Пэйринг и персонажи
Метки
Описание
После Blue Lock Рин получает шанс попасть в молодёжную команду в Испании. Это буквально мечта — стать сильнее, доказать всем (и особенно одному человеку), что он лучший.
Часть 9.Первая трещина
08 июня 2026, 09:54
Остаток тренировки прошёл для Рина как в тумане, но туман этот был уже не ядовитым и удушающим, а странным, звенящим. Он двигался, отрабатывал упражнения, реагировал на крики тренера, но делал это словно со стороны, наблюдая за собой в каком-то сюрреалистичном кино. Каждое движение Саэ — то, как он поправлял планшет, как его взгляд скользил по полю, останавливаясь на Рине ровно на секунду дольше, чем на других, — отзывалось в груди глухим, тяжёлым эхом их разговора на лестнице.
Саэ больше не подходил к нему вплотную во время тактических разборов. Он держал профессиональную дистанцию, как и положено куратору. Но эта новая дистанция была иной. Она не отталкивала, а скорее очерчивала границы, которые они оба теперь негласно признавали. Это было молчание двух людей, разделивших тайну, слишком огромную, чтобы говорить о ней вслух при свете дня. И всё же это молчание говорило громче любых слов.
Когда прозвучал финальный свисток, возвещающий об окончании практики, Рин почувствовал почти физическое облегчение. Напряжение, сковывавшее мышцы последние часы, начало отпускать, оставляя после себя свинцовую усталость. Он направился в раздевалку, механически собирая свои вещи, когда услышал знакомый голос, говорящий по-английски:
— Yo, Rin! You coming with us? We're going to grab some tapas.
Это был Лукас. Он стоял в дверном проёме, вытирая мокрые волосы полотенцем, и смотрел на него с дружелюбной усмешкой. За его спиной маячили ещё пара ребят из команды.
Рин уже собирался выдать своё привычное «No», но слова застряли в горле. После всего, что произошло сегодня — утреннего взрыва, побега на лестницу, тяжёлого примирения — сидеть одному в пустой квартире казалось невыносимой пыткой. Ему нужно было отвлечься. Нужно было окунуться в обычный шум чужой жизни, чтобы перестать бесконечно прокручивать в голове признание Саэ.
Он поднял голову и посмотрел на Лукаса. В глазах испанца не было насмешки, только искреннее приглашение.
— Yeah, — хрипло ответил Рин, удивившись звуку собственного голоса. — Okay. I'll come.
Лукас просиял.
— Awesome! I knew you had a heart under that angry face!
***
Тапас-бар, который они выбрали, находился в паре кварталов от базы. Это было шумное, тесное место, где воздух казался густым от запахов жареного мяса, чеснока и оливкового масла. Официанты ловко лавировали между столиками, выкрикивая заказы на быстром испанском. Игроки заняли длинный стол в углу, мгновенно наполнив пространство гулом голосов и смехом.
Для Рина это было похоже на попытку понять фильм без субтитров. Все вокруг говорили так быстро, перескакивая с испанского на английский и обратно, что голова шла кругом. Он молча жевал острые пататас бравас, запивая их холодной водой, и просто слушал. Наблюдал.
Лукас оказался правителем этого маленького шумного мира. Он был в центре каждой шутки, каждой истории. Мигель, сидевший напротив, рассказывал какую-то длинную байку о своём бывшем клубе, активно жестикулируя ломтиком хамона. Остальные смеялись, подкалывали друг друга, спорили о том, кто лучший игрок Ла Лиги.
И посреди этого хаоса Рин впервые за долгое время почувствовал... умиротворение. Никто не спрашивал его о семье. Никто не ждал от него блестящих ответов или остроумных замечаний. От него требовалось только одно — присутствовать. Быть частью этого шума. И этого оказалось достаточно.
В какой-то момент Лукас наклонился к нему через стол и спросил, говоря медленнее обычного:
— So... what was the drama this morning? You and your brother looked like you were ready to kill each other.
Рин замер с вилкой на полпути ко рту. Вопрос повис в воздухе, острый и неуместный. Вся команда, казалось, притихла, ожидая ответа.
— Just a misunderstanding, — выдавил Рин, опуская глаза в тарелку. — Family stuff.
— Families are complicated, — философски заметил Мигель на ломаном английском, и остальные согласно закивали, возвращаясь к своим разговорам.
«Сложные» — это было слишком мягкое слово. Их семья была не сложной. Она была взрывоопасной. Но здесь, в этом прокуренном баре, сидя среди людей, которых он едва знал, Рин вдруг понял, насколько устал от этой взрывоопасности. Устал нести на себе груз десятилетней вражды, которая, как выяснилось, существовала лишь в его воображении
***
Вечер закончился неожиданно быстро. Когда они вышли на улицу, Мадрид уже погрузился в мягкие сумерки. Город загудел с новой силой — клаксоны машин, обрывки музыки из открытых окон кафе, гул толпы.
Команда начала расходиться. Кто-то жил рядом, кому-то нужно было ехать на другой конец города. Рин попрощался со всеми коротким кивком и пошёл в сторону своего дома пешком, решив проветрить голову.
Он шёл медленно, засунув руки в карманы куртки. Прохладный вечерний воздух приятно холодил кожу. Мысли текли лениво, без прежней острой боли. Он думал о словах матери, о блокноте, о признании Саэ. Картинка наконец сложилась. Не идеально, криво, со множеством недостающих фрагментов, но она хотя бы имела смысл. Саэ пожертвовал своими чувствами ради того, что считал правильным. Он выстроил стену не от любви, а из-за неё. Потому что любить Рина было опасно. Опасно для них обоих.
Погружённый в эти мысли, Рин не сразу осознал, что шаги за его спиной ритмично повторяют его собственные. Он инстинктивно напрягся, готовясь к возможной угрозе, но тут же расслабился, узнав эту походку — ровную, бесшумную, уверенную.
Он остановился. Шаги позади тоже стихли.
Рин обернулся. В нескольких метрах от него, под тусклым светом фонаря, стоял Саэ. Его руки были убраны в карманы брюк, лицо оставалось в тени, но Рин чувствовал на себе его внимательный, изучающий взгляд.
Несколько секунд никто из них не произносил ни слова. Они просто смотрели друг на друга через разделявшую их полоску асфальта. Молчание между ними сейчас не было пустотой. Оно было наполнено всем, что произошло за день: криками, признаниями, бегством и тихим примирением на тёмной лестнице. Это было хрупкое перемирие, которое они заключили, и теперь каждый боялся первым нарушить его неверным словом.
Наконец, Саэ чуть заметно кивнул, словно отвечая на незаданный вопрос Рина: «Ты следишь за мной?»
— Я увидел тебя из окна машины, — спокойно пояснил он, делая шаг вперёд. — Решил убедиться, что ты добрался нормально.
Рин фыркнул, отводя взгляд. Эта внезапная забота, исходящая от человека, который час назад признался ему в любви в прошедшем времени, сбивала с толку.
— Я не маленький, Саэ. Могу дойти сам.
— Знаю, — тихо ответил тот. Он подошёл ближе и встал рядом, глядя туда же, куда и Рин — на огни вечернего города. — Но я всё равно волновался.
Они снова замолчали. На этот раз тишина была другой. Более спокойной. Почти уютной.
— Ты хорошо вписался, — внезапно сказал Саэ, нарушая идиллию. — