Аэролит

Началось всё по воле случая, несчастного и прозаичного. Зимой бабушка Оксаны поскользнулась на гололёде, а весной Оксана уже вступила в наследство. Наследством оказался не самого плохого вида дом и участок в предгорьях, окружённый ласковыми шепотами леса и прозрачным горным воздухом. Дом и участок, уже слегонца растащенные жителями расстилающейся внизу деревни, вид имели благородный, но запущенный. Уже колосилась высокая трава, а в оплетающей забор и южную стену живой изгороди помимо бесчисленных бабочек наверняка водились змеи. Кое-где с белых стен осыпалась штукатурка, оголяющая крошащийся кирпич, а на крыше недоставало черепицы. Собственно, для этих целей помимо счастливой наследницы сюда приехал не менее счастливый Гена. У Кисы не имелось особых причин быть здесь. Пользы в быту от него было как с гуся молока, а местный пасторальный, почти Эдемский пейзаж навевал на него только тоску. Если и есть здесь намёк на веселье, то его первые всходы взойдут не скоро. Он приглядел для них отличную укромную полянку, как специально выжженную посреди засохшего с осени поля кукурузы за домом. Пока он намечал их с Геной будущую плантацию, пиная случайный кукурузный стебель, сам Зуев вместе с хозяйкой бродил по дому. В пыльных окнах, зажатых в фигурные деревянные рамы, то и дело вспыхивал свет. На мансарде туго открылось слуховое окно, и Гендос окликнул его, курящего среди сухостоя. — Заходи в дом, че ты встал как хуй на именинах? Помогай. Киса не видел ни одной причины прислушаться к этому приглашению. Насколько он понимал сложившуюся ситуацию, он тут в оздоровительном санатории, и если ему и показан какой-то труд, то уж явно не в пыльном логове пауков и аспид. Он уже выписал себе в исполнение достойные занятия: обкосить траву, наколоть дрова, метнуться в магазин за холодным пивом. В приоткрытом дровянике за домом виднелась ровная и неистраченная за зиму поленница дров, но уж конечно, Киса не будет их таскать оттуда, где в сырости развелись всякие насекомые и, куда уж без них, огромные пауки. Но весеннее солнце начинает припекать, и он, еще раз окинув взглядом участок и редкий лесочек, выглядывающий из-за забора, входит в дом. Как он и предполагал, там пыльно и пахнет старостью. На полу его первым встречает курганчик мусора и дохлой моли, заботливо сметенный под порог кем-то из его друзей. Он переступает через погребение и проходит дальше. Из чрезмерно просторной прихожей ведут три двери: две нормальные и одна двойная, высокая, и явно ужасно тяжелая, из лакированного дерева с хитрыми орнаментами, посеревшими от пыли. Большая дверь приводит его в большую гостиную, где ноль телевизоров, зато целых три дивана и книжные полки от пола до потолка, забитые, безусловно, каким-то старьем. Тут открыты все окна, деревянные и высокие, будто в каком-то замке, но даже так пахнет ветошью. Весенний ветерок заставляет шелестеть сухие растения в горшках и листает какую-то брошенную на журнальном столике книгу. Киса почти жалостливо смотрит на гербарий из десятков цветов, которые никто не поливал с самой зимы. Вряд ли их можно спасти. Справа от входа широкая деревянная лестница, а под ней и за ней проход на кухню, где он находит Оксану, скидывающую чужие пожитки в мусорный пакет. Под высоким потолком колосится паутина, и слышно шаги Гены наверху. — Чё мне делать? — спрашивает он для приличия. В конечном итоге ему тут жить до осени, прибраться всё равно придётся. Оксана сдувает с лица прядь, выбившуюся из-под небрежной косынки. — Да то же самое. Разбирай мусор, протирай пыль там, где убрал. Только нормально протирай, да? Влажной тряпкой, потом сухой. Вон всё нужное лежит, — она кивает на стремного вида железное ведро, рядом с которым расставлены моющие средства и открытая пачка тряпок для кухни. Привезенные ими вещи выглядят здесь чужеродно, слишком яркие, слишком кричаще новые. Он тоскливо вздыхает и хватается за ведро. — Давайте хоть музыку что ли включим? За хлопотами проходит весь день. Киса хотел бы сказать, что незаметно, но это не так. Он чувствовал каждую минутку, каждую влезшую