое время, — а от чего-то опасно близкого к искренней радости. И да, Макс есть Макс — раскинулся рядом, будто это просто очередная поездка, слегка покачивая головой в такт музыке, руки скрещены. Шарль сжимает губы и дышит через нос. Внутри машины пахнет лаком для волос и тем одеколоном, которым Макс попытался замаскировать тот факт, что меньше двух часов назад Шарль держал свой рот у его горла. Шарль ёрзает на сиденье, стараясь не улыбаться. Терпит неудачу с треском. Он чувствует себя чертовски электрическим. Всё это не так уж серьёзно. Ну и что, они переспали, пройдя все круги ада на скорости. Выброс адреналина. Снятие напряжения. За исключением того факта, что это не совсем сняло напряжение. Только увеличило его в противоположном направлении. Они даже не говорили об этом. Ни времени, ни пространства. Просто финиш, уборка, бег. Хаос вечерних приготовлений поглотил их целиком. Потом грим. Потом стилисты. Теперь здесь. Сердце так и не вернулось к нормальному ритму. Не прошло и двух часов. Даже меньше. Просто притворное равнодушие, будто Шарль не кусал его за плечо, будто не произносил имя Макса в его рот так, будто хотел заклеймить его там. Он выглядит беззаботным. Беспечным и бесстыдным в том, как Шарль заставил его рассыпаться своими словами. Это должно бесить Шарля. Это бесит. Но это и заводит его. Взгляд, которым Макс одарил его в тот момент, когда Шарль отдал ему приказ, — такой взгляд трудно забыть. Та кроткая, мягкая, покладистая готовность в невероятно голубых глазах. Только сейчас до него начинает доходить. Насколько опасно близко к солнцу он подлетает. Худшая часть — как легко всё это произошло. Как естественно было толкать тело Макса, пока оно не задрожало. Смотреть, как этот острый, жестокий пилот тает ради него.  Макс позволил этому случиться. Он этого хотел. Шарль знал инстинктивно, как далеко он может зайти. И зашёл ещё дальше. Он сглатывает, во рту пересохло. Шарль — жадный человек, готовый подавиться собственным желанием. Что он будет делать, когда захочет заполучить Макса снова таким? Не когда-нибудь. Не если. А прямо сейчас. На заднем сиденье этой машины. За тонированными стёклами и защитной вуалью игр соперничества. Двигатель гудит под ними, а уличные фонари Лондона подсвечивают острые черты Макса. Одна только эта мысль заставляет его снова заёрзать — слишком жарко. Он прижимает костяшку пальца к губам, борясь с желанием рассмеяться. Это плохо. Очень плохо. Он не просто играет с огнём. Он начинает наслаждаться ожогами. Шарль всё ещё, наверное, под кайфом от того, как Макс стонал, когда кончил в него. — Макс? — спрашивает он и продолжает, не дожидаясь ответа. — Ты чистый, да? Он хвалит себя за то, что нашёл смелость задать этот вопрос таким небрежным тоном. У него не хватает смелости посмотреть ему в глаза, пока он ждёт ответа. — Ага. Ты? Просто так. Будто ничего не случилось. Будто мужчина, сидящий рядом с ним, — не причина, по которой Шарль не может найти удобное положение. — Ага, — передразнивает он беззаботную фразу Макса. И это закрепляет сделку. Шарль хочет, чтобы Макс снова трахнул его. Вытащил на свет ту сторону, которую он мельком увидел, когда Макс рассыпался и опустил защиту. Вечный мечтатель, король самообмана, он позволяет своему воображению разгуляться. Они с Максом тайком, скрываясь от команды, регулярно... У них медленный, горячий роман, они делят подиумы и празднуют победы, согнувшись над жёсткими поверхностями. Лаская друг друга в комнатах пилотов. Макс, стоящий на коленях в своём синем гоночном комбинезоне, смотрит снизу вверх на Шарля, безмолвно умоляя позволить ему отсосать Шарлю до беспамятства. Шарль кончает ему на лицо, пока толпа снаружи всё ещё скандирует их имена. — Думаешь, они будут радоваться? — спрашивает он. В полушутку. Всё ещё запертый в этом фантастическом мире. Макс хмыкает. — Некоторые будут. Шарль улыбается, стреляя глазами в зеркало заднего вида, где отражается Макс. Он смотрит на Шарля не так, как в гримёрке, и Шарль понимает, что ему этого не хватает. — А остальные? — Они тебе не нужны, — просто говорит Макс. Это бьёт сильнее, чем должно. Покой временен. По крайней мере, в контексте нынешней пары пилотов Red Bull Racing.

