Greenwood case

Домик Минхо стоял на отшибе, в самой глухой части Гринвуда, где лес подступал к крыльцу почти вплотную, а уличные фонари встречались так редко, что ночью приходилось пробираться на ощупь, перепрыгивая через корни старых дубов, вылезшие из земли. Внутри было тепло и пахло сушёными травами, цветами и чем-то неуловимо горьковатым, то ли полынью, то ли воспоминаниями о чём-то, чего уже не вернуть. Джисон сидел на высоком деревянном стуле, обхватив ладонями горячую кружку с мятным чаем. Минхо заварил его молча, не спрашивая, какой тот хочет, потому что знал и так, и смотрел на мутный пар, поднимающийся над тёмно-зелёной жидкостью, не решаясь начать первым. Минхо, устроившийся напротив на подоконнике с ногами и своей кружкой, которую он крутил в пальцах, не торопил. Он вообще никогда никого не торопил, предпочитая выжидать, когда собеседник сам выложит всё, что нужно, а иногда и то, что не нужно, потому что в паузах, повисающих между фразами, часто скрывалось больше, чем в самих словах. За окном медленно темнело, и тени от веток, раскачивающихся на весеннем ветру, ползали по стенам, как огромные мохнатые насекомые. Джисон провожал их взглядом, оттягивая тот момент, когда придётся произнести вслух то, что уже случилось. — Лавку закрыли, — наконец выдохнул он, и эти слова, произнесённые в тишине, прозвучало как приговор. — На полгода. Сказали, дальше совет решит, а я даже не знаю, захочет ли совет слушать какого-то студента, который не смог оплатить учёбу и полез в магию, потому что не хватило ума придумать что-то честное. Он отпил обжигающе горячий чай, почти нестерпимый, и поморщился, но не от температуры, а от того, как горько вдруг стало во рту, хотя мята никогда не горчит. Минхо по-прежнему молчал, его пальцы, длинные и бледные, замерли на кружке, и всё его тело, обычно расслабленно-ленивое, вдруг налилось той тихой, опасной неподвижностью, которая бывает у зверей перед прыжком. Он смотрел куда-то мимо Джисона, в стену, где висела пожелтевшая карта магических потоков Гринвуда, и выражение его лица обычно насмешливое или вовсе отсутствующее сейчас было таким, что Джисон предпочёл бы не смотреть на него вовсе. — Сынмин, — сказал Минхо, и это имя прозвучало так, будто он пробовал его на вкус и находил отвратительным. — Ким Сынмин. Я знаю его. Перевёлся к нам чуть больше полугода назад из столицы и ходит с таким видом, будто мир ему должен протокол об осмотре. — Ты его не знаешь, — тихо возразил Джисон, хотя в голосе его не было уверенности. — Ты его просто видел пару раз. — Я его изучил, — поправил Минхо, и в его голосе прорезалась та холодная, почти клиническая нотка, которая появлялась, когда он загорался идеей, обычно не очень хорошей идеей. — Я знаю, где он живёт, в какое время выходит на патруль, какую заказывает еду в единственном заведении, которое работает после полуночи, и что он каждый вторник покупает один и тот же зелёный чай. Я знаю о нём достаточно, Джисон, и знаю, что он не имеет права закрывать твою лавку, потому что никакого реального вреда твоя иллюзия не причинила. Джисон поставил кружку на стол, слишком резко, так что несколько капель выплеснулось на столешницу и оставило тёмные пятна на древесине. — Он имеет право, — сказал он устало, проводя пальцем по одному из пятен и растирая его в развод. — У него есть предписание, есть кодекс, есть полномочия. Я нарушил. Он наказал. Всё по правилам, Минхо, и я не хочу, чтобы ты... — Чтобы я что? — Минхо спрыгнул с подоконника одним плавным движением, в нём вообще была какая-то кошачья текучесть, когда он двигался, будто суставы смазаны чем-то нечеловечески гладким. Он подошёл к столу и поставил свою кружку рядом с Джисоновой, наклонился, опираясь ладонями о столешницу, и заглянул другу в глаза. — Чтобы я напомнил этому напыщенному идиоту, что мир не состоит из бумажек и параграфов? Чтобы я показал ему, что бывает, когда примерный мальчик, следующий правилам, встречает того, кто эти правила не признаёт? — Минхо, — Джисон покачал головой, и тени за окном на мгновение закрыли его лицо, сделав его почти неузнаваемым. — Пожалуйста, не надо. — Слишком поздно, — Минхо выпрямился и отошёл к окну, встал так, чтобы свет из комнаты падал на его профиль, выхватывая острый подбородок и тонкую линию губ, которые сейчас были плотно сжаты. — Я уже сказал себе, что устрою этому инспектору такую жизнь, что он сам попросится обратно в столицу. Он хотел тишины? Он хотел спокойной работы на окраине, где ничего не происходит? Что ж, придётся не оправдывать его ожидания. Он отвернулся к окну и положил ладонь на холодное стекло. Джисон, глядя на его напряжённую спину, на то, как пальцы впиваются в гладкую поверхность, вдруг понял, что отговорить Минхо уже не получится. Потому что, когда Минхо злился по-настоящему, глубоко, не на показ, он становился неумолимым, как весенний паводок, сметающий всё на своём пути. — Он пожалеет, — тихо сказал Минхо, обращаясь то ли к Джисону, то ли к собственному отражению в стекле, которое смотрело на него бледным, почти призрачным лицом. — Никто не может обижать моих друзей без последствий. Джисон вздохнул, допил свой чай, теперь уже холодный, горький и какой-то совсем не мятный, и подумал о том, что, наверное, должен был бы сказать что-то ещё, должен был бы попросить, уговорить, пристыдить, но слова застревали в горле, потому что где-то глубоко, в самом тёмном уголке души, который он не любил показывать даже самому себе, Джисон хотел, чтобы Минхо это сделал. Не потому, что он верил в справедливость мести, а потому, что боль, глухая и несправедливая боль от того, что лавка, доставшаяся от матери, будет стоять закрытой полгода, требовала выхода. И Минхо был тем выходом, который Джисон никогда бы не выбрал для себя сам, но от которого не мог отказаться.