ему в нос пылинку, каждую капельку пота щекотно скатившуюся по спине. К вечеру холодает, холодный и резкий ветер начинает трепать открытые окна, и они наконец-то сворачиваются. Ужинать устраиваются на кухне, оказавшейся по итогам уборки самой чистой и уютной комнатой в доме. Не очень большая, заставленная старой кованой посудой, отделанная узорчатой плиткой и деревянными панелями. Чистое всё здесь выглядит дорогим. И уж явно качественнее, чем любая вещь, окружающая Кису на протяжении жизни на съемных хрущах. Одна гостиная тут размером с их с мамой последнюю (и самую лучшую) квартиру, а тишину нарушает только ветер. — Окна надо заделать, сквозит что пиздец, — замечает Оксана, протягивая руку к задернутым занавескам. Тюль тянется к ней в ответ, почти на метр отступая от окна. За окном давно стемнело, когда закат скрылся за изветренными верхушками гор, и даже сквозь грязный тюль проглядываются удивительно яркие звезды. После еды они втроем выбираются на крыльцо покурить. Небо тут кажется живее, чем деревня под ним. Снизу только редкие блеклые огоньки окон, ни одного уличного фонаря или движущихся фар. А вокруг деревни черная кайма из распаханных полей, отрезающая её от окружающих холмов. Вокруг них же напротив, кипит какая-то невидимая жизнь. Кто-то шуршит в траве, где-то в переплетении голых ветвей перещелкиваются птицы. Звук необычный до усеру, если быть откровенным, но Киса не подаёт виду. Оксана с Генкой тоже не очень-то впечатлены. — Это птица? — Это самолёт, — отвечает Гена, выдавая свой возраст. Оксана смешливо фыркает, выдавая, что она его бывшая одноклассница. Звук повторяется еще ближе, когда первой птице вторит новая откуда-то из-под их террасы. Низкий треск, смутно напоминающий сигнал чего-то, что Киса может слышал пару раз, и то в кино. Под яркими горными звездами невольно приходят ассоциации о тех старых фильмах про инопланетян, что он смотрел пока мать была на работе. На заедающих кассетах, с одноголосой озвучкой, которую мелкий Ваня не понимал, и загадочные диалоги добавляли фильмам про чужаков какой-то особый слой очарования. — Это козодой, — определяет Гена, будучи из них самым опытным деревенским жителем. Название Кисе ни о чем не говорит, кроме того что птица, судя по всему, как-то зловеще связана с козами. Стало быть, он в безопасности. Он докуривает первый и оставляет этих двоих на крыльце, делать все их черные дела: кутать друг дружку в общий пледик, противно-сладко хихикать и целоваться. Мерзость. Кису добровольно принудительно пригласили жить с ними в конце осени. Перехватили сразу за калиткой реабилитационного центра, отняли сумку и привезли в свежеобжитую двушку, выдали ему койко-место на диване и принялись отрабатывать на нём грядущее родительство. За прошедшие месяцы он привык к новой реальности. Привык в том самом смысле, в котором привыкал ко всему в своей жизни — до трясучки бессонными ночами от страха, что отнимут. Отрежут с кусками его плоти, что уже приросла, уже вцепилась кровяными сосудами и сухожилиями. Кисе становится тошно от того, что его комната теперь не за дверью, а за двумя и длинным коридором. Общепризнанно, он легко впадает в зависимости. Стоило мучительно и недобровольно сепарироваться от матери, как её место в пустоте занял азарт и жгущая изнутри жажда легких денег. В шесть лет он впервые вкусил прелесть адреналина. Высота, опасность, завораживающая, кажущаяся гладким зеркалом с высоты обрыва гладь воды, и бьющий в лицо ветер. А после сладкое, теплое, липкое внимание. С двенадцати к общему коктейлю добавилась тревожная жажда побольше работать и поменьше отдыхать, то ли чтобы поменьше оставаться наедине с прочими мыслями, то ли чтобы заслужить гордое внимание и вернуть маму. Когда бросить школу и уехать на вахту на север сходу не получилось, нашлась внешне более простая идея — люди оказывают много внимания тем, у кого есть бабки или их внешние (можно паленые) атрибуты. Это можно быстро купить. Так они и чередовались, сталкивались и перебивали друг друга. День за днем его короткой, но насыщенной жизни, компульсия за