Я тебе не принц

Помещение медиа-команды не внушает страха. И вот тебе первый сюрприз. Никаких фотографий с подиумов, никаких корпоративных постеров с хэштегами, налепленными поверх фотографий двигателей. Просто чистый стол, аккуратно уложенные кабели, два уже открытых ноутбука и кофе, который пахнет подозорительно свежо, чтобы быть случайностью. Второй сюрприз — улыбки. Осторожные. Джулия — руководитель PR-отдела — встает со стула в ту же секунду, как он заходит. А Лиам, представленный как «глава контент-отдела», но определенно заправляющий еще и соцсетями, сияет на Шарля так, будто тот уже что-то выиграл. — Ты пришел, — говорит Джулия. Не церемониально, а так, будто действительно ждала его. Шарль пожимает им руки. Теплее, чем на утреннем брифинге с командой. Человечнее. Но тишина в ушах все равно оглушает, хотя её улыбка смягчает этот звон. — Пришел. — Это выходит на автомате, то, как он движется. Садится на стул так, будто делал это сотни раз. Потому что так и есть. Просто... слишком много времени прошло с тех пор, как он разговаривал с людьми, у которых нет такого лица, будто они что-то от него скрывают. Энергия здесь другая. Не обязательная. Никто не сканирует его в поисках трещин в броне. Никто не гадает, жалеет ли он о подписании контракта. — Мы правда рады, что ты с нами, — говорит Лиам, чуть задыхаясь от воодушевления. — Чтобы ты знал. Все мы. Джулия снова садится, складывает руки на столе. Впервые за несколько месяцев Шарль чувствует что-то похожее на «добро пожаловать». Это зажигает внутри маленький огонёк. Тот, что при должной небрежности способен превратиться в лесной пожар. — Пока что мы вели себя тихо, дожидаясь конца сезона-2025. Но как только придет время, нам нужно быть готовыми действовать быстро. Новость уже вышла, но когда мы включимся на полную, поднимется шум. Много шума. Она говорит так, будто владеет этой комнатой. Или, по крайней мере, заслужила право притворяться, что владеет. Такой тон Шарль уважает. — Хорошо, — говорит он. Его руки тоже складываются, зеркаля её. — Пусть мы задаем форму, пока кто-то другой не сделал это за нас. Эта реплика вызывает у Джулии и Лиама быстрый, многозначительный взгляд. Не удивленный — точно заинтригованный. — Тебе стоит познакомиться с Мией, моим личным PR-менеджером, — добавляет он как бы между прочим. — Она прилетит после праздников. Я хочу, чтобы она была в курсе всего — лонгриды, соцсети, пресс-углы, тональность. Считайте её слова моими. Он делает паузу. — Я все еще буду в курсе. Но как только начнется сезон, у меня не будет времени бегать за кампаниями. Тут и пригодится она. В идеале — в связке с вами. Джулия даже не моргает. Если что, она садится чуть прямее. — Это... вообще-то отличная идея, — говорит она. — Макс не любит ничем делиться, его PR-менеджерша обычно просто блокирует всё, до чего может дотянуться. А младшие пилоты просто тупо кивают на подготовительных сессиях. Такого у нас еще не было. Шарль позволяет себе настоящую улыбку — короткую, режущую, но настоящую. — Так будет лучше. Джулия открывает документ, разворачивает экран так, чтобы ему было видно. На Шарля смотрит презентация. Темно-синие тона, рекламные фразы, маркеры настроения. Всё очень серьезное и очень расплывчатое. — Корпоративный отдел «Ред Булл» прислал несколько направляющих, — объясняет она. — В каком направлении они хотят развивать бренд теперь, когда ты здесь. Многовековое соперничество. Встреча двух львов. Вызов. Он ни за что, даже мёртвый, не скажет вслух этих «двух львов». Ну и ладно, пусть попробуют продавить свои джунгли. Его улыбка угасает. Она щелкает дальше — презентация рассказывает об идентичности бренда, о том, как они хотят обыграть тот факт, что они гоняются друг против друга уже целую вечность. На одном из сгенерированных нейросетью макетов Шарль стоит буквально в тени Макса, крадется за ним сзади, будто собирается ограбить. Шарль никак не реагирует. И это заметно выбивает Джулию и Лиама из колеи — их первоначальная уверенность начинает съеживаться. Она переводит разговор на то, какие PR-активности его ждут, и Шарль уже чувствует, как энергия утекает. Лиам подхватывает и рассказывает о видеоформатах: съемки первого дня на фабрике и всё такое. То, что все уже видели миллион раз. Шарль даже удивлен, что у них нет в планах командного подкаста. Он ставит на то, что Макс уже зарубил эту идею на корню. Пока последний слайд смотрит на них в упор, в комнате повисает тишина. Шарль задумчиво нарушает её, пробуя воду: — То есть это то, что корпорация хочет, чтобы вы делали? Они переглядываются. Джулия неохотно берет слово: — С учетом ограничений, которые у нас были со стороны команды Макса касательно его вовлеченности и этого брифинга по айдентике... это то, что пока утвердили. — Я думал, «Ред Булл» — это смелый, свежий бренд, — задумчиво замечает Шарль, не моргая и глядя на них. — Это не похоже на смелость. Защитная реакция не заставляет себя ждать: — Ну, у «Феррари» и тебя было совершенно другое позиционирование. Было решено, что мы будем постепенно, не спеша, переходить от, скажем так, «старого-денежного-величества» к «свежему-уличному-стилю», — объясняет она, рисуя пальцами кавычки в воздухе. Шарль делает глубокий вдох. Тот самый внезапный луч света, который он почувствовал при входе, снова начинает угасать. — Я совершаю, возможно, самый громкий переход в моей карьере. Я не могу переходить «не спеша». Это уже звучит как поражение. Джулия кивает, будто понимает, но её слова говорят об обратном: — Корпорация боится, что ты не примешь никаких радикальных изменений, учитывая твои PR-обязательства перед спонсорами по личным контрактам. Честно говоря, Шарль удивлен. Его маркетинговый