Я тебе не принц

Монако. Мировая столица гламура и шика, недосягаемая для большинства. Монте-Карло. Крошечный родной город Шарля, где все знают всех и секреты живут около пяти секунд. Ирония в том, что один хорошо хранимый секрет — это сам Шарль. Где-то в окрестных горах есть одно удобное местечко — почти парковка, — откуда, если погода ясная и туман не затянул бухту, можно заглянуть прямо в окно его квартиры. Он уже почти час кружит по району. Иногда выезжая во Францию. Первая пятница после возвращения. Первая неделя в «Ред Булл» позади. Всё было ошеломляющим — новые ритуалы, имена к лицам, командная политика, которую нужно расшифровать, — что каждый вечер он приезжал домой, проглатывал готовый ужин и падал на неудобный матрас. Всё просто до боли ново, будто приземлился на другую планету. И ведь он этого хотел, правда? Чистый лист, жестокий разрыв и свежий старт. Однако с зимним воздухом, врывающимся с моря, это не похоже на погоню за чем-то новым. Это похоже на бегство. Нигде на Земле ты не сталкиваешься с самим собой так, как в городе, который тебя вырастил. Он отравлен чем-то горьким. Возвращаться сюда — всё равно что пожимать руку мужу, переспав с его женой. Есть две причины, по которым люди изменяют. Либо когда они недостаточно любят другого, либо когда любят его слишком сильно. Шарль любил «Феррари» так сильно, что это выпотрошило его изнутри. Он позволил им забрать его целиком, пробраться в каждый дюйм его тела. До тех пор, пока единственным способом выжить не стало броситься в объятия другого. В команду, которая не посмеет раздеть его догола так, как это всегда делала «Феррари». Шарль всё ещё любит «Феррари» слишком сильно. И всегда будет. Он делал вещи и похуже, на бумаге. Холодные, продуманные вещи. Но этот переход? Это предательство... всех, правда? Оно чистое. Ему приходилось симулировать чувство вины в прошлом. Сегодня это не тот случай. Он горько усмехается, глядя на собственную квартиру как сталкер из прошлой жизни. Не припомнит расставания, которое было бы хуже, чем это. Он был женат на идее «Феррари», их совместной славе, так долго, что теперь чувствует себя совсем другим человеком. Слёзы снова наворачиваются — будто он не выплакал их уже дюжину раз, прежде чем решил, что больше не может. Есть одна вещь, за которую он себе благодарен: перед первым отъездом в Милтон-Кинс он собрал вещей с запасом. Технически он здесь только на выходные. Ему не обязательно идти домой. Он может просто не идти. В конце концов, он может купить всё, что ему нужно. Кроме душевного покоя. Шарль не продумал это до конца. Его квартира всё ещё выглядит так, будто её вырвало «Феррари». Это было частью его декора столько, сколько он себя помнил. Он не осознавал, насколько глубоко красный цвет пропитал всё, пока сегодня, после недели внутри сине-сизого тумана «Ред Булл», до него не дошло. Так что он не идёт домой. Он даже не водит «Феррари» больше. Машина ревёт под ним, пока он не останавливается у швейцара одного из многочисленных роскошных отелей Монте-Карло. Где-то, где не живёт призрак красного.

***

Когда Пьер звонит спросить, можно ли ему завалиться к Шарлю на выходные, Шарль врёт. Говорит, что квартира на ремонте. Некоторые секреты живут пять секунд. Эту ложь он пока не готов отпустить. Он произносит это небрежно, повседневно, будто ничего особенного. Пьер не задаёт лишних вопросов. Он слишком поглощён своими новостями, чтобы заметить паузу. Он обручён. И он едет из Милана, ожидая празднования. Шарля повысили с лучшего друга до шафера. Этого достаточно, чтобы он перестал разбираться с этой застарелой болью в сердце. Новость о его помолвке распространяется как лесной пожар, прежде чем Шарль вообще успевает приступить к своим обязанностям шафера. Нужно немного спешить с организацией праздника, так как Пьер не счёл нужным предупредить его заранее. Поэтому, когда Шарль наконец переводит дыхание и оглядывает VIP-отдел его любимого местного клуба, забронированного на вечер, то видит его полным весёлых людей, некоторых из которых он даже осмеливается назвать друзьями, когда видит своего лучшего друга, широко улыбающегося, будто поймал луну голыми руками, он решает, что всё идёт хорошо. Несмотря на нехватку времени. Он написал или позвонил практически всем, кого Пьер мог знать, но короткий срок и межсезонье привели к нежелательному эффекту — многие важные люди уехали из города. Но, виновник торжества, кажется, не слишком этим обеспокоен, учитывая, что он сейчас занят тем, что осушает бокал шампанского, будто он ирландец в пабе с Гиннессом. Цветные огни кружатся, музыка пульсирует низко и по-декадентски, как сердцебиение под бархатом. А Шарль, забившийся в угол с недопитым «Негрони», чувствует редкое спокойствие, которое приходит от правильно разворачивающегося хаоса. Смех Пьера разносится из танцпола — немного невпопад, немного слишком громкий, но тёплый — такой звук, который наполняет комнату без усилий. Он сидит на корточках в окружении друзей, рубашка расстёгнута ровно настолько, чтобы выглядеть дорого, а не неряшливо, лицо раскраснелось от алкоголя и нежности. Шарль наблюдает за ним с тихой нежностью, кружа последний тающий кубик льда в своём бокале. Затем, как будто из ниоткуда, его улыбка застывает, и он поворачивается к Шарлю с наигранной драматичностью. Он оказывается рядом в мгновение ока. Бокал зависает у его рта, прежде чем он