компульсией, мания за манией. Он делает, мама узнаёт. Мама гуглит умные слова и объясняет ему, что с ним снова не так. До тех пор, пока каждую вещь, когда-либо доставляющую ему удовольствие, ему станет нельзя. Тепереча ему нельзя делать ставки, брать в руки карты, заходить в онлайн-магазины, ездить на мотоцикле, нырять на глубину, преследовать женщин... И никаких синтетических удовольствий. Последнее и самое скучное, и даже в этом ему не позволили посидеть на системе и найти спокойствие. Он злобно пинает свою кровать. Ему досталась хорошая комната, не пропахшая бабкой и не наполненная свидетельствами её жизни. Эта комната кажется вовсе никогда не была жилой. Кровать, письменный стол, шкаф и камин, а из приметных мелочей только безыдейная статуэтка какой-то горгульи на каминной полке. Комната замышлялась гостевой, но единственную внучку сюда ни разу не приглашали. Кованая батарея холодная, а из окон тянет сквозняк. Хорошо, что Киса всё равно не собирался раздеваться здесь, пока не сдаст в химчистку этот отсыревший матрас. Он валится на непривычно мягкую кровать как есть, в трениках и легкой ветровке. Лампочка тут не работает, а новую он не вкрутил и не вкрутит в ближайшее время. На окнах нет штор, и в комнату беспрепятственно проникает звездный свет. Ночь светлая, как в полнолуние, хотя на небе только тонкий серп месяца. Кроме как считать звезды тут делать нечего. Читать бабкины книги? Киса не выдержит вдыхать с каждой страницы это запах старости. Можно бы подрочить, но мозг отказывается подкинуть ему хоть одну подходящую мыслишку. Хоть бы одна завалявшаяся пошлость. Кажется, несколько месяцев в роли проблемного ребенка молодой пары стерилизовали его окончательно. Если подумать, возбуждался ли он хоть один раз с тех пор, как его сняли с заместительной терапии? Он резко садится, наверняка побелевший, как привидение. А что если у него теперь вообще не будет стоять? Что, если он лишится очередного источника радости и больше не сможет трахать случайных девок? — Сколько я уже не пью колеса для бывших нариков? — он врывается в хозяйскую спальню, заставая Оксану, развешивающую шмотьё в шкафу, и Гену, заправляющего пододеяльник. Хорошо, что что-то приличное — увидев секс двух людей, Киса бы заплакал. — И попросить сельских вырожденцев выкопать... — Гена прерывается и смотрит на него с привычной усталостью и непринужденностью человека, что давно смотрит на проблему и так же давно решил, что её решением должен заниматься кто-то другой, — Бассейн. Киса растерянно хлопает глазами. — Неделю, — отвечает Оксана. Ого, так мало!? — Ты врёшь, — разумно заключает Киса. Прошла, должно быть, целая вечность. — Кис, тебе плохо? — нервно спрашивает она, и её глаза наполняются отвратительным сочувствием. Киса решает сосредоточится на том, что она под майкой без лифчика. — Нет, — он звучит так, словно врёт, даже на свой собственный слух, — Ну то есть типа... Я не хочу упороться прямо сейчас, всё в порядке. А если бы хотел, ключи от тачки у Гены надежно спрятаны, а в ближайшей месте, докуда можно дойти пешком, можно найти разве что бутылку самогона и пиздюлей. — А что случилось-то тогда? — спрашивает Гена. Киса не собирается делится своими переживаниями с этими молодыми, пышущими здоровьем и силой людьми. — Хотел сказать маме сколько уже держусь, — лениво отбрехивается он и скрывается за дверью. — Ложись спать, — кричит Гендос ему вслед. Вместо своей спальни он спускается вниз. В высокие, незашторенные окна бьёт голубоватый свет. На одном из диванов ответно поблескивает его разряженный телефон. Киса проходит мимо, не раздумывая. Его скорбь сейчас способна разделить только сигарета. На улице стало еще холоднее. В воздухе запахло сыростью, хотя на небе ни облачка. Там всё то же яркое небо с полосой млечного пути, теряющейся где-то среди холмов. Несмотря на конец апреля и стоящий всего пару часов назад жаркий день, трава подернулась инеем, мистически сверкающим в бледном свете. На фоне их покрытого кристальной крошкой сада кажется еще более гнетущим черное пятно деревни внизу, утратившее всякий намек