***

Вспышки камер начинают взрываться в тот момент, когда их машина паркуется. Внешний мир становится ослепительно-белым. Глубокий вдох и его надёжная невинная PR-улыбка наготове — Шарль выходит из машины. Он не чувствует себя готовым. Но готовность никогда не была обязательным условием — а вот присутствие на месте — да. Они идут к чёрному входу, короткий путь к бэкстейджу. Армия телохранителей сдерживает толпу на расстоянии. Шарль идёт и улыбается им. Ошеломлённые, с восторгом, написанным на их безымянных лицах. Эти красивые, добрые люди. Болельщики пришли. У него всё ещё есть те, кто его поддерживает. Как облегчение от хронической боли. Вдох после слишком долгой задержки дыхания. Затем — сбой. Ребёнок прорывается сквозь оцепление. Не старше десяти лет. Толстовка Ferrari застёгнута до подбородка. Кепка низко надвинута. Большие глаза. Не испуганные. Просто серьёзные. Охранник делает движение, но Шарль поднимает руку. Ребёнок делает шаг вперёд и протягивает конверт обеими руками. — Это тебе. Он мне больше не нужен. Шарль берёт его с обнадёживающей улыбкой. Камеры вспыхивают — золотой момент. Пилот-герой общается с юным фанатом. Макс даже улыбается, подталкивает Шарля. — Мило. PR-джекпот. Ребёнок убегает так же внезапно, как и появился — смелость, вспыхнувшая на мгновение, сменилась детской застенчивостью. Они продолжают идти, лёгкое подшучивание ведёт их вперёд. Макс даже касается его руки, как делал в прошлом в паддоке. Знакомство возвращается так быстро. Может быть, из них выйдет хорошая команда. Сейчас так и кажется. Шарль не открывает конверт сразу. Он ждёт, пока они подойдут почти к двери, достаточно далеко от толпы. Достаточно далеко. Он отрывает верхнюю часть. Внутри: фотография. Глянцевая. Подписанная. Его собственное лицо смотрит на него — улыбающееся, в костюме, автограф, выполненный маркером. Подпись гласит: «Моему самому большому фанату. Никогда не переставай мечтать.» Его старый почерк. Неаккуратный. Искренний. Фотография разорвана ровно пополам, а затем склеена обратно — только чтобы её можно было передать. Ему требуется несколько секунд, чтобы разобрать смысл этого жеста. Сначала недоумение. Затем скручивание в животе. Затем тихий щелчок понимания. Его выражение лица застывает в неприятной, кислой гримасе. Один ребёнок, возвращающий веру обратно, как сломанную игрушку. Он глотает. Раз. Два. Улыбка всё ещё на месте. Но что-то внутри него уже соскальзывает. Спусковой крючок оборачивается болью при отдаче оружия. И Шарль знает его наизусть. Знакомое лицо Мии находит его, и он сразу понимает — это только начало реакции. Короткий путь сквозь море фотографов — и он внутри, в безопасности своего нынешнего внутреннего круга. Двери закрываются, и он наконец позволяет себе выдохнуть. Он едва замечает Джулию, которая протягивает Максу лист бумаги. — У нас не так много времени на подготовку, так что вот краткое расписание, чтобы ты пробежался по нему. Настроение в комнате далеко от расслабленного. Джулия и Лиам стоят за спиной Мии, молчаливые и с выражением «что-то не так» на лицах. В отличие от Мии, которая стоит высоко и холодно. Что-то не так. Шарль понимает это сразу. Все они выглядят не в своей тарелке. — Что случилось? — спрашивает он, нацеливая свой вопрос на двух пиарщиков, стоящих за Мией. Они переглядываются и молчат. Мия — единственная, кто готов говорить. Она делает это медленно и осторожно. — Шарль. Это важно. Когда вы пойдёте к главному входу на