медленно опускает его и прищуривается, будто пытается перенастроить реальность. — Какого чёрта ты пригласил Макса? — спрашивает он по-французски, даже не удосужившись понизить голос. Шарль приподнимает брови, посмеиваясь. Прошли годы с тех пор, как Пьер был в «Ред Булл». Он больше не ненавидит Макса. Шарль решил, что он и не ненавидел его даже тогда, в самый разгар своей драмы с Ред Булл. Он пропускает это замечание мимо ушей как шутку и допивает свой напиток. — Шарль, твою мать, — повторяет Пьер, на этот раз более серьёзным тоном. Пробиваясь сквозь тусклый, стробоскопический свет входа в клуб, словно неуместная угроза в раю, стоит Макс Ферстаппен. Во всей своей мрачной, небрежно одетой, невозмутимой славе. Белая футболка, чёрные джинсы, скучающая улыбка. Даже куртки, блядь, нормальной нет. Просто фирменное безучастное выражение лица, которому всегда удаётся кого-то бесить в течение пяти секунд после появления. — Что ты имеешь в виду? Ты сказал: все, кого ты смог вспомнить. Помнишь, он теперь мой напарник... — защищается он легко, с таким спокойствием, которое означает, что он понятия не имеет, откуда ветер дует. Жених просто смотрит на него и, после нескольких секунд раздумий, расслабляет напряжённые плечи и пожимает ими. — Неважно. Кика не знает, так что, думаю, всё в порядке. Это уже то, что не останется нетронутым. Очевидно, Шарль любопытный и назойливый человек. Быстро прокручивает в памяти всё, что знает о Пьере и Максе. Конечно, он не будет устраивать сцену из-за того, что ни разу не обыграл Макса в FIFA. И с чего бы Кике волноваться. Должно быть, что-то ещё. Конечно, он спросит. В тот день, когда Шарль не полезет за сплетнями, он умрёт. — А что именно она не знает? В глазах Пьера мелькает что-то временное, когда он переключает внимание с Макса. — Не бери в голову, кальмар. Ха. Как бы не так. Как его лучший друг смеет хранить от него секреты. Шарль приподнимает брови, давая понять, что этот разговор далеко не окончен. — Брось, Шарль, — отмахивается Пьер и отворачивается, намереваясь вклиниться в разговор на другой стороне кабинки. Шарль почти оскорблён. Не говоря ни слова, он так раздражающе трогает Пьера за плечо, что его невозможно игнорировать. — Что, Шарль? — фыркает Пьер, едва оборачиваясь. — Может, мне лучше пойти и спросить у Макса? — говорит Шарль, приторно-сладко и раздражающе нарочито. Это заслуживает стон. — Это не важно, отстань. — Пьер. — Ладно, ладно. Просто... Ты правда написал Максу? Или он сам пришёл? — его голос понижается, становится мягче, почти осторожным. Будто он пытается спросить, не спрашивая. Шарль прищуривается, внезапно заподозрив неладное. — Если я скажу, ты объяснишь, почему ты так загоняешься? — ...Да. — Самый неохотный ответ, который только можно получить. Но Шарль умирает от любопытства, так что он пропустит это. — Ладно. Конечно, я написал ему. Я даже звонил, потому что он сказал «нет». Пьер разворачивается к нему всем телом. Не драматично, не усмехаясь — просто слегка в ужасе. — Шарль. Боже мой. — Да что такое? — Кровь начинает приливать к ушам, потому что Пьер ведёт себя слишком драматично. Шарль отчётливо помнит, как Макс был на последнем дне рождения Пьера, так какого чёрта он несёт? — Ты же не приглашаешь бывшего на свою помолвку. Музыка не останавливается. Огни не мерцают. Никто, кажется, не замечает, как земля только что ушла из-под ног Шарля. Никто не встревожен, хотя мировоззрение Шарля только что сдвинулось. Второе пришествие Христа, и никто и глазом не моргнул. — ЧТО?!

***

Когда Шарль немного успокаивается, проходит все семь стадий принятия, проглатывает свою гордость, он позволяет Пьеру рассказать историю о том, как они с Максом переспали два или три раза перед его печально известным переходом в «Ред Булл». Он борется с желанием устроить истерику, потому что как это никогда не всплывало — выше его понимания. Пьер возражает, что это был настолько невпечатляющий опыт для обоих гонщиков, что это не переросло в нечто большее, чем несколько попыток, прежде чем всё сошло на нет. Количество вопросов, возникающих в голове Шарля, заставляет его перекрутить. — Почему ты мне не сказал? — Столько всего происходило в твоей жизни в то время, это не казалось важным. — Кто был инициатором?  — Он. — Он тебе нравился?  — Мне было одиноко и хотелось секса, Шарль. — Это было хорошо?  — Не очень, честно. Он был слишком напористым. От вопросов жжёт язык ещё больше. Но внезапно у него возникают проблемы с тем, чтобы выдавить слова, а Пьера тянут в сотню разных сторон. Логично, учитывая, что он — виновник торжества. Шарль получает разрешение или, может быть, наказание сидеть одному со своим внутренним штормом. Он стонет в ладони, затем снова смотрит на Макса — который, как по команде, поворачивается и встречается с ним взглядом через комнату. Никакого выражения. Только этот спокойный, нечитаемый взгляд, который он всегда носит как вторую кожу. Если эта ночь будет одной из тех, Шарль, наверное, закажет ещё один «Негрони». Он сидит в тишине следующие полчаса, глубоко зарывшись в белый кожаный диван и так же глубоко в своих мыслях. Это как узнать, что в Сахаре однажды выпал снег, и никто не удосужился ему рассказать. Похоже, некоторые секреты в безопасности даже в Монако. Даже от Шарля. Пьер и Макс? Конечно, в этом был смысл, какой-то странный, за закрытыми дверями. Двое молодых людей, брошенных в один