на свет. Больше не горят окна, и не видно дыма из печных труб. Всё замерло и словно затаилось до рассвета. Зато птицы, облепившие деревья на их участке, на месте. Наполняют воздух своим стрекотом и летают с ветки на ветку, теперь хорошо заметные, потеряв перед Кисой всякий страх. Одна, слишком большая чтобы быть кем-то кроме ворона, уселась на калитке прямо перед ним и чистит перья. Стоит безветрие, но трава продолжает шуршать. Звук то приближается, то удаляется, разгоняя его любопытство. Оставив сигарету дымить в пепельнице, Киса азартно ныряет в заваленный прошлогодней листвой двор, искать источник шороха. Он наметился поймать ежа. А если уж там будет какая-нибудь змея — что же, Киса прожил не самую плохую жизнь и встретит смерть молодым и красивым, как всегда и планировал. След ведёт его за угол дома, где сад переходит в заброшенный огород, поросший редкой травой. Тут выследить его жертву будет легче. Темный и круглый силуэт ежа находится в бороздке между грядок, рядом с молодым борщевиком. Киса присаживается, как хищник в засаде, и раскрывает руки, намереваясь схватить свою жирную добычу. Еж всё копается на месте и фырчит, а Киса крадется, почти готовый. И даже птицы разом затыкаются, словно заинтригованные его готовящимся броском. А затем небо вспыхивает. Киса дергается от неожиданности, болезненно задирает голову и заваливается между грядок. Его зрением, его движениями и его дыханием всецело владеет пронзившая небо полоса белого, голубоватого цвета, что каждую секунду становится длиннее и шире. Пара мгновений — и столб света натыкается на горизонт и вспыхивает оранжевым пламенем где-то в кедрах на соседнем склоне. Что-то упало и совсем рядом. Вроде бы. Разве должно быть так тихо? Ни взрыва, ни хотя бы грохота от удара. Рассекший небо кометный хвост расплывается, как пролитая акварель по мокрой бумаге, заставляя поблекнуть ближайшие звезды, прежде чем истает совсем, впитавшись в окружающую бездну. Между деревьев на соседнем склоне всё еще виднеется бледное зарево, но и оно будто скоро растворится в воздухе, как не было. Кисе надо бы поторопиться, если он хочет не прослыть еще большим шизом для Гендоса и Оксаны. Он быстро встаёт и, не отряхиваясь, несется в дом, сопровождаемый снова загомонившими птицами. Свет в хозяйской спальне не горит, и он благоразумно решает постучать. Может, чуть слишком быстро и сильно. — Еб твою мать, Кислов, — слышится за дверью ошалевший голос Генки. Киса решает не останавливаться. Пока Зуев, открывший дверь, не ловит его кулак на середине очередного движения. — Ну что? — раздается из недр комнаты вялый голос Оксаны. — Вы ничего не видели? У вас окна на какую сторону? — тараторит Киса и, заглянув за плечо Гены убеждается, что на неправильную, — Пошли, быстрее, я тебе клянусь, тебе надо на улицу! Он на сто десять процентов убежден, что и следа падения чего-то с неба на холме уже нет. Это будет тот самый момент, когда ему никто не верит, и приходится одному переться в соседний лес, ночью, и выискивать кратер, куда пезднулся метеорит. Киса совсем не хочет быть единоличным обладателем свалившейся с неба славы. Гена тащится за ним, еле передвигая ноги, и совершенно не впечатлённо слушает сбивчивый рассказ. — Кис, тебе наверное голову напекло, ну ты че, — вяло отбрыкивается он, — в Челябе, когда метеорит упал, окна у людей повыбивало, а тут даже шума никакого не слышно. — Ну вот я поэтому так и ахуел! — активно кивает Киса. Очень странно. На улице Гена ежится, но покорно следует за ним к торцу здания, по-дедовски подтягивая штаны на голое пузо. Вопреки худшим ожиданиям, зарево никуда не пропало и вообще не изменилось. Не стало больше, как если бы там расходился лесной пожар, и не смешалась с темнотой, как тот мистический свет, что комета принесла на своем хвосте. — Ты тоже это видишь? — уточняет Гена. Киса распрямляет плечи. Он, он не шиз! — Ебать, это чё? — светски интересуется подошедшая Оксана. Она кидает Гене его толстовку и сама плотнее кутается в ветровку, подцепляя Кису под руку. Ежится, явно чувствуя себя неуютно. — Горит что-то? А