красную дорожку... — У нас есть красная дорожка? — радостно вклинивается Макс, будто он тоже ребёнок. Не в себе. — Да, — отвечает она и не смотрит на него. — Шарль, — настаивает она, — со взглядом таким интенсивным, что Шарль боится, что она пытается вырезать свои слова у него в костях. — Это важно. Смотри только направо. Не налево. Только направо. Ты понял? — Почему? — растерянно спрашивает Шарль и игнорирует саркастический комментарий Макса о том, что у него есть «хорошая сторона». Мия не шутит. Что-то в напряжении её лица говорит очень ясно. — Просто доверься мне. — Тяжёлый подтекст лежит под её словами. «Тебе лучше не знать прямо сейчас». Как под холодным душем, беспечный полдень превращается в безрадостный вечер. Пелена смеха, кожи и самодовольства исчезает. Шарль просыпается от того, в каком сне он был последние несколько часов. У него есть работа. У них у всех есть работа. Это его дебют в Red Bull. Начало новой эры. — Понял, — отвечает он, не отрывая взгляда от своей самой доверенной сотрудницы. Лиам и Джулия просто наблюдают. Макс наконец улавливает настроение в комнате и в этот раз тоже молчит. Мия продолжает игнорировать всех, кроме Шарля. — Хорошо. Улыбайся и делай всё, что умеешь лучше всего. Пока всё прошло отлично. И вот оно. «Пока». Шарль улыбается и полностью доверяется Мие. Это хорошо служило ему в прошлом. Протягивает ей конверт и молится, чтобы она не спросила о содержимом. Она дарит ему слабую попытку ободряющей улыбки. Лиам осмеливается заговорить первым, выглядя так, будто нарушает закон. — Мия, ты уверена... — Да, — отрезает она тоном, который заставляет даже Макса остановиться и замереть. — Направо. Смотрите направо. Не налево. Оба. Никаких больше вопросов. Лист бумаги с расписанием на вечер выхватывают обратно из рук Макса. Другой стилист делает последние штрихи. Они входят в логово льва. Короткая прогулка по корпоративной красной дорожке, ведущей к старому, роскошному зданию. Фотографы борются за места, а барьеры не дают им запрыгнуть на двух пилотов. Макс идёт впереди Шарля, раздавая небольшие взмахи и останавливаясь на своей отметке. Шарль пытается отключить шум и сосредоточиться на своей улыбке и осанке. Не налево. Направо. Не налево. Направо. Сосредоточься на Максе. Единственном человеке, который понимает. Который идёт по другому пути, но в тех же ботинках. Из всех пилотов на сетке, если Шарлю суждено быть ненавидимым, он не хочет никого другого рядом. Макс — многое, но никогда не бывает несправедливым. Резкий, но правдивый. На крошечную секунду Шарль чувствует вину за то, что вообще пытался играть в психологические игры со своей командой. Может быть, есть другой способ заставить всё это работать, чтобы они приняли его, без какого-либо намёка на обман. Его сердце колотится. Макс стоит неподвижно, как стоический столб с впечатляющей линией челюсти. Шарль пытается стоять выше, пока вспышки камер освещают вечер. Он цепляется за события этого дня. За моменты, когда он был честен. Таким, каким он всегда был раньше, в те дни, до того, как ему пришлось научиться быть коварным, чтобы выжить. Шарль многое упускает в последнее время. В первую очередь — версию себя, которую он оставил позади. Пока они стоят неподвижно, по инструкции, обняв друг друга как два приятеля, Шарль наконец слышит это. Громкий гул освистывания, доносящийся сзади — с правой стороны дорожки. Если его сердце и упало после записки от маленького фаната, то сейчас оно окончательно