котел под давлением, эго на пределе и скучающие тела, адреналин и одиночество, смешивающиеся во что-то, что выглядело достаточно похоже на желание, чтобы сойти за него. Но всё равно. Это было похоже на то, как если бы выяснилось, что у твоей детской собаки была тайная страсть к азартным играм. У него просто не было для этого категории. Его мозг, раньше такой уверенный в анатомии своей дружбы, не знал, куда это определить. Два долгих глотка спустя он уже не может удержаться и начинает представлять это. Кто кого коснулся первым. Как хватка Макса, должно быть, чувствовалась на бёдрах Пьера. Он пытается представить более чёткую картину того, что могло бы значить «слишком напористый». Макс, толкающий Пьера к двери безликого гостиничного номера, сжимающий и толкающий своим жёстким, холодным взглядом, который был у молодого Макса. Эта самодовольная, напрашивающаяся на оплеуху ухмылка того, кто был вынужден взрослеть слишком быстро, накопившаяся агрессия, обрушивающаяся на губы, шею, грудь Пьера... И Шарль должен остановить этот мысленный образ прямо сейчас, потому что от него кружится голова. Каждая мышца в теле Шарля напряжена и готова к бою. Если бы он сейчас сидел в гоночной машине, он уверен, что побил бы несколько мировых рекордов на любой трассе. Он рад, что оставил свои умные часы в отеле и у него нет реальной записи своего пульса. Его глаза продолжают следить за каждым движением Макса по комнате, впитывают каждую беззаботную улыбку, которую Макс дарит своим друзьям, как бы сильно Шарль ни пытался остановиться. Алкоголь не помогает его текущему состоянию, но это единственный доступный механизм выживания. «Слишком напористый?» Он чувствует, как внутри поднимается смех — слегка истеричный, определённо неуместный. Шарль может справиться с напористостью. Приручить её, утонуть в ней, аккуратно сложить. Макс излучает эту фальшивую доминантность. Такой, будто он тот, кто спешит сделать дело, берёт на себя инициативу, потому что он всегда так делал. Пока кто-нибудь не начнёт действовать и не остановит его. Всего на крошечный миг Шарль позволяет себе поверить, что он смог бы. Они годами гонялись друг за другом на трассе. Шарль наверняка достаточно знает о том, как двигается Макс, чтобы разобрать его на части. Должно быть, это была интрижка, на которую и Пьер, и Макс оглядывались как на ошибку. Детектив не в том направлении. Фейерверк, гаснущий в сером тумане. У Шарля было много таких ночей. Он размышляет дальше, пьяный от любопытства и неразделённой ретроспективной ревности. Что бы случилось, если бы в ту самую проклятую ночь Макс наткнулся на него, а не на Пьера? На каком повороте Шарль промахнулся, чтобы не оказаться в той комнате? Что заставило его увернуться от этой манящей пули? Он откидывается назад и пытается заставить свой разум не бежать ещё быстрее. Это нужно прекратить, это вечеринка в честь помолвки Пьера, и если Шарль продолжит сидеть здесь, как обиженный щенок, в голове его лучшего друга зазвенят тревожные колокольчики. Затем он снова чувствует — будто его только что ограбили. Макс — его главный соперник. Конечно, у Пьера своя история с ним, но то, как Макс и Шарль кружат друг вокруг друга и кружили всю свою жизнь, — это другое. Его затуманенный разум не может придумать другого слова, кроме «божественный», так что он просто придерживается его. В конце концов, не Пьер сидит на встречах, где PR-отдел активно обсуждает напряжение между новыми напарниками, потому что оно настолько сильное, что его, очевидно, нельзя игнорировать. Шарль — тот, кому советуют играть на этом. В то время как другая история, оказывается, уже была написана его другом детства. Был момент в прошлом, когда Макс достаточно интересовался Пьером, чтобы сделать ему предложение. Шарль вынужден жить в реальности, где этот факт имел место быть, и почему-то это тошнит его до мурашек. В этой идее есть что-то невероятно неправильное. Где был он, чтобы остановить это? Ладно. Хватит. Шарль подходит к бару, рядом с Пьером, который уже на полпути к своему джин-тонику и излучает то особенное пьяное свечение, которое бывает только у влюблённых и слегка подвыпивших людей. — Ты здесь прячешься? — спрашивает Шарль, облокачиваясь на стойку так, будто он здесь свой, будто последний час мысленно не наматывал круги в кабинке. Пьер смотрит на него с усмешкой. — Не прячусь. Просто даю своей печени возможность покричать в пустоту, прежде чем я накажу её ещё сильнее. Шарль тихо усмехается. — Романтично. — Очень. Ты в порядке? Шарль притворяется, что не слышит. Машет бармену, заказывая ещё один «Негрони». Пьер смотрит на него с этой тихой, раздражающей фамильярностью. — Ты ведёшь себя странно с тех пор, как я рассказал тебе о нас с Максом. Шарль кривится. — Правда? — Да, — рявкает Пьер в ответ на прогрессивно громкую музыку. — Ты был спокоен, ну, минут десять. А потом начал полноценно уходить в себя. — Я не ухожу в себя. Пьер медленно, утрированно кивает. — Конечно. Ты просто зависаешь в тишине и бросаешь на Макса убийственные взгляды каждые десять минут. Шарль фыркает и качает головой. Пьер должен был выбрать этот вечер, чтобы стать мастером наблюдения. Придурок. — Тебе мерещится. Пьер поднимает руку в знак капитуляции. — Ладно, ладно. Никаких суждений. Просто... обычно ты лучше притворяешься крутым. Шарль делает долгий глоток своего напитка и позволяет тишине работать на него. Пьер