потенциал был одним из главных аргументов, когда они его добивались. Его швыряли на стол, как валюту, в каждом звонке, на каждых переговорах. А теперь он смотрит на это: унылую презентацию кампании в корпоративных синих тонах, с приглушенными шрифтами, переработанными слоганами. Макеты, сгенерированные нейросетью, похожие на лихорадочный сон маркетолога в PowerPoint. Пустые слова без настоящей истории. Если вообще можно сравнивать это с тем медийным безумием, которое устроили вокруг перехода Льюиса в «Феррари», это выглядит как печальная, выцветшая копия. Даже Лиам и Джулия, кажется, устали от собственной презентации. Отстраненно. — Судя по всему, в историю, которую они хотят, чтобы мы играли, превращается то, как я сбежал из «Феррари» и теперь гоняюсь за тем, что есть у Макса. Причем самым предсказуемым образом, — критикует он и наблюдает, как настроение в комнате падает до нового минимума. Он дает этому повиснуть в воздухе. Если ему удастся вдохнуть жизнь обратно в этих двоих, если он сможет перетянуть их на свою сторону, они могут сыграть ключевую роль в его судьбоносном переходе. Но только если они готовы противостоять давлению сверху. Не если всё, на что они способны, — это «два льва». — Я вижу по вашим лицам — вас это не зажигает. Меня — тем более. А что хуже скуки? — спрашивает он с непреднамеренным вызовом. Добавляет еще секунду тишины, прежде чем продолжить. — Так какую историю вы хотите рассказать? Это застает остальных в комнате врасплох. Не потому, что это конфронтация. А потому что похоже, никто никогда не задавал такого вопроса. Вот так. Всерьез. По крайней мере здесь. Шарль подавляет желание откинуться на спинку стула и вздохнуть, как заезженный профессор. В первый раз ему хотелось бы услышать ответ, который не пропустили через пять фильтров и юридический отдел. Лиам выпрямляется, слегка ошарашенный. А потом подается вперед. — Честно? Шарль кивает. Честно. Лиам бросает взгляд на Джулию, потом снова на Шарля и выдыхает так, будто задержал дыхание на двух ребрендах команды и четырех презентациях новых пилотов. — Честно... я хочу сделать что-то опасное, — говорит он. — Не скандальное. Просто... такое, будто мы наконец говорим что-то настоящее. Он откидывается на спинку, распаляясь. — В тебе уже зашита целая мифология. Все и так видят в тебе принца. «Феррари». Монако. Трагедия. Тихая разбитость. Но мы никогда не видели, чтобы ты подверг эту историю сомнению. Или сжег её дотла. Или просто ушел. Шарль молчит. Просто слушает. И это, почему-то, ещё хуже. — Что, если... — Лиам спотыкается на словах, но не останавливается. — Что, если мы не будем пытаться сменить этот образ или смягчить его? Что, если мы используем его, вывернем наизнанку? Тебе не нужно за одну ночь становиться амбассадором уличных брендов. Тебе просто нужно разрушить чьё-то представление о тебе. Один раз. Намеренно. И они последуют за тобой. Джулия, которая молчала на протяжении всей медленной, почти извиняющейся речи Лиама, наконец подает голос. На её лице — понимание того, что она впускает Шарля в секрет, который эти двое хранят только между собой. — Что, если мы расскажем историю, которую тебе никогда не позволяли рассказывать? — говорит она скорее самой себе, чем Шарлю. Она ёрзает на стуле, а потом уже решительнее: — Историю, где тебя не коронуют. Не избирают. Ты просто берешь это. Без спроса. Кто-то и так уже назовет тебя злодеем только за то, что ты ушел из «Феррари». Разбил сердца тифози. Так почему бы не использовать это и не украсть повествование? Если мы придумаем стратегию, которая заставит некоторых из этих «несгибаемых фанатов Феррари» переметнуться в наш лагерь, корпорации придется нас слушать. Лицо Шарля не двигается, но воздух вокруг него меняется. Первая его реакция — послать их обоих на хер и оставить его наследие в «Феррари» в покое. Годы защитного рефлекса не исчезнут от пары слов. И всё же. Тот самый маленький опасный огонек из начала встречи? Он окончательно проснулся. Совершенно очевидно, что эти двое уже какое-то время тихо борются, пытаясь продавить свои идеи. Без союзников. Без рычагов влияния. Достаточно долго, чтобы чья-то поддержка могла показаться им спасением. А это значит, что в этой команде у него появляются первые люди, которые будут сражаться за него. И только за него. Инженеры? Эта битва уже проиграна. Шарль уступит им. Рано или поздно. Их данным. Их иерархии. Максу — прямо или косвенно. Эта команда построена вокруг Макса. Уже много лет. Пока что. Джулия и Лиам? Они — свободная территория. Потому что Максу всё равно. Пока что. Шарль произносит это, будто называет имя из памяти: — Они называли меня принцем. В комнате всё замирает. Шарль проводит рукой по волосам. Медленно. Голос ровный, но бьёт наотмашь, как спичка. — Им нравилась идея меня. Чистый. Красивый. Верный. И я дал им эту версию. На долгое время. Слишком долгое. — Взгляд становится острее. Прямее. — Я здесь не для того, чтобы быть чьим-то принцем. Пальцы Лиама уже бегают по клавиатуре с такой скоростью, будто у них есть собственный разум. Джулия смотрит на него с сосредоточенной энергией человека, который только что почувствовал искру чего-то большого и боится вдохнуть не в ту сторону. Она повторяет фразу шёпотом, просто чтобы примерить её на вкус: — Я тебе не принц. Шарль кивает один раз. Как подтверждение. Лиам поднимает взгляд, почти смеясь: — Сделаем это основой кампании. — В каком смысле — заголовком? — уточняет Шарль. — В смысле — кампании. В смысле — истории. — Он подаётся вперёд, голос становится размеренным, режущим воздух, как стекло. Джулия подхватывает: — Лиам прав. Как ты и сказал, этот переход должен ощущаться как разрыв. А не как испуганное