на полу. Чтобы все потоптались по нему. Именно в этот момент он решает, что сделает всё, чтобы Мия осталась в его команде навсегда. Он не хочет знать, что на другой стороне. Не сейчас. Они стоят ещё минуту, а затем Макс делает несколько шагов ко входу. И Шарль, идущий за ним, замечает маленькое движение головы Макса. В сторону левой стороны. Макс пропускает один шаг, прежде чем снова взять себя в руки. А Шарль не смотрит налево. Он знает, что так лучше не делать. Только когда он оказывается в конце дорожки, входя в дверь, он видит это. В отражении огромных стеклянных дверей. Стекло не врёт. Оно отражает без фальшивой жалости. Держит правду перед тобой, независимо от того, готов ты её увидеть или нет. Сначала трудно разобрать — просто кружение цвета и движения за его собственной уставшей позой. Но оно проявляется. Море огромных плакатов, постеров с его собственным лицом, которые держат группа фанатов, удерживаемая подальше от здания, расположенная на ближайшей улице. Настолько близко, насколько это разрешено законом. Но красные постеры достаточно большие. Достаточно большие, чтобы затмить всё остальное. Он знает эти фотографии достаточно хорошо. На некоторых его рот открыт — поёт гимн, возможно. На полпути к улыбке на других. Застывший в гордости, в юности. Победы, подиумы, моменты благодати. Те самые фотографии, которые фанаты когда-то печатали, чтобы показать любовь. Теперь всё это изуродовано. Его глаза аккуратно выколоты толстыми чёрными линиями. На каждой. И скандирование, свист, становится ясным как день. — Il Traditore! Il Traditore! Il Traditore! Предатель. Он стоит неподвижно. Слишком долго. Он не уверен, чего ожидал. Не прощения. Но не этого. Это ощущается слишком неправильным. Слишком коллективным. Будто они провели собрание и проголосовали за его отлучение. И он не может найти ни слова в свою защиту. Он заходит внутрь. Пути назад нет. Это эхом разносится по мраморному коридору, даже несмотря на то, что двери толстые, а стены покрыты звукоизоляцией. Каким-то образом это проникает внутрь. Или, может быть, это уже только у него в голове. Макс ждёт в нескольких шагах впереди, руки в карманах, плечи слегка сгорблены, будто он уже смотрит другой фильм. Он поворачивается, и их взгляды встречаются. На мгновение Макс служит точкой опоры. Несёт утешение, которого Шарль отчаянно ищет. Они стоят в тишине, в неподвижности, невзирая на суетящихся вокруг людей. Если бы они сделали только это, вечер мог бы пойти по-другому. Затем Макс убивает любой спасательный круг, который только начал формироваться, — всего парой слов и полуулыбкой: — Тебе следовало посмотреть налево. Мог бы раздать пару автографов. Шутка бьёт как пощёчина. Скрипит вилкой по тарелке. Шарль не отвечает. Последняя капля призывает самый тихий механизм выживания, который есть в арсенале Шарля. Его наименее любимый. Онемение. Он просто замирает и зависает, будто слова никогда не достигали его барабанных перепонок. Игнорирует реальность, в которой его слова на самом деле проникли куда-то глубоко внутрь и, вероятно, поселятся там на постоянное жительство. Будто Макс — просто белый шум, а не человек. Будто никого из них нет. Как по волшебству, иллюзия безопасности исчезает. Он смотрит в голубые глаза Макса и не видит ничего в ответ — ни капли понимания, ни связи. Удовольствие, должно быть, затуманило разум Шарля, заставив думать, что Максу не всё равно. В постели, между стонами, слова ничего не значат. Это