как тут пожарных вызвать? Внизу думаете стационарный телефон хотя бы есть? Киса думает о многих вещах, но уж точно не о стационарных телефонах. — Давайте сходим туда и посмотрим! — нетерпеливо предлагает он. И, как ни странно, они именно так и делают. По поросшим вереском склонам нет смысла пытаться проехать на Зуевской бэхе, да и идти до соседнего холма чисто визуально не больше километра. Сперва вниз, потом вверх. Внизу находится сбегающий с горы ручей, петляющий по мягкой заболоченной земле. Тут кое-где встречаются овраги, в которых до сих пор лежит снег. Гена не устаёт указывать им на каждый недостаток ландшафта, ворчливо и с претензией, будто они так уж прямо просили его поехать на машине. Оксана ноет, что зря вообще пошла, потому что только она исхитрилась наступить в грязь. Киса воодушевлен и всем доволен. Оставшись так надолго без тиктока и ютуба, он готов подорваться на любой интертеймент. Если бы не метеорит, он бы уже завтра начал настаивать на том, что им надо вспахать огород и делать посевы. Слава небесам, пока обошлось. На подъеме вверх Киса немного охладевает к своей идее. Заиндевевшая и пожухлая трава под ногами заставляет его скользить, склон с каждым шагом становится всё круче. От холода у него начинают стучать зубы. Вот бы его тоже обняли как Гена Оксану, или как Оксана Гену, и ему было бы так тепло, так уютно, и не казалось бы что оставленный дом на холме смотрит ему в спину. Он старается не дуться. Как и в большинстве случаев, когда он старается, в итоге у него не получается. Киса уже давно перестал расстраиваться. Наконец, они вступают под сень кедров на вершине холма. Деревья над ними закрывают небо, но здесь не темно. В воздухе продолжает висеть красноватое сияние. Очень скоро они видят его источник — овраг, у краев которого деревья удобно расступились. Ни одно из них при падении даже не сломалось. При приближении к нему сияние не становится ни ярче, ни теплее. Оксана с Геной останавливаются на краю, уставившись вниз, а Киса не может остановится, завороженно следуя дальше — вниз, по ровным, словно отполированным, краям. Вниз, откуда расходится свет. Киса ожидал увидеть раскаленный красный шар, но там только крохотный черный и кривой кусок непонятно чего, неровный и испещренный крупными дырками. Частично вошедший в землю, отдающий пепельным цветом, как будто свалился с луны, высотой ему по колено и шириной не сильно больше его плеч. — Кис, не трогай это, — говорит сверху Оксана. Киса и не собирался лапать голыми руками. Он подпинывает камень подошвой, ожидаемо чувствуя тепло. Он коснулся осторожно, не вкладывая силы, но камень всё равно крошится под его ногой, осыпаясь на землю мелкой сажей. — Горячий? — интересуется Гена. — Теплый. Примерно как твой андроид. — Воняет чем-то? Киса принюхивается. Пахнет нагретой на солнце землей, сажей и... Может быть... Побелкой? Сам камень не источает никакого отдельного запаха, который бы не витал во всём лесу. — Его можно унести? — Не, он сыпется весь. Любопытно, что поднятую Кисой пыль уже то ли размело, то ли она впиталась в землю — когда он смотрит под ноги, там ни следа от горстки серого вещества метеорита, а всё та же гладкая, поблескивающая на свету поверхность, что и во всём кратере. Под его подошвами ни намека на тепло, и он пробует ткнуть в землю пальцем. Кажущаяся отполированной поверхность такая же и на ощупь, как едва теплый фарфор. Не горячее, чем кружка с остывшим чаем. Насколько Киса может судить, земля могла стать такой только в результате плавления, но почему-то тот же процесс не распространяется на камень, который её и нагрел. — Я так понимаю, бабла мы на этой штуке не заработаем, — сам себе говорит Гена, — Вылазь оттуда, а то облучишься радиацией и лысый будешь. Киса оборачивается и видит что его спутники разошлись, каждый в свою сторону вдоль кольца, оставленного кратером. — И вообще давайте уйдём, — канючит Оксана, — Стремная какая-то поляна. За её спиной особенно густой лес, там где холм тянется дальше к северу и, кажется, становится только выше. Киса решает подняться тем же путем, которым