согласие. Просто ты скажешь то, чего никто никогда от тебя не ожидал. Шарль чувствует себя так, будто стал свидетелем воскрешения двух мертвецов. Джулия уже что-то чиркает в блокноте, наполовину скрытом ноутбуком. Она улыбается. На этот раз не вежливо. С огоньком. Так, будто точно знает, какую взбучку они сейчас устроят. Через мгновение она поднимает взгляд к потолку, и улыбка меркнет. — Ты прикроешь нас, когда корпораты начнут задавать вопросы? Шарль смотрит на неё так, будто вопрос отвечает сам за себя. Вместо слов он даёт им свой личный номер телефона с чётким обещанием, что они могут звонить в любое время. Или если им понадобится помощь с продвижением идей. — Просите бюджет в два раза больше, чем у кампании Макса. Размахнитесь по-крупному. Лиам сияет в прямом эфире: — Окей. К чёрту. Давайте сделаем то, на что Максу было бы наплевать. — Максу не обязательно участвовать. Я делаю это не для того, чтобы ему ответить. — Шарль отодвигает стул, медленно, обдуманно. — Я делаю это потому, что они будут смотреть. И если им так хочется пялиться, он хотя бы устроит им шоу. То, от чего они не смогут оторваться. — Даже не пытайтесь спрашивать комментарий у Макса. — Пауза. Едва заметная усмешка. — Всё равно он ничего путного не скажет. Они оба пытаются — и безуспешно — скрыть улыбки. Это только доказывает его мысль. Слишком долго эти двое сражались с ветряными мельницами в одиночку. — Организуйте встречу с Netflix как можно скорее. Я хочу того же продюсера, который делал мой эпизод в Монако. Скажите им, что я не буду с ними разговаривать, если они не дадут мне отдельную серию в этом сезоне. — Принято. Записывание Джулии замедляется. В комнате происходит сдвиг — не электричество от зарождающейся идеи, а тишина после того, как она приняла форму. Такая тишина, когда кто-то должен сказать то, о чём все ходили вокруг да около с самого начала встречи. Лиам прочищает горло. Джулия даже не поднимает глаз. Она просто выдыхает. Затем бросает короткий взгляд на Шарля. — Есть ещё кое-что. Мы не обязаны это обсуждать, — осторожно говорит она. — Но мы будем идиотами, если хотя бы не спросим. Ты только, пожалуйста, не обижайся. Шарль склоняет голову, наблюдая за ней. — Спрашивай. Она встречает его взгляд. — Лестаппен. Слово падает без звука. Ни смеха, ни удивления. Снова эта тишина. Никто не решается развить тему. Шарль чувствует, как сердце ускоряется. Конечно, он знает об этом фан-феномене. Он очень хорошо знает. Это гудит на заднем плане его цифровой жизни уже много лет — иногда громче, иногда тише. Но никто «изнутри» никогда не произносил этого вслух. Не ему. Не так. На ознакомительной встрече. Может быть, случайная шутка разок. Или понимающая усмешка, которой обмениваются отделы как локальной шуткой. Но никогда официально. Никогда так, будто это можно использовать. Живот скручивает. Он не может понять, что именно его провоцирует. Нервозность? Реакция на то, что кто-то ведёт себя так, будто знает то, чего не знает он? Стыд? Неужели его действия говорят сами за себя? Страх? Знают ли они, что Шарль иногда любит с парнями? Отвращение? Он привык к сексуализации, но это совершенно новый уровень. Или это такое странное, почти запретное удовольствие — знать, что ты занимаешь так много места в чужих головах? Он сохраняет взгляд сфокусированным и просчитывает ситуацию. Между ним и Максом никогда ничего не было. Ни один из потенциальных «скандалов» Шарля никогда не всплывал наружу. У них нет реальной основы, чтобы делать из этого что-то кроме PR-хода. А это их работа. Так что он выслушает, что они скажут. — Я знаю о некоторых теориях. Это забавно, — произносит он, но никто не смеётся. Джулия ёрзает на стуле — это явно вызывает у неё больший дискомфорт, чем у Шарля. — Мы вроде как обыгрывали это в прошлом году в соцсетях. Ничего такого, что можно было бы счесть прямым намёком. — Шарль вспоминает некоторые посты и пропускает это преуменьшение мимо ушей. — Фанаты заполняют пробелы. По крайней мере, некоторые из них. Это поддерживает вовлечённость, — вступает Лиам, в отличие от Джулии, совершенно спокойно. Будто они обсуждают любимый цвет Шарля, а не то, трахается ли он со своим соперником. — Хм. Джулия, кажется, закончила говорить, и Лиам полностью забирает инициативу. — Это просто как вариант, — замечает он, не обращая внимания на напряжение в комнате. Мысль о том, что его нынешние боссы будут это анализировать, вызывает у Шарля тошноту. — Как много в «Ред Булл» уже обсуждали это? — Шарль смотрит на Джулию. Лиам делает глубокий вдох. — Внутри компании? Всплывало. В планировании контента, в исследованиях аудитории, в позиционировании бренда. Никогда прямо. По понятным причинам. Они боятся. — Макс не согласится, — просто говорит Шарль. — Мы знаем, — наконец кивает Джулия. — Поэтому это должно исходить от тебя. Шарль отводит взгляд на секунду. Не потому, что ему неловко. А потому что он взвешивает эту идею. Вертит её в руке, как оружие. Он глотает. Слишком? Для Макса никогда ничего не было слишком. — Если мы это сделаем, — медленно произносит он, — это никогда не будет исходить от меня. Напрямую. Джулия хмурится, не совсем понимая: — Но... — Это будет исходить от меня, — уточняет Шарль, возвращая взгляд к её глазам. — Но не должно быть похоже, что это так. Правда в том, что Шарль точно знает, как разжечь огонь, даже не держа спичку. Вся суть — в молчании, во взглядах, в том, чтобы позволить миру построить то, что он хочет видеть, и дать ему ровно столько, чтобы он в это поверил. Лиам кивает, будто что-то щёлкнуло. — Конечно. Это намёк, а не заявление. Мы даём им эстетику, а не ответы. Как ни странно, тебе, по иронии судьбы, вообще не нужно ничего менять в своём