был просто секс. Этот вечер — просто работа. Сказок не существует. Счастливые концы временны. Он проходит мимо него молча, высоко подняв голову, сжатая улыбка удерживает слёзы на замке для «потом». Если даже Макс не может найти в себе сочувствия к нему, никто в этой комнате не сможет. Слишком долго его любили безоговорочно. Он привык к волнам сочувствия, которые следовали за каждым тяжёлым моментом в его карьере. Цена была только одна — оставаться на месте и не покидать тонущий корабль. Они ожидали, что он будет нести этот груз до конца своих дней. Он не мог этого принять. Пути назад для Шарля нет. Кто-то новый займёт его место мученика. Мир Ferrari должен умереть в его сердце. Даже если ему придётся убить ту часть себя, которую он любил больше всего. Может быть, он был рождён, чтобы быть их героем. Возможно, он провалил и это. Так же, как и не смог взять титул. Гости на корпоративном гала-ужине делают отличную работу, притворяясь, что толпа снаружи — просто дурной сон. Запертые в аквариуме, где проблем не существует. Всё как в тумане. Его большой вечер потерян в отголосках ненависти на улице. Кристиан произносит вступительную речь. Шарль и Макс открывают новую ливрею. Затем они садятся на два стула, которые сильно смахивают на современные версии тронов. Ведущий шутит о «принц-кампании». Это убийственно. Зал смеётся. Шарль тоже смеётся — по расписанию. Звук чужой в его рту, оставляющий привкус предательства на языке. Будто фраза «пусть едят пирожные», обращённая к тем, кто когда-то любил его сильнее всего, не заставляет его желать вылезти из собственной шкуры. Il Traditore. Он не может понять, почему его так задевает. Это не первый раз, когда он сталкивается с ненавистью. Но, возможно, это первый раз, когда часть его считает, что он её заслуживает. Он стоит в центре оси Red Bull. Команды-соперника. Всё кружится вокруг него, вместе с ним.

***

Позже, когда гости начинают редеть, а вспышки камер тускнеют до гула, Лиам перехватывает его у стола с напитками. Его голос тихий, рассчитанный на то, чтобы звучать как комплимент. — Ты отлично справился. С толпой. Даже Макс — он как будто стал другим человеком. Шарль улыбается. Фальшивой улыбкой. — Спасибо. Он не уверен, что Лиам имеет в виду под «справился». Выдержал? Сдержал? Заставил замолчать? — Ты профи в этом, — добавляет Лиам. Будто это хорошая вещь. Шарль кивает, но в горле у него вкус дыма. Он просит отдельное такси до отеля. Под предлогом того, что остаётся дольше Макса. Что, вероятно, не звучит подозрительно. Он дожидается, пока Макс сядет в машину, чтобы попросить об этом, не давая ему возможности отреагировать. Он надеется, что толпа снаружи поредеет. Или потеряет интерес. Или забудет, что он существует. Это накрывает его с головой именно тогда, когда он наконец покидает это чёртово здание. Даже если, каким-то чудом, он выиграет — обойдёт Макса, остальных, — это уже будет не то. Ничто никогда больше не будет похоже на Монако в красном. Он никогда больше не выиграет с Ferrari. Даже если в этом году наконец настанет их черёд. Он сдался. Предал их всех. Ненависть более чем оправдана. На мгновение он борется с желанием присоединиться к ревущей толпе. Il Traditore. Менее искусный актёр расплакался бы на месте. Шарль достаточно опытен, чтобы отложить это на потом. После обязательного разговора, полного нежеланных советов от Хорнера. После того, как он по телефону обсудит всё с Мией и до того, как позвонит матери.