спустился. Его захлестывает разочарование. Вместо обещанной магической встречи с чем-то крутым — какой-то кусок угля с прочностью, как у песочного замка. Хотя поляна и впрямь стремная. Какова вероятность, что из всех мест на этом холме метеор упадет именно в центр безлесной, почти круглой лужайки? Гена протягивает ему руку, помогая преодолеть скользкий край чаши, и тут же лезет в Кисину куртку за сигаретами. Киса молча наблюдает за его движениями, не имея ни единой мысли, только неясное, но очень тревожное предчувствие. Только когда Гена готовится щелкнуть зажигалкой, он рефлекторно движется, перехватывая чужие пальцы. — Не надо. Вдруг это газ. Гена пялится на него в темноте слегка удивленно, но всё же кивает. — Сань, пошли, пока комары не... Они оба смотрят через овраг, туда, где должна быть Оксана, и где ее сейчас нет. Сердце Кисы успевает дважды чуть не выпрыгнуть через горло. Первый раз когда он не находит бледный силуэт подруги на прежнем месте, и второй когда Гена орёт на весь лес прямо у него над ухом. — Оксан! Ты чё блять, ты где!? От его крика Киса чуть не наворачивается обратно в кратер. Но на этом жуть кончается — Оксана отвечает им откуда-то из подлеска. — Да тут я, боже. На три метра всего отошла. И при этом ни следа её светлых спортивок и белой куртки между деревьями. Гена, пока Киса раздупляется, уже по ту сторону оврага и входит в лес, так же быстро растворяясь во тьме. Киса только сейчас замечает, что свет, висевший в воздухе, почти полностью выродился. Он не хочет оставаться один в темноте. Приходится тащиться к остальным, которых перспектива потеряться в темном лесу совсем не пугает. Гена ворчит, а Оксана оправдывается, что услышала там что-то. Будто услышать звук неясного происхождения в лесу это повод туда пойти. Даже если Оксана права, и там оказывается совсем не страшно, и на самом деле нет никаких комаров. Их вообще-то во всём лесу не было. Кису последний раз кусали когда они только поднимались на холм. Оксана и Гена находятся легко, по свету огромного фонаря. Светит он для своих размеров слабо и недалеко, зато его можно использовать как оружие. При встрече с кем-нибудь, только неясно с кем. Вопреки словам Оксаны о странном шуме, стоит мертвая тишина. Даже их собственные шаги тонут в лесной подстилке. — Чё мы ищем? НЛО? Так оно там, в яме валяется. Пошли уже обратно, — занудствует Гена. Киса не хочет это признавать, но он с ним согласен. — Да господи ладно, пойдём, — цокает Оксана, и Киса мгновенно расстраивается. Последняя надежда на что-нибудь интересное умерла здесь. Он разворачивается на пятках, уже готовый вернуться, но невольно замирает на первом же шаге, как испуганное животное. — Нет, ну если ты хочешь, то давай поищем, ты только хоть скажи, что ты слышала, — гундит Гена. — Стон, — выдыхает Киса. Он только что слышал стон. — Чего ещё... — вздыхает Гена, но резко затыкается, судя по дрожи фонарного света, получив тяжелым фонарём в бок. Киса стоит к ним спиной и вглядывается дальше, туда где перед холодным электрическим светом смыкается темнота. Взгляду не за что зацепится, и он целиком обращается в слух. Лес снова молчит, но он знает, что ему не послышалось. Звук был слабый, но это только убеждает Кису, что источник недалеко. Ветра нет, и принести такой мягкий, эфемерный вздох, не могло издали. Он просто везде посмотрит. Под его уверенными шагами пляшет его же тень в неровном свете фонарика, и только по ней он определяет, что остальные идут за ним. Ни его, ни чужих шагов не слышно. Долго идти не приходится — от силы через десять метров лес размыкается так же резко, как на поляне с кратером, открывая ему покатый склон, уходящий в предгорье. Чуть поодаль серебряной ниткой вьётся уже знакомый ручей, и чернеет на фоне усыпанного звездами неба их дом. Передний план теряется в высокой, по пояс Кисе, траве, побитой заморозками, но всё такой же плотной. В ней хорошо выделяются темными провалами чьи-то следы. Ведущие от леса через поле, к одиноко стоящему чахлому дереву. Киса, недолго думая, идёт по ним, приминая только-только начавшую