поведении. Того, что ты делал до сих пор, очевидно, достаточно. Шарль почти — почти — усмехается. В нём есть что-то, что заставляет его восхищаться прямотой Лиама. Она напоминает ему некоторые риторические приёмы Макса. — Максу это не понравится. Он говорит это не для того, чтобы их остановить. Даже не как предупреждение. Просто констатирует факт, как объявляют дождь в гоночный день. Выражение лица Джулии срывается прежде, чем она успевает себя остановить. На нём мелькает крошечная, озорная улыбка, которая говорит, что она очень долго ждала, чтобы сказать то, что собирается сказать. — Ему необязательно знать. Мы будем осторожны. Только те, кто уже ищет, найдут. Начинается взаимная дуэль взглядами. Мозг Шарля работает на пределе. Что бы они ни инсценировали, это по-детски, дешево и ниже Шарля. И всё же. Он здесь. И не отказывается. Он представляет, как Макс закатывает глаза в интервью. Резко, раздражённо, чуточку сбитый с толку. Боже, как заманчиво. Часть его хочет потянуть за ниточку — посмотреть, что распустится. Так сильно встряхнуть негласное повествование, чтобы просто увидеть грань. Если Макс узнает, ну что ж... К тому времени они могут быть уже так по уши в этом, что отдел кадров наконец-то пригодится. Шарль делает мысленную пометку — подружиться и с ними поскорее. Он выпрямляется, проводит языком по губам и дарит им маленький кивок с улыбкой. — Оставьте это без записей. Есть способ сделать так, чтобы об этом знали только трое? Джулия, кажется, на той же волне. — Конечно. Как и с большинством контента, если это не рекламная интеграция, ты можешь запросить удаление в любой момент, без лишних вопросов. А с тобой, раз ты готов с нами работать, мы даже сделаем это в кратчайшие сроки, в приоритетном порядке, — замечает она, явно намекая на давнюю неприязнь между ней и командой Макса. Шарль чувствует себя странно живым. Он уходит из здания, зная, что завоевал кое-что. Это чувство не покидает Шарля на протяжении всех рождественских праздников. Он проводит их не дома. Монако — это «слишком» для него в данный момент.

***

Кофе всё тот же на вкус. Эта дурацкая кофемашина в коридоре у симулятора — он ненавидел её с 2016-го. Приторное послевкусие, будто старый пластик и чувство долга. Он всё равно делает глоток. Что-то в этом есть. Привычка. Или наказание. Макс даже кофе не любит. Он кивнул администраторше на проходе, не останавливаясь. Тот же охранник, что и в прошлый раз. Но другие бейджики на ленточках. Мелочи, которые замечаешь, когда тебя долго не было. Когда ждёшь, что всё останется на своих местах. Январский воздух хрустит, добавляя всему идеальный финальный штрих. Томас, бывший руководитель отдела производительности автомобиля, звонил вчера. «Макларен» оказался достаточно наглым, чтобы переманить его в этом сезоне. Он был первым, кто действительно слушал Макса ещё в его первом сезоне в «Ред Булл». Слова «ностальгия» не существует в словаре Макса. Ни на одном из языков, на которых он говорит. Он считает людей, поклоняющихся прошлому, мягко говоря, неприятными. Легко иметь такое мнение, когда ты молод. Когда ты сам — новое явление. Когда прошлое ещё ничего не значит. Он впервые заметил этот сдвиг, когда использовал фразу «раньше, в моё время». А может, это был третий или четвёртый раз, когда он поймал себя на том, что сказал это вслух, и не вздрогнул. Раньше, в его время, Макс совершил нечто вроде чуда. Вошёл в хромающую команду и вложил в неё всё, что было в его молодой душе. Не только гонки — свою настоящую работу, — но и бессонные ночи, изучая внутреннюю кухню каждого отдела. Изучая управление командой. Понимая структуру. Выясняя, кто имеет значение. У кого в животе достаточно огня, чтобы соответствовать его собственному, а кто работает вполсилы. Он не чувствует вины за то, что его тихие, продуманные интриги стоили некоторым людям работы. Так всё устроено. Именно такие люди, как Томас, помогли ему сместить старую гвардию. Кто осмелился встряхнуть ситуацию. Кто сделал возможным для Макса получить то, что ему нужно: машину, достойную его времени. Когда ты живёшь и дышишь гонками, ты не можешь застрять в мусорном баке. У Томаса когда-то был ассистент. Макс его ненавидел. Томас — тоже. Чистый, отполированный выскочка из высшего руководства. Совершенно бесполезный. Даже не глупый или хаотичный. Просто ленивый и равнодушный. Но ассистент сказал одну вещь, которую Макс никогда не забудет: — Участники команды должны меняться каждые несколько лет. Ничего хорошего не выходит из чувства безопасности. Тогда Максу хотелось ударить его. Он был убеждён, что успех может вырасти только из преемственности. Он и Томас потом смеялись над этим, во время одного из своих полуночных трепов между сессиями на симуляторе и стратегическими встречами. Тогда они много смеялись. Оба этих человека теперь в других командах. Макс всё ещё здесь. Будто его единственная работа — преследовать «старые добрые времена». Аллергик на ностальгию, но пьёт её, как живительную влагу. Кто-то из аэродинамического отдела — молодой, энергичный, мучительно ничего не подозревающий — пытается завязать светскую беседу, пока они идут по коридору. — Слышал, у Леклера уже было три встречи сегодня? Одна за другой. У него, оказывается, своя команда подготовки. Как в «Феррари». Целый офис в другом крыле. Макс не отвечает. Он просто продолжает идти. — Думаю, это хорошо, правда? — продолжает парень, слишком взбудораженный. — Показывает, что он настроен серьёзно. Приехал не просто кататься. Не просто кататься. Эта фраза цепляет. Застревает где-то неприятно. Макс останавливается у кулера с водой, который ему не нужен. Делает вид, что пьёт. Машет парню, соглашаясь перетереть всё