***

Иногда Макс бывает слишком остроумным для его же блага. «Тебе следовало посмотреть налево. Мог бы раздать пару автографов». Это должна была быть шутка. Что-то, что преуменьшило бы значение возмутительного поступка каких-то неудачников, у которых достаточно свободного времени, чтобы устроить такой спектакль. Макс не слишком задумывается, прежде чем произнести эти слова. Вероятно, ему следовало бы. Но Макс ещё не понял этого. Никогда не понимает, пока не становится слишком поздно. Он не признается, но даже его немного шокировала таких масштабов ненависть, обрушившаяся на Шарля. Максу угрожали смертью, как и любому другому гонщику, плюс незнакомцы показывали ему средний палец и фанаты соперников выкрикивали что-то во время его национального гимна. Однако он не припоминает, чтобы его собственное лицо с вычеркнутыми глазами было задействовано в таких скоординированных действиях, как люди, стоящие всего в одной стеклянной двери. Величайшие моменты Шарля, уничтоженные озлобленной толпой. Осмелится ли он сказать, что он почти впечатлён. Пока он занят анализом происходящего, он упускает возможность уйти. Как по взмаху волшебной палочки, Шарль трансформируется. Румяный молодой человек, который заставил Макса почти умолять — и ему это нравилось, — исчез. Внезапно, холодный, сдержанный мужчина с нечитаемым выражением лица возвращается на сцену. Готовый выступать. Иметь всё. Макс паникует внутри, но снаружи сохраняет спокойствие. Прежде чем он успевает что-то сказать, чтобы исправить ситуацию, Шарль уходит. Болтает на гала-вечере, улыбается нужным людям. Заводит светские беседы у фуршета. Избегает Макса, насколько это человечески возможно. Что не очень хорошо для Макса. Определённо не тогда, когда он всё ещё не оправился эмоционально после их полудня. Максу нужно время. Чтобы догнать. Чтобы понять, когда именно поцелуй превратился в холодное плечо. Всё движется слишком быстро. Поэтому он выбирает то, что, как он думает, сделает Шарля счастливым. Так же, как и монегаск, он вежливо работает с толпой, не устраивает сцен и не протестует. Он осторожен со своими саркастическими замечаниями и даже выдавливает из себя улыбку, когда их просят попозировать вместе. Ничего. Шарль видит его насквозь. Будто его нет. Или что ещё хуже — будто он мешается под ногами. Макс кипит в тихой панике весь вечер. А затем получает привилегию кипеть от собственных мыслей в полном одиночестве, в такси. Ахренительно. Он бесцельно расхаживает по комнате, когда звонит Шарлю. Хотя сейчас совершенно неподходящее время для рабочего звонка, это определённо ещё достаточно рано для «друзей с привилегиями», если Макс осмелится так назвать их ситуацию. Он просто хочет проверить, как дела. Извиниться за неудачную шутку. Спросить, может ли он что-то сделать, чтобы помочь. Звонок уходит сразу на голосовую почту. Когда Макс пишет утром, что освободилось время, чтобы вылететь раньше, чем во второй половине дня, как планировалось изначально, он не врёт. Но определённо сильно преуменьшает ситуацию. «Освободившееся время» в данном случае означает, что Максу пришлось «включить карен», чтобы получить эту возможность со своим пилотом и бедным ассистентом, бронирующим слоты на таких загруженных аэродромах, как лондонские. Шарль не разговаривал с ним вчера после гала-вечера. Макс всё испортил.  