подниматься траву. Задуматься о дальновидности своих поступков или почувствовать страх он не успевает. Ещё на подходе к дереву замечает особенно большой провал в траве и уже через пару шагов видит его причину. Киса не успел построить какие-либо ожидания, но, думая об этом в краткосрочной перспективе, было бы логично ожидать какое-то животное, типа там горного козла или пуму. Он не очень хорошо осведомлён о живности, которая водится в этих краях. Но козёл и пума были бы менее странными чем человек. Ангел. Мысль быстрая и непрошенная, но по счастью быстро тонет в остальных его хлопотах, не успев вызвать серьёзное беспокойство. Киса плюхается на колени перед лежащим на земле телом, делая в суете всё и сразу одинаково бестолково. Хватает чужую (теплую, слава богу) руку за запястье чтобы проверить пульс, но не может сосредоточиться на простом счете. Прикладывается ухом к чужой груди, теплой, дышащей глубоко и ровно, обтянутой белой футболкой так сильно, словно она сейчас лопнет на этой широкой, твердой, рельефной груди. Киса бы обязательно услышал и чужое сердце, не бейся его собственное в этот момент так сильно. Затем он хлопает парня по гладким, мягким, теплым щекам, пытаясь разбудить, но чужая голова только слабо покачивается в такт хлопкам. Его щеки темнеют под ударами, а его кудряшки, ангельски-светлые, растрепанные и красиво отражающие и преломляющие звездный свет... — Кис, че ты как по пизде ладошкой, ты либо прям бей либо хватит трепать, — доносится до него удивительно спокойный голос Гены. Киса решает возмутиться, что он один помогает бедному парню, пока тот мерзнет тут, на холодной земле, в тонких трениках и распахнутой ветровке. Прикусывает язык, нехотя признав, что и сам не очень-то помогает. Его рука на чужом запястье только нервно поглаживает мягкие волоски. Снова поднимая глаза на лицо парня, он замечает нежелательные изменения. Нет, тот всё еще без сознания, лежит с безмятежным лицом, словно просто спит и видит приятный сон. Изменения являют собой Оксану, уложившую чужую голову себе на колени. Киса вообще слышал что так нельзя. Нельзя трогать упавших, чтобы не сместить им сломанные кости и всякое такое. Но грудь парня вздымается так же мерно и спокойно, значит шею Оксанка ему не сломала. Киса всё равно недоволен, но пока не придумал, чем. Ему мешает Гена. — Надо наверное его поднять и унести, если не просыпается, — бормочет он, лениво пиная Кису в копчик, — Вставай, чё мы ждём? Из дома уже будем что-то решать. Может, найдём фельдшера или вызовем скорую. Киса кивает и искренне хочет встать, но не находит сил. Его как гвоздями прибило к земле, и плечи гнутся туда же, прилечь обратно на чужую грудь, такую теплую в сравнении с холодной землёй. И может, уснуть. Всё равно пока не наступит утро им особо ничего не сделать. Гена присаживается рядом с ними, будто собирается подхватить парня под плечи. Киса думает, что должен сдвинуться и перехватить его ноги. Но когда он пытается, у него начинает кружится голова. А затем и звезды начинают кружится над головой, и ветки чахлого дерева будто танцуют и переплетаются, как клубок змей или куча крысиных хвостов. Киса смутно осознаёт своё падение. Хмурится, пытаясь понять, к чему бы это. Сквозь пелену слышит слабый, сонно мурлычущий голос Оксаны и вялые ответы Гены, едва ли громче шороха травы, одновременно сухой и ломкой от инея, что проминается на периферии его зрения. Под чужим телом. Киса лениво обрабатывает увиденное и решает, что ему плевать. Если Гена решил прилечь перед уходом домой — его дело. Киса всё равно не хочет всю дорогу слушать его жалобы. Им идти целую вечность. Вниз в болото и вверх. Как несправедливо. Он смотрит между вьющимися крысиными хвостами в небо, точно такое же как над их домом. Если ориентироваться по звездам, то как будто пройти всего ничего. Или совсем никуда идти не надо. Он открывает рот, чтобы поделиться с остальными какой-то мыслью, которую ему лень помнить слишком долго, но не успевает сказать хоть слово. Глаза закрываются сами собой, и вместе с этим гаснет последняя искра его сознания.