позже. Это не первая его ложь сегодня. Бумажный стаканчик хлипкий и холодный в руке. Макс не останавливается, чтобы дать ему уйти. Он нравится ему. Шарль. Всегда нравился. В нём есть что-то. Чистое, элегантное, иногда раздражающее, но всегда — вызов, когда дело доходит до гонок. Они знают друг друга с тех пор, как были мальчишками. Они делали друг другу больно, обыгрывали друг друга, росли друг вокруг друга, как переплетённые деревья. Он думает о том, чтобы подойти. Просто поздороваться. Что-нибудь лёгкое. Глупое. — Эй, как твоё Рождество? или Добро пожаловать в ад. Как бы то ни было. Он не двигается. Он представляет Шарля в одной из этих ярких стеклянных комнат, окружённого людьми и плотным графиком, кивающего, как королевская особа, среди инженеров. Он будет обаятельным. Благодарным. Вежливо-амбициозным. Всё решает не первый месяц. А то, кто ещё будет на ногах к шестому. Макс сминает стаканчик и бросает его в мусорку. — Нет, — говорит он наконец, ни к кому конкретно не обращаясь. И продолжает идти. Он не уверен, гордость это или инстинкт, но что-то в нём отказывается делать первый шаг. Не сегодня. Может, никогда. Пусть Шарль сам прийдёт к нему. Если захочет. Все предыдущие напарники всегда отчаянно хотели работать с ним с первого же дня. Как бы некоторые из них ни пытались это скрыть.

***

Его новый напарник не ищет его. Несколько ничем не примечательных часов спустя Макс возвращается в свою «редбулловскую» квартиру. Это не дом. Это камера хранения с хорошим вайфаем. Стильная мебель, никакой индивидуальности. Всё выбрано кем-то другим. Макс положительно ненавидит Англию так же сильно, как она ненавидит его. Это место не даёт ему ни капли комфорта, но лететь домой на джете, когда завтра снова надо быть на фабрике, кажется Максу «слишком». Он должен вернуться на симулятор и «стратегические встречи», что, вероятно, означает очередной вежливый спор о философии настроек с людьми, которых он больше не узнаёт. Холодильник гудит так, будто он единственное живое существо в комнате. Он открывает его, смотрит внутрь. Ряды протеиновых коктейлей, просроченный йогурт, унылая пачка предварительно сваренного риса. Еда без какой-либо цели. Он снова закрывает его. Стоит в тёмной кухне несколько слишком долгих секунд. Стягивает толстовку и бросает её на спинку стула. Промахивается, но не удосуживается поправить. Садится на диван, облокотившись локтями на колени, телефон в руке, смотрит на экран так, будто тот может моргнуть первым. Пара пропущенных звонков. Ни одного нового сообщения. Одно уведомление в групповом чате от кого-то, кто пытается согласовать слоты на симуляторе. Он не отвечает. Он бесцельно листает несколько минут. Заходит в Инстаграм Шарля. Не чтобы пошпионить, просто проверить. Всё ещё цепляется контент эпохи «Феррари», как мёртвая кожа. Пара новых репостов от аккаунта «Ред Булл». Ничего личного. Макс откидывает голову на спинку дивана. Он не злится. Он даже не грустит. Просто... никак. Время течёт, и он искренне не сможет никому рассказать, чем занимался последние несколько часов. Уже слишком поздно для тренировки, так что он идёт и пробует единственное, что может помочь ему выбраться из этого тумана. Инкогнито-режим — руку в штаны. Девушки с девушками выглядят постановочно, парни с парнями — чересчур откровенно и графично, тройничок просто взрывает ему мозг логистикой. Он листает и листает, пока его рука отчаянно пытается его подготовить. Но это просто ощущается как застревание на одном из бесчисленных стримингов. Слишком много контента, но всё равно недостаточно. Он с силой захлопывает ноутбук и пытается включить собственное воображение. Затянувшаяся секс-сессия в тренажёрном зале. Макс вколачивается в безымянного атлета. Согнутого пополам на ближайшем тренажёре. Ничего. Макс трахает свою бывшую на капоте RB19. Громкие стоны и ощущение машины под ладонями. Тело, подпрыгивающее вверх-вниз — первый образ, который посылает хоть немного крови к его члену. Его правая рука ускоряется. Дыхание Макса становится тяжелее. Изображение на секунду становится чётче. Кожа об углепластик, пальцы, вцепившиеся в край хало, громкий, покладистый стон. На миг это почти срабатывает. Но потом образ соскальзывает. Хватка ослабевает. Ритм ломается. Он выдыхает — раздражённо — и двигает бёдрами, пробует снова. Плюёт себе на ладонь и почти молится. Всё равно ничего. Фантазия начинает терять цвет. Тело на машине становится бесформенным. Нет лица, нет голоса, только силуэт видения, которое не собирается появляться сегодня ночью. Как и никто другой. Он сжимает сильнее. Меняет угол. Ничего. Его собственный член насмехается над ним. Это лучшее, на что ты способен? Чемпион мира не может заставить его встать? Есть тысячи фанатов, которые отдали бы всё, что у них есть, за один вечер с Максом. Но судя по тому, как у него идут дела в последнее время, это приведёт лишь к массовому разочарованию. Он откидывается на диван, рука всё ещё неловко застряла в шортах, грудь вздымается от вздоха, который звучит скорее как усталый, скучающий выдох, чем что-то ещё. Даже это. Даже это.  Даже, блять, это. Он вытаскивает руку, вытирает её о край подушки, которую потом перевернёт и забудет. Его член смягчается, будто никогда и не был заинтересован. Это худший вид провала. Тихий. Жалкий. Личный. Некого винить. Некого разочаровывать. Просто тупое осознание, что даже его тело больше ему не верит. Он выдыхает. Не злится. Просто устал.  Просто с него хватит. Прошли те дни, когда он легко находил удовольствие. Времена, когда люди посещали его постель чаще, чем уборщики вытирали пыль в его комнате. Он рад, что его младшее «я» никогда не узнает, в какого жалкого человека он превратился.