пожимает плечами, готовый бросить эту тему, и слегка поворачивается лицом к толпе. — В любом случае, ничего серьёзного не было. Просто несколько глупых ночей. Макс тогда был ещё той шлюхой. Шарль попёрхивается напитком. Пьер почти не реагирует. — Ты в порядке? — Превосходно, — бормочет Шарль, часто моргая. — Обожаю слышать, как моего напарника так описывают. Пьер ухмыляется. — Ты сам спросил. — Нет, не спрашивал. — Твои глаза спросили, — говорит Пьер, самодовольный и невозмутимый, как человек, который знает Шарля достаточно долго, чтобы расшифровать его по двум слогам или меньше. Шарль стонет в свой напиток. — Ненавижу тебя. Пьер тихо звенит своим бокалом о бокал Шарля с самодовольной усмешкой. — Ты любишь меня. Шарль не спорит. Он просто допивает свой напиток слишком быстро, взгляд снова блуждает по толпе — глаза ищут, даже если он точно знает, что именно они ищут. Пьер приветствует каких-то людей, которых Шарль не знает, и он снова один. Вот и всё. Это действительно вышло из-под контроля. Он встаёт и решает поболтать с людьми. Отвлечься от того, чтобы нырять глубже. Ничего хорошего не выходит из того, что он тонет в этом. Очень быстро он оказывается втянутым в ужасно скучный разговор с каким-то случайным другом Пьера. Оказывается, последние сплетни из Монако не такие сочные, как то, что он только что узнал. Он убивает время, иногда поглядывая на своего нового напарника, который, кажется, веселится гораздо больше, чем он. Довольно иронично, если Макс — бывший, а Шарль — шафер. Должно быть всё наоборот, правда? Посреди очередной речи, которую он не слушает, он замечает, как Макс направляется к Пьеру. Ему приходится бороться с желанием вклиниться в этот разговор, что бы там ни происходило. Но он слишком далеко, чтобы сделать это незаметно, и он ещё не настолько отчаян, чтобы сделать что-то, что вызовет подозрения Пьера ещё больше. Шарль наблюдает за ними с той особенной пьяной ясностью, когда всё становится слишком резким и слишком жестоким и личным. Рука на плече. Близость. Общая история, о которой он только что узнал. Макс, наверное, просто подошёл поздравить Пьера. Многие сегодня это делали, и многие ещё сделают. Но Пьер мог бы быть помягче со своим смехом. И это глупо. Он же не хочет Макса. Но тогда какого чёрта Макс всё ещё самый важный человек в каждой комнате?

***

«Та ещё шлюха». Шарль понимает, что есть люди, которые называют его так же за глаза. На самом деле, он, наверное, гораздо менее осторожен со своими интрижками, чем Макс когда-либо был. По крайней мере, он так думал до сегодняшнего дня. Может быть, он просто был слеп. Он мог бы закадрить почти любого в клубе. Несмотря на его несколько неловкие танцевальные движения, он знает, как приглушить их, чтобы выглядеть беззаботным. Шарль освоил искусство флирта в солнцезащитных очках в помещении. Поймать их взгляд. Отвернуться на мгновение. Повторить раз, два, затем добавить полубоковую улыбку. Задержать взгляд на этот раз достаточно долго, чтобы было ясно, что это не случайность. Затем кивнуть вниз, притвориться, будто бит заходит особенно глубоко в грудь. Покачиваться в ритме. И, наконец, снова поднять глаза, слегка склонить голову, опустить очки достаточно низко, чтобы они могли увидеть глаза Шарля, а затем позволить глазам говорить свободно. И вернуться к исходному, будто ничего не случилось. Рассмеяться над шуткой, которую они не могут слышать. Работает каждый раз. Макс оказывается рядом с ним прежде, чем диджей успевает сменить трек. Шарль видит его краем глаза. Он сначала ничего не говорит — просто появляется там, достаточно близко, чтобы Шарль почувствовал изменение в воздухе до того, как осознал его присутствие. Эта близость не требует внимания, но делает невозможным думать о чём-либо ещё. И прежде чем Шарль успевает уговорить себя не делать этого или даже сделать это, он кивает. Макс делает шаг ближе. Не настолько близко, чтобы касаться, просто на орбите. Их плечи на одной линии, бёдра движутся в одном ленивом ритме. Шарль говорит себе, что это ничего. Просто танцы. Монако полно мужчин, танцующих рядом друг с другом. Никто не смотрит. Никому нет дела. Но ему есть дело. И это становится проблемой. Он убеждает себя, что это всё часть его долгой игры с Максом. Забраться в голову напарнику. Макс покачивается с лёгкой уверенностью, будто даже не думает об этом. Будто ему всё равно, что о нём подумают. Его уверенность заполняет каждый свободный уголок переполненного танцпола. А Шарль? Он хорош в притворстве. Так что он отражает его. Полшага ближе. Разделённая улыбка, которая никогда не достигает рта ни одного из них. Свет скользит по лицу Макса, мягкий и быстрый, и Шарль не знает, что делать с тем, как его сердце дёргается от этого зрелища. Макс привлекателен, все гонщики в какой-то степени. Просто есть что-то в том, как Макс теперь носит волосы длиннее. В сочетании с красным светом, элегантной щетиной на подбородке — совершенно нормально, что кто-то с таким утончённым вкусом, как Шарль, может найти это просто приятным для глаз. Макс первым нарушает молчание. — Ты пьян, — наклоняется он, голос низкий, у самого уха, будто секрет. — Неправда, — врёт Шарль. Макс смотрит на него. С недоверием. Смягчённый по краям. Они всё ещё двигаются, едва танцуя теперь — скорее кружат друг вокруг друга, — когда Макс снова наклоняется и говорит что-то, тихо и мягко. Шарль улавливает