Основательно. Ему потребовалось довольно много времени на рефлексию, чтобы признать, что «это была просто шутка. Одно предложение» — не аргумент в его пользу. Он не мог просто сидеть сложа руки, поэтому решил — вытащить Шарля. Быстро. В безопасное место. К чему-то знакомому. Провести как можно больше времени с его близкими. Вот почему сейчас почти десять человек ждут ответа от Шарля, а Макс возглавляет этот процесс. Макс решил для себя ещё в самом начале не задаваться вопросом, откуда взялось это внезапное желание помочь Шарлю справиться с последствиями ужасного вечера. Если бы он это сделал, он мог бы раскрутиться и осознать то, чего не хочет осознавать в данный момент. Его сообщение остаётся без ответа почти час, когда наконец приходит «динь». 09:37 — Шарль Вообще-то, я останусь в Лондоне чуть дольше. Спасибо, что предложил. Челюсть Макса сжимается. Дольше? В этом городе? После той ночи? 09:39 — Макс Ладно. Тогда оставляем исходный рейс? Он не добавляет, что для этого потребовалась небольшая армия. Или «решил, что ты захочешь быть где угодно, только не здесь». Или просто «да, пожалуйста, и я перестану всё обдумывать». 09:46 — Шарль Нет. Лети без меня. Я сам организую свои дела позже. После этого следует долгая пауза. Макс не отвечает сразу. Не может. Он пролистывает сообщения обратно, будто, возможно, прочитал что-то не так. Перечитывает дугу из трёх сообщений: вежливое, отстранённое, финальное. Он был достаточно глуп, чтобы думать, что после прошлой ночи они смогут... Нет. Он был просто глуп. Его мозг бешено перебирает возможные значения — ни одно из них не хорошее. Он не хочет лететь с тобой.  Он не хочет быть рядом с тобой.  Вероятно, есть кто-то другой, кто может лучше его утешить. Какой-то старый друг. Какой-то новый. Какое-то тёплое тело с более лёгким прошлым и без сложной истории. Кто-то, кто не будет заставлять его чувствовать себя сбитым с толку или уязвимым. Макс проводит рукой по лицу и усмехается. Горько, коротко. Господи Иисусе. Что, чёрт возьми, он делает? 10:08 — Макс Ладно. Удачного полёта, когда бы ты ни полетел. Он не знает, зачем добавляет последнюю часть. Это звучит одновременно пассивно-агрессивно и жалко. Он почти удаляет её. Он переворачивает телефон экраном вниз. Но через пять секунд снова переворачивает. Нет новых сообщений. Он сжимает зубы, трёт затылок и говорит себе, что всё в порядке. Ему не тринадцать. У него не разбито сердце. Это просто логистика. Это просто напарник, который решил, что лучше остаться в городе. Который лучше сожрал бы себя заживо, чем решил сидеть рядом с Максом в самолёте. И худшая часть? Макс остался бы. Он бы остался, если бы Шарль попросил. В этом городе. В тишине. В этих, как их там, отношениях между ними. Он бы заказал завтрак в номер, посмотрел бы какой-нибудь глупый бессмысленный ситком, согласился бы сидеть в неловкой тишине — только ради того, чтобы получить представление о том, что с Шарлем всё в порядке. Макс знает, как справляться с ненавистью и негативной реакцией. Он может помочь. Он бы остался, даже если бы это не имело никакого смысла. Просто чтобы доказать, что это возможно. Но Шарль не попросил. Кто-то другой, вероятно, уже опередил его. Ещё один синяк. Он проедет по нему. Использует это как топливо для своей гоночной симуляции позже вечером. Он отправляет подтверждение своему ассистенту о раннем времени вылета.

***

Шарль лежит в постели. Завтрак в номер, заказанный им, остаётся нетронутым. Он не чувствует вины за то, что отклонил предложение Макса. В конце концов, единственный, кого он должен защищать, — это он сам. Он не может поехать домой. Не в Монако, не в свою квартиру, заставленную атрибутикой Ferrari. Уж точно не в отель, который он держит забронированным с Рождества. Лондон жесток, но всё ещё меньшее из зол. Через два дня он всё равно вернётся на свою новую вторую базу в Милтон-Кинс. Кто знает. Может быть, он уедет туда уже сегодня. Не имеет большого значения, будет ли он гнить здесь или там.