***

Первый раз, когда Макс видит Шарля в качестве своего нового напарника, наступает довольно быстро. Начало января. Фотосессия новых гоночных комбинезонов и мерча. То, от чего даже менеджер Макса не может его отмазать. Энтузиазм Макса по поводу командных фотосессий находится где-то между лечением зубов и ожиданием в аэропорту. Поэтому, когда он появляется в гримёрке на двадцать минут позже, он просто наблюдает, как его воля к жизни тает под светом люминесцентных ламп в зеркале. У любой работы есть свои боли. Для Макса это — она. Но здесь Шарль. И это делает всё интересным. Макс нервничает из-за этого. Совсем чуть-чуть. Давно прошли те дни, когда Шарль даже не смотрел в его сторону, впитывая их битвы на трассе и позволяя им просачиваться в реальную жизнь. Сейчас они разговаривают больше, чем раньше. О последней гонке, разнице в обновлениях и, в особенно удачный день, даже о последних сплетнях. Макс хочет выжать из этой ситуации максимум. Немного повеселиться, может быть, даже обрести настоящего друга. Он даже отправил ему поздравительное сообщение после подписания контракта. Чёрт, Шарль — его последняя надежда на напарника, от которого Макс может действительно что-то получить, думает он самым невинным образом. Он умный, резкий, и, должно быть, в «Феррари» сделали с машиной что-то, что может помочь и «Ред Булл». Новые правила. Чистый лист. Ничего, кроме захватывающего времени. Макс хотел бы разделить это чувство. Шарль уже закончил с гримом и потерялся в глубоком разговоре с командой, PR-отделом и фотографом, приклеившимся к каждому его слову. Макс наблюдает и гадает, откуда у него берётся энергия быть таким покладистым. В нём есть что-то, чем Макс восхищается. Совсем чуть-чуть. Лицо Шарля буквально загорается, когда он его замечает. Он немедленно прерывает разговор, в который, казалось, был погружён с головой, и бежит к Максу. Только когда он выходит на свет, Макс замечает, что Шарль уже в новом гоночном комбинезоне «Ред Булл». И это разбирает мозг Макса, как ничто до этого. Шарль в темно-синем. В цвете Макса. Макс не знает, почему его так сильно бьёт в голову. Может быть, потому что в его сознании Шарль всегда был вымощен алым цветом. Взгляд Макса скользит по комбинезону. По тому, как он облегает фигуру Шарля, когда тот подходит ближе. Тёмно-синий, разорванный алыми и жёлтыми полосами, как вены молнии в ночном небе. Это выбивает из колеи. Будто смотреть, как кто-то входит в твой дом и переставляет мебель со вкусом получше, чем у тебя когда-либо был. На мгновение он думает, что это просто странный сон, где Шарль крадёт его одежду и возвращается, чтобы посмеяться над ним. И всё же он, кажется, единственный, кого это зрелище хоть как-то беспокоит. Шарль носит эти цвета так, будто они были ему «предназначены», и Макс гадает, есть ли на свете цвет, видимый человеческому глазу, который не идёт Шарлю. Когда он подходит всё ближе и ближе, улыбка Шарля становится шире. Макс пытается быть нормальным человеком и ответить тем же, но его разум всё ещё мечется обратно к этому странному зрелищу перед ним. — Макс! — восклицает Шарль и заключает его в такие крепкие объятия, что Макс почти теряет равновесие. Время замедляется. Руки Шарля смыкаются вокруг него с такой силой, которая говорит: «мы теперь напарники», и его собственные руки следуют за этим — автоматически, предательски, потому что это единственное, что тело может сделать, когда его вот так сжимают. Ладно. Это, наверное, более тёплый приём, чем он ожидал. Но, вообще-то, это даже приятно. Он сжимает его в ответ. — Шарль. На него немедленно обрушивается тот самый фирменный парфюм, который Шарль начал использовать где-то в конце 2023-го. Макс заметил его ещё тогда — конечно, заметил — но никогда ничего не говорил. Просто отложил в папку под названием «необоснованно конкретные детали, которые меня не должны волновать». Примерно в то время он добавил слово «сандал» в свой словарный запас. Они отстраняются друг от друга через несколько секунд, но Шарль совсем не выглядит как человек, который закончил приветствие. — Рад тебя видеть, — улыбается он Максу и хлопает его по плечу, будто объятий было мало. — Да, я... Эм... да, я тоже, — Макс с трудом выдавливает из себя ответ, поэтому заканчивает свою мешанину из слов улыбкой, надеясь, что это предотвратит дальнейшее распространение неловкости. Он отчаянно хочет сыграть по правилам. — Ясно, — усмехается Шарль, явно не разделяя нервозности Макса. — Странно видеть тебя в этих цветах. Привыкнуть надо будет, — пытается Макс вклиниться с лёгкой подколкой. — Как в зеркало смотреть. За исключением того, что это не так, потому что обычно в зеркале, в которое он смотрится, нет головы Шарля. Макс это знает, и он уверен, что монегаск тоже знает, и как раз сейчас он начинает надеяться, что кто-нибудь придёт и прервёт их. Шарль, однако, выглядит невозмутимым. Он смотрит на свою грудь и руки и усмехается. — Приятель, я не единственный, кому это кажется странным, — начинает он легко, но в конце его предложения, в выражение лица прокрадывается что-то ещё. На миг воздух становится тяжёлым. — Новый год, новый