несколько слогов, может быть, слово, но бас проваливается в самый неподходящий момент, и звук тонет в потоке синтезатора и стробоскопов. Он также больше сосредоточен на визуальном восприятии, чем на слуховом. Он откидывается назад, моргая. — Что? Макс пытается снова, немного громче, но всё ещё слишком тихо, чтобы перекрыть шум. Шарль качает головой, наполовину смеясь, наполовину раздражённый. — Всё равно не слышу. Каждый раз, когда он покачивается ближе, чтобы лучше слышать его сквозь громкий бит, Шарль оживает. Макс кивает в сторону края комнаты. — Хочешь уйти куда-нибудь, где потише? Вот теперь он услышал. Его первая реакция — попытаться игнорировать вспышку возбуждения, которую это посылает в его спину. И именно тогда Шарль делает выбор. Смелый, глупый, глубоко «шарлевый» выбор. Он склоняет голову, глаза слегка сужаются, затем усмехается — ровно настолько, чтобы сбить с толку. Шарль теряет чувство направления. Не физически, хотя его текущее состояние вряд ли кто-то назвал бы «чётким». То, как клубные огни продолжают вспыхивать в глазах Макса, отвлекает его. Какой вообще у Шарля план на этот вечер? Прямо сейчас он чувствует себя как в «Феррари», мечась между Планом F и Планом G, забыв, кем они вообще были. — Да, — говорит он, хватая Макса за запястье так, будто это самое обычное дело в мире. — Пошли. Макс следует без колебаний, пробираясь сквозь тела, жар и дымку. Он, наверное, ожидает коридора. Балкона. Тихого служебного входа. Что он получает — так это дверь туалета, с гулким стуком закрывающуюся за ними. Макс приподнимает бровь. — Серьёзно? Шарль откидывается на стойку, скрестив руки на груди. — Здесь тихо. Макс оглядывается на кафельные стены, гул далекого баса, неподвижные двери кабинок. — Это туалет. — Я не спрашивал твоего мнения, — говорит Шарль, взгляд прикован к нему, будто это игра в гляделки, которую он должен выиграть. Макс откидывается на противоположную стойку, руки расслабленно висят по бокам, и наблюдает за Шарлем с этой сводящей с ума невозмутимостью. От которой Шарля трясёт. Которая заставляет его хотеть то ли встряхнуть Макса, то ли поцеловать, то ли и то и другое сразу. — Я хотел кое-что спросить, — говорит Макс. Шарль приподнимает бровь, руки всё ещё скрещены, сердце бьётся опасно часто. — Ты притащил меня в туалет, чтобы задать вопрос? — Это ты притащила меня в туалет, — напоминает ему Макс, губы слегка изгибаются. Шарль молчит. Макс прочищает горло, всё ещё наблюдая за ним слишком пристально. — Я хотел спросить, что, по-твоему, мне подарить Пьеру на помолвку. Шарль смотрит. Моргает раз. Затем смеётся — резко, без тени юмора. — Это теперь в порядке вещей? — Что именно? Подарки? — Подарки на помолвку. Кто вообще этим занимается? Макс пожимает плечами. — Не знаю. Люди, которым... не всё равно? — А, так теперь тебе не всё равно? — выпаливает Шарль, слова срываются прежде, чем он успевает их остановить. Именно в этот момент одна из кабинок открывается, и какой-то парень, чьего лица Шарль не узнает, проходит мимо к раковинам. Макс проводит этот неестественный перерыв в их разговоре, сверля Шарля взглядом. Единственное, как Шарль может описать его выражение в своём нынешнем состоянии — любопытным. Это бесит. Наконец, неловкая тишина заканчивается с уходом случайного парня. Выражение лица Макса меняется. Не то чтобы обиженное. Просто... удивлённое. — Конечно, мне не всё равно. Шарль переступает с ноги на ногу, внезапно становится слишком жарко под дорогим светом. — Подари ему тостер. Или блендер. Я не знаю. Что-нибудь, что кричит: «Когда-то я держал тебя голым в гостиничном номере, но теперь я поддерживаю твоё будущее счастье». Макс вздрагивает. Совсем чуть-чуть. Моргает несколько больше раз, чем необходимо. Шарль жалеет об этом мгновенно. Но отступать уже поздно. Он сохраняет невозмутимое выражение лица. Макс выпрямляется, его челюсть напрягается на полсекунды, прежде чем снова разгладиться. Он делает вдох, будто хочет что-то сказать, а потом передумывает. Затем он снова открывает рот. — Ты странно ведёшь себя со мной с тех пор, как перешёл в команду. Как он смеет танцевать вокруг темы вот так. Шарль теряет терпение. — О, не начинай об этом. — Это буквально об этом, — говорит Макс, почти отчаянно. — Будто ты хватаешься за что угодно, лишь бы отвлечься и не дать этому сожрать тебя изнутри. Шарль выдыхает через нос, качая головой. Это слишком сложный разговор для пьяной драки в клубе. Он произносит какие-то слова, но даже не уверен, что сам понимает, что имеет в виду. — Перемены — это интересно. Тебе стоит попробовать. Посмотри, где мы. На помолвке. Макс всё ещё думает, что этот разговор серьёзный, несмотря на то, как театрально прозвучало последнее предложение Шарля. — Да, ты выглядишь так, будто тебе не всё равно на это. — Мне не всё равно на Пьера. — Но прямо сейчас ему не всё равно на то, как футболка Макса облегает его грудь. Можете засудить меня. — Я говорил не о Пьере. Это останавливает Шарля. Он поднимает взгляд, встречается с глазами Макса — и на этот раз Макс отводит взгляд. — Ты мне безразличен, — говорит Шарль, но это выходит слишком быстро. Слишком принуждённо. И Макс слышит это таким, какое оно есть. Единственный хороший результат этой поспешной фразы — холодные голубые глаза снова устремлены на Шарля. Что, в конце концов, и было приоритетом. Шарль сужает стойку, чтобы сравняться с Максом, который в ответ делает шаг вперёд. Шарль не двигается. — У меня было много напарников, — говорит Макс, голос низкий. — Они приходят и уходят. Никогда надолго. Шарль сглатывает, в горле пересохло. Двусмысленности не ускользают от него. Это и есть та самая напористость, на которую намекал Пьер? Жалко. Забавно. Макс трахал всех своих напарников? — И что теперь — это соревнование? Макс подходит достаточно близко, чтобы Шарль чувствовал его дыхание между ними. — Разве так не всегда? Шарль фыркает, но смех замирает на полпути изо рта. Его позвоночник упирается в холодный мрамор раковины, отступать некуда, а Макс стоит перед ним так, будто знает это. Не то чтобы Шарль планировал отступать в ближайшее время. — Скажи что-нибудь, — тихо говорит Макс. — Я сказал, — отвечает Шарль, убеждаясь, что его усмешка получилась особенно выразительной. Прямо сейчас он мог бы пересчитать все веснушки, рассыпанные по лицу Макса. Макс наклоняется ещё ближе — самую малость. Его рука поднимается, почти касаясь талии Шарля, будто он ждёт разрешения или отказа. Он не получает ни того, ни другого. — Ты всегда такой сложный? — Только когда это весело, — шепчет Шарль. — Шарль, ты пьян, — говорит он так, будто это проблема. Шарль, возможно, навеселе, возможно, это причина, по которой они стоят почти прижавшись друг к другу в туалете, но он достаточно в себе, чтобы остановиться, если ситуация потребует. Он не останавливается. Потому что одно ясно. Шарлю весело. Он кружит стакан, к которому прикладывался, будто это единственное, что держит его на земле. — Что ж. Если чувствуешь, что отстаёшь, позволь мне помочь, — говорит он, поднимая свой напиток перед лицом Макса. Другой гонщик не реагирует. Не отстраняется. Но и не даёт Шарлю ничего — ни отказа, ни разрешения. Так что Шарль берёт своё. Повторяет жест, который использовал на их первой фотосессии. Напиток в одной руке, Шарль поднимает другую и приставляет один палец к подбородку Макса. Он приподнимает его, самую малость. На этот раз его палец давит сильнее, впиваясь в кожу Макса. Он проводит ногтем по сгибу шеи. Макс сопротивляется, давит в ответ. Достаточно, чтобы зафиксировать. На мгновение Шарль сомневается, будет ли он подыгрывать. Тем не менее, он наклоняется. — Открой рот, детка. И, ёбаный в рот. Вопреки всему, Макс именно это и делает. Не моргнув глазом. Губы приоткрываются, будто он был создан, чтобы подчиняться этой конкретной фразе. Что-то мелькает за глазами Шарля. Он трезвеет быстро — должно быть, кровь отливает во все стороны. Затем он медленно выливает остатки своего «Негрони» в рот Макса. Собственное неверие смешивается с вновь обретённым голодом. Алкоголь покидает стакан медленной струёй, абсурдно медленно, и Шарль наблюдает, как каждая капля попадает на язык Макса, будто это обратный отсчёт до чего-то, что он не сможет забрать обратно. Они не отрывают взгляда друг от друга. Ни разу. К тому времени, когда последний глоток выскальзывает, Макс сглатывает — движение замедленное, видимое. Шарль наблюдает за его шеей. Макс облизывает остатки «Негрони» с губ. Уголок рта Шарля дёргается, где-то между весельем и вызовом, когда он осмеливается сделать ещё один шаг. Шёпот. Он так близко, что Макс, должно быть, чувствует воздух на своём лице. Он никогда не переступает черту. — Ты так хорошо принимаешь. Слова срываются с его губ с таким количеством сарказма, что его понял бы даже человек, не говорящий по-английски. Прежде чем он успевает снова подумать, пустой стакан вырывают из его рук. Макс двигается быстро. Он чувствует, как его тело разворачивают. Громкий стук. О, посмотрите-ка. Шарль был прав. Фирменный приём Макса — прижимать людей к двери. Мило. Макс разворачивает его и заталкивает в пустую кабинку. Шарль перестраивается, поправляет позу и ждёт. Наблюдает за следующим движением Макса. Для него, прямо здесь и сейчас, это исследование характера. Макс, оказывается, напористая шлюха. Эта мысль заставляет Шарля усмехнуться. Глаза, в которые он смотрит, рассказывают немного другую историю. Пьеру было недостаточно, чтобы справиться с этим. Впервые Шарль лично благодарен за это. Он с радостью посоревнуется со всеми теми, кто прикасался к Максу до него. Кабинка неудобно маленькая, и Шарль впервые мысленно даёт обещание отправить благодарственное письмо архитектору. Макс стоит совсем близко. Ближе, чем когда-либо. Замок на двери кабинки щёлкает, как заряженный пистолет, и на мгновение никто из них не двигается. Шарль слегка откидывает голову назад, позволяя ей коснуться холодной двери кабинки. Приподнимает подбородок, как вызов. — Итак, — говорит он, дыхание слегка сбивчиво, — чего ты ждёшь? Макс не отвечает. Он просто смотрит на него с тем же сводящим с ума выражением — где-то между сдержанностью и голодом. Затем, очень медленно, он ставит пустой стакан на дозатор туалетной бумаги, будто тот хрупкий. Будто он сейчас не собирается прижимать Шарля к стене туалета. Как будто мир замер только для этого, Шарль заключает, что Макс — один из самых горячих парней, которых он когда-либо видел. Медленно становясь одержимым тем, как небесно-голубые глаза Макса сияют даже в тусклом, невыгодном свете. Это всё равно что быть пронзённым насквозь. Нетерпеливый, как всегда, Шарль выгибает спину и прижимается бёдрами ближе к Максу. Первое прикосновение хирургично. Не застенчиво, не нежно — просто точно. Рука скользит под пиджак