я, — добавляет он саркастически. — «Феррари» скоро пожалеет, что ты просочился сквозь их пальцы, — говорит Макс, забыв вложить в свои слова хоть какой-то реальный смысл. Шарль кивает, и его губы изгибаются. Будто ему даже не приятно это слышать. Он быстро приходит в себя. — Ну, хорошая новость в том, что теперь я смогу гоняться с тобой. Я ждал этого годами. Я могу только надеяться, что таких гонок будет больше. Наступает секунда, когда Макс почти говорит ему, что этот сезон может быть единственным, который они проведут вместе. Это больше не его команда. Не совсем. Он уже одной ногой за дверью. Просто никто об этом ещё не знает. Если «Астон Мартин» действительно так хорош, как говорят его источники, он уйдёт по пункту о результативности, тщательно спрятанному в его контракте. И если всё пойдёт по плану, Шарль сыграет большую роль в уходе Макса. Но он решает не раскрывать этого. В конце концов, Шарль едва ли его друг и уж точно соперник. Напарник или нет. — Будем надеяться. Наконец, кто-то действительно приходит и прерывает их. У них есть работа. Даже слепой заметил бы, насколько энергия в комнате отличается от фотосессий прошлых сезонов. Шарль работает с залом как профессионал — легко, без усилий. Люди смеются, шутят, ни одна идея не кажется плохой. И, наверное, именно поэтому Макс ловит себя на том, что стоит впритык к Шарлю, их руки лежат на поясах друг у друга, и они отрабатывают ракурсы перед камерой. Позы совпадают с позами без всяких указаний — такое обычно требует трёх PR-менеджеров и маленького чуда. Это не та ситуация, когда фотографу приходится двигать две застывшие фигуры, пытаясь найти идеальный свет или композицию, придумывая какие-то модные слова, когда позиционируют их как объекты, а не людей. Нет, на этот раз, похоже, никто не боится смазанных фото или слишком широких улыбок. Более того, кажется, это именно то, чего они добиваются. Макс даже осмелился бы сказать, что ему весело. После часов интенсивного допроса, конечно. Его не поймают на том, что он признает это просто так. А потом Шарль переворачивает всё с ног на голову и меняет ход утра Макса. Прямо посреди кадра, прямо посреди смеха, он меняет стойку — корпус слегка раскрывается в сторону Макса. Приподнимает подбородок так, будто они в двух секундах от того, чтобы прошептать друг другу какой-то секрет. Но никаких слов не следует. Только дыхание — слишком тёплое и слишком близкое, — ударяющее Макса в шею так, будто имеет там какие-то дела. Дрожь пронзает его насквозь. Теперь Макс остро ощущает разницу в их росте — эти несколько сантиметров. Внезапно его шея становится самой чувствительной частью тела. Каждый волосок на затылке реагирует на тело, прижавшееся слишком близко. Чужие пальцы слегка двигаются на его талии. Становятся смелее. Требовательнее. Держат его чуть крепче. Шарль смеётся, замолкает и склоняет голову. В сторону Макса, а не на камеры. Эта дурацкая, идеальная линия челюсти ловит свет так, будто ей место в музее. Он ничего не говорит. Макс едва замечает, как щёлкает камера. Он не уверен, куда, по их мнению, он должен смотреть. Пальцы Шарля снова едва заметно смещаются на его талии — удерживая их обоих, будто они участвуют в чём-то большем, чем просто позирование. Макс реагирует на этот сигнал, не в силах сопротивляться, и наклоняется так, как Шарль молча ему указывает. Едва заметный наклон, но оба, должно быть, мучительно осознают это. Камера вспыхивает снова. Макс шутит. Потому что иначе он может не найти причину, чтобы снова начать дышать. — Осторожнее, — бормочет он, голос низкий. — Будешь так на меня смотреть — люди подумают, что я тебе нравлюсь. Шарль смеётся — громче, плечи трясутся. Хлопает своими раздражающе длинными ресницами и подыгрывает, будто это действительно шутка. Он склоняет голову, пока она не сталкивается с головой Макса — легонько. Всё игра, всё театр. Комната пожирает это зрелище. Макс остаётся неподвижным. Снаружи он выглядит спокойным, резким, неприступным. На одной волне с этой шуткой, как и все остальные. Внутри? Его мозг пытается выбраться через затылок. Потому что какого хрена это было? Ничего, наверное. Шарль просто такой. Комфортно чувствует себя в своей шкуре. Прирождённая PR-машина. Тот самый человек, который может флиртовать с объективом камеры и очаровать троих маркетологов, заставив их изменить концепцию кампании, не отрывая глаз. Наконец Шарль отступает и берёт свой шлем у одного из ассистентов — готовый к новой позе и следующим указаниям фотографа. Макс слепо копирует его движения. Держит рот на замке в тонкую линию. Никто бы не узнал, что он потеет под комбинезоном. Никто бы не догадался, что его пульс участился — не от нервов, упаси боже — а от чего-то гораздо худшего. Он ожидает, что кто-то протянет ему его шлем, но это предположение встречают лишь отрицательными покачиваниями голов. — Мы сделаем один сет с тобой, Шарлем и только его шлемом, — впервые за сегодня вмешивается Джулия. Немного странно, решает Макс, но он всё ещё слишком занят перевариванием последних минут, чтобы быть полностью здесь. — Только его? А почему не мой? — Макс особенно гордится дизайном этого года. Джулия кивает, уже жестикулируя фотографу. — Это концепция фокуса. Ты — точка опоры композиции. Что бы это, блять, ни значило. Макс просто подчиняется. Позволяет стилисту поправить воротник его комбинезона, пока Шарль снова занимает свою отметку — на этот раз стоя лицом к лицу с Максом. Он имитирует его позу, предполагая, что симметрия — желаемый подход. Логично. Должно быть. Затем Шарль поднимает шлем от себя — под углом, за своей спиной, — и на секунду Макс искренне думает, что он собирается зарядить ему прямо в лицо. Ладно, думает он иррационально. Они победили. В следующем году я буду, блядь, читать брифинги. Синяк под глазом перед предсезонными тестами — не совсем то, что он хотел бы иметь в своём списке желаний. Тем не менее Шарль просто продолжает сверлить его взглядом — прямым, не моргающим. Шлем остаётся в его руке. Уголок рта, повёрнутый к камере, дёргается вверх, в отблеске чего-то отрепетированного. Может быть, даже самодовольного. Макс переводит взгляд с лица Шарля на шлем и обратно — всё ещё не до конца уверен, что тот не запустит им в него. Шарль слегка меняет положение шлема. Замирает. Подвешенный. Почти театральный. Брови Макса хмурятся. — Выше, — говорит Джулия, делая шаг вперёд. — Держи шлем немного выше, Шарль... да. Как бы... — Она замолкает, будто одёргивая себя. — Да. Я знаю. — Шарль перебивает — тихо, но твёрдо. Он поднимает шлем на уровень груди, затем чуть выше. Прямо под свой подбородок. Макс смотрит, потерянный. — Эта высота и угол правильные? — спрашивает Шарль, глядя не на него. Его голос намеренно расплывчатый, но целенаправленный. Джулия наклоняется к монитору и встречается взглядом с Шарлем. Короткий безмолвный кивок и блеск в глазах, которого Макс никогда раньше у неё не видел. Не типичный стресс, раздражение или плохо скрываемая скука. Гордость. Макс становится всё более озадаченным. Отсутствием энтузиазма к своей работе, он решил, что она просто женщина не в своём поле, кто-то, кто жалеет, что вообще подала заявку на эту должность. По выражению её лица сейчас так не скажешь. — Идеально. Шарль поворачивается к нему — заметно довольно. Делает медленный, выверенный вдох, и камера щёлкает в такт с ним. Затвор буквально задыхается. Затем, не говоря ни слова, Шарль поднимает свободную руку. Медленно. Намеренно. Он поднимает её так, будто даёт моменту время увидеть себя со стороны. Один палец вытягивается. Не вся рука. Не властный захват. Просто одна точка соприкосновения. И он приставляет её под подбородок Макса. Лёгкое давление. Едва заметное. Достаточное, чтобы приподнять его — едва заметно, отрепетировано, будто он делал этот жест раньше, но никогда — с Максом. Макс замирает. Он чувствует прикосновение не только на коже, но и в позвоночнике. Дыхание перехватывает, и он бы хотел, чтобы его тело сопротивлялось. Но оно не сопротивляется. И Шарль, должно быть, чувствует это. Потому что что-то мелькает в его лице. Не насмешка. Не игра. Просто крошечное признание: я знаю. Словно он ведёт его. Словно инструктирует наклониться сильнее. И ещё чуть-чуть. Он вливает свои бесконечно зелёные глаза в глаза Макса. Уверенность почти опьяняет. Макс глотает, и он уверен, что Шарль чувствует это. Шарль наклоняет собственную голову — самую малость — копируя его, будто их стягивает невидимая нить. Он прикусывает внутреннюю сторону губы — мягко, небрежно, но Макс видит точность. Это слишком гладко, чтобы быть случайным. Слишком естественно, чтобы быть просто для камеры. Камера щёлкает снова. И снова. Макс не дышит. Ещё несколько щелчков, пока он отчаянно ждёт каких-нибудь указаний, что ему делать. И всё — это кончается. Шарль отстраняется, будто ничего не случилось. Макс остаётся на месте — пульс грохочет в ушах — пытаясь понять, что только что сдвинулось. Этого не было в брифинге. Никто его не предупреждал. Кто-то должен был. Прежде чем Макс успевает отдышаться, команда объявляет об окончании съёмки. Шарль отступает, уже наклоняясь над экраном Джулии, кивая чему-то, чего Макс не видит. И вот так — он снова вне досягаемости. Макс остаётся там, где стоял. Без воздуха. Отодвинутый на второй план. Как реквизит, который забыли убрать со съёмочной площадки. С него на сегодня достаточно, а ещё даже не полдень. Он остаётся на месте — пульс всё ещё густой в горле. Прикосновение может и исчезло, но оно не отпускает. Он гадает, заметил ли кто-нибудь ещё. Почувствовал ли кто-нибудь этот сдвиг. Или это только у него одного — застывшего под светом софитов и гадающего, какого хрена только что произошло. Наблюдая, как движется команда, как к нему приближаются стилисты, а парни с реквизитом уже упаковывают шлемы, он понимает — это действительно только у него. Похоже, у Шарля и команды запланирована закрытая съёмка в гаражах. В которой Макс не участвует. Ему следовало бы быть благодарным. Почему-то он не благодарен. — До скорого, Макс, — Шарль подмигивает ему, уплывая прочь вместе с остальной PR-командой. Сказать, что эта фотосессия сбила его с толку — ничего не сказать. Сказать, что Макс не проводит остаток дня, прокручивая в голове вспышки определённых моментов — значит солгать.