Шарля, кончики пальцев касаются края его футболки, будто подтверждая то, что он уже знает: Шарль готов и ждёт. Шарль не реагирует. Ну, пытается не реагировать. Не звуком, не движением. Он позволяет Максу искать реакцию, которая не даётся легко. — Всё ещё пьян? — спрашивает Макс, низко. Это не вопрос. Это приглашение к оправданию. Шарль позволяет тишине растянуться. — Зависит от обстоятельств. Всё ещё слишком напорист? Улыбка Макса едва заметна, но остра. Его рука скользит вверх, ладонь прижимается к груди Шарля — устойчиво, будто проверяя, как быстро бьётся его сердце. Будто прокладывая трассу. Шарль выдыхает воздух, который не собирался задерживать, пахнущий похотью и тем самым напряжением, что копилось между ними слишком много лет. — Думаешь, это игра? — спрашивает Макс, взгляд скользит вверх. — Нет, — голос Шарля слегка срывается. — Я знаю, что это игра. Макс качает головой, будто хочет сохранить свою снисходительную ауру. И тогда Макс прижимается. Не поцелуй — Боже, пока нет. Просто близость. Губы у челюсти Шарля, дыхание горячее и выверенное, будто он проверяет, какая часть Шарля реагирует первой. Шарль прижимается грудью к Максу, и что-то в его плечах опускается. Едва. Достаточно. Рука Макса тянется куда-то за ухо Шарля и упирается в дверь. Эффективно запирая его. Другая рука блуждает по его груди и замирает, сжимая талию Шарля. Губы Макса скользят по подбородку Шарля будто так — случайно. Это мастер-класс терпения — тот факт, что Шарль уже не прижал Макса к соседней стене. Шарль сглатывает. Напряжение не просто электрическое — оно как патока, густая в воздухе, склеивающая их на месте. На мгновение Шарль думает нарушить тишину. Мог бы пошутить. Разрушить атмосферу, просто чтобы доказать, что может. Поиграть со своим соперником. Вместо этого он поворачивает голову. Самую малость. Достаточно, чтобы коснуться их носов. Чтобы дать Максу почувствовать намерение, которое тлело под его кожей с самого первого, мать его, брифинга в «Ред Булл». Как он вообще оказался в этом сценарии — загадка для него самого. Наконец Макс ныряет и пересекает все линии между друзьями и любовниками. Наклоняется, и его поцелуй обрушивается не хаосом, а пугающей точностью. Горячая и холодная вода обрушивается на Шарля, и он мгновенно забывает все логические мысли, которые когда-либо мучили его разум. Время останавливается, возможно, его никогда и не существовало. Это не нежно. Это даже не зло. Это чисто, выдержанно, почти профессионально — пока не становится иначе. Глаза закрыты, Шарль отказывается от привилегии оставаться неподвижным и смаковать каждое крошечное прикосновение осторожных губ Макса на себе — и целует в ответ. Такой поцелуй, который на вкус как выполненное обещание. Давно забытое обязательство. Его руки, бездействовавшие до сих пор, взлетают к челюсти Макса, его шее, удерживая его на месте, притягивая ближе, глубже, голоднее. Зубы сталкиваются. Дыхание спутывается. Языки танцуют. Кто-то стонет, и никто из них не признается в этом. Это полностью ускоряет динамику, и, будто следуя сценарию, написанному Шарлем, Макс удваивает свою интенсивность. Шарль утопает в гордости, когда его язык засасывают. Он позволяет миру сжаться до этой кабинки, этого жара, этого безрассудного маленького секрета, который запирает их. Он заплатит за это позже. Конечно, заплатит. Но прямо сейчас? Прямо сейчас он просто позволяет Максу выцеловать «Феррари» из своего рта. Шарль чувствует это всем телом. Блаженство нашло его и отказывается оставлять в беде, теперь, когда он узнал вкус Макса. С безжалостной силой Макс прижимает его к двери кабинки, рука скользит вниз, сжимает бедро Шарля, приподнимая его совсем чуть-чуть. Мурашки бегут по спине, бабочки устраивают вечеринку в животе, а прежде пустая голова каким-то образом достигает состояния вакуума. Шарль вдыхает в его рот, ругается себе под нос по-французски — что-то отрывистое и богохульное — и Макс проглатывает это как конфету. Шарль выдыхает так резко, что это вполне можно принять за всхлип. Максу, очевидно, нравится этот звук. Он перераспределяет вес и поднимает вторую ногу Шарля — плавно, обдуманно — пока оба бедра не оказываются в замке вокруг его талии. Шарль чувствует, как дверь давит сзади — холодная и липкая, — и мягкое давление Макса спереди — твёрдое и голодное. Его держат на весу. Полностью. Макс, ёбаный, Ферстаппен. Рай никогда не был так близок. Бёдра, касающиеся его теперь, прижимаются в полную силу, и... о боже — у Макса стоит. Как скала. Тихий смешок срывается с губ Шарля, когда он ловит глоток воздуха. Одно это прикосновение, одно подтверждение посылает ещё больше крови в его собственный член. Особенно когда Макс трётся им об него. Каким-то образом ткань его джинсов кажется предназначенной для того, чтобы пытать его. Шарль сжимает бёдра вокруг него и прикусывает звук, который не хотел бы, чтобы PR-отдел услышал. — Чёрт, Макс... Это выскальзывает без элегантности. Просто дыхание, инстинкт и желание. И это заставляет Макса улыбнуться — криво, лениво, сокрушительно. Шарль чувствует это — в том, как губы прижимаются к его шее. На самом деле, он видит это яснее ясного в своей голове. — Это для меня? — шепчет Макс, снова двигая бёдрами, с грязной точностью потираясь их эрекциями, безжалостно сжимая его бёдра. Шарль прикусывает губу достаточно сильно, чтобы остался синяк. Проводит рукой вверх и вниз по затылку Макса и сжимает его волосы. Макс должен понять, что Шарль — не послушный голубок, который позволит ему командовать. — Нет, это для атмосферы, — рявкает он с густым французским акцентом, хотя это звучит скорее как хрип, чем как ответная колкость. Макс хмыкает — весело и бесстыдно — и проводит ртом по челюсти Шарля. Вниз, к острой линии его горла, где он прикусывает. Совсем чуть-чуть. Шарль дёргается. Пятки впиваются в спину Макса. — Клянусь, если ты оставишь след... — Что ты сделаешь? — бормочет Макс ему в кожу. — Попросишь Джулию обучить тебя макияжу? Шарль смеётся, дыхание сбивается на вдохе. — Иди на хер, Макс. — Работаю над этим, — отвечает Макс голосом, похожим на голос грёбаного грешника, снова двигая бёдрами — медленно, грязно, протяжно. Он так сильно прижимается бёдрами, что, если бы не два слоя ткани, разделяющих их, Шарль уверен, что он бы уже попал по его простате. Вся дверь ходит ходуном. Где-то позади Макса звук падающего на пол стакана и разбивающегося на миллион кусочков возвращает Шарля на землю. Если бы не это, он бы, наверное, пропустил далёкий звук знакомого голоса в соседней комнате. Шарль так погружён в момент, что почти не узнаёт голос Пьера. Почти. Но он узнаёт. Его дражайший лучший друг решил осчастливить туалет своим присутствием. Шарль слышит его тон, даже несмотря на то, что их разделяет стена. Он останавливает все свои движения на секунду, и Макс замечает это мгновенно. Отстраняется от того места, где только что пожирал тонкую кожу на шее Шарля, и ищет ответ на внезапную смену настроения в его глазах. — Тсс, — шепчет Шарль в губы Максу. Тяжёлое дыхание смешивается, и Шарль отчётливо видит момент, когда Макс тоже узнаёт голос Пьера. Мозг Шарля работает быстрее, чем его собственный. Он вцепляется в плечи Макса, и медленно, мучительно медленно проводит языком по припухшим, зацелованным губам Макса. Словно говоря: только не останавливайся. На его губах расцветает усмешка, составив компанию смелому языку. Наконец, Макс снова прижимается к нему. Контролируемо. Размеренно. Грёбаный эксперт. Будто наносит на карту каждый миллиметр реакции Шарля, записывая это в мышечную память. Неподвижность исчезает быстро. Макс лижет его шею, будто это единственное, что удерживает его на земле. Мокрые, открытые поцелуи, не оставляющие места для сомнений. Царапанье зубов здесь. Мягкий, извиняющийся засос там. Затем возвращение к тому месту, от которого Шарля передёргивает. Макс находит его слишком легко. Конечно, находит. Тем не менее, временное присутствие Пьера поблизости навсегда выбросило Шарля из его оцепенения. Он смотрит в потолок, позволяя Максу обрабатывать его шею. Внимательно прислушивается к звуку из соседней комнаты, пока не убеждается, что Пьер вернулся в зону клуба. Поворот событий сегодня был неожиданным, но пригодится. Остался всего один шаг, чтобы Шарль мог назвать этот вечер успешным. И он абсолютно его ненавидит. Требует каждого унция самообладания, которое у него есть, и ещё немного сверху. Он мягко останавливает Макса, позволяя своим ногам снова найти землю, забирая контроль над своей борьбой с гравитацией из рук Макса. Как бы ему ни хотелось позволить Максу уничтожить себя, Шарль выиграет больше всего, если оставит его таким. В конце концов, он на миссии. Жертвы должны быть принесены ради всеобщего блага. Однако он не настолько силён, чтобы остановить себя и не запечатать их губы ещё раз, не прикусить эту сладкую, сочную губу Макса вместо того, чтобы нормально попрощаться. Это быстро, но Бог бы позавидовал. Затем он отталкивает Макса — и у того дыхание спирает. Приглушённый ритм песни — единственное, что связывает их с внешним миром. Он практически читает вопросы в глазах Макса, этих невероятно голубых глазах. Тех, в которых многие, должно быть, тонули. И в этом суть. Плод ещё не созрел. Шарль не может иметь всё... пока. Шарлю не нужно объяснять — до Макса доходит. Он качает головой, будто говоря: «не смей, блядь, уходить сейчас». Именно это Шарль и намерен сделать. На мгновение возвращается Бешеный Макс. О, как же Шарль по нему скучал. — Вот так, — усмехается он и заталкивает Макса глубже в кабинку. — Можешь вычеркнуть из списка ещё одного напарника. Затем он небрежно разворачивается, одним быстрым движением открывает замок и выскальзывает наружу, прежде чем Макс успевает решить, хочет ли он вернуть его или последовать за ним. И худшая часть? Шарль даже не оборачивается. Нет необходимости. Он знает образ, который оставляет после себя. Макс, всё ещё возбуждённый, всё ещё тяжело дышащий, губы чуть краснее, чем раньше, рубашка в складках и душевное спокойствие полностью разрушено. Он будто слышит это как громкий крик. Музыка бьёт по нему, как его спина билась о стену всего несколько минут назад. Он вальсирует обратно в толпу. Улыбается кому-то, кого не знает. Отпивает глоток из чужого напитка. Слишком громко смеётся над шуткой, которая не кажется ему смешной. И всё это время чувствует присутствие Макса, жгущееся за дверью туалета. Он снова замечает его, когда потягивает свежий коктейль у бара. Макс уходит так же, как и пришёл. Недосягаемый и выглядящий так, будто все здесь ниже него. Шарль подавляет желание помахать ему на прощание. Он снова увидит его в гараже. На фабрике. В комнате с симулятором. Он будет видеть его везде. И Макс тоже будет видеть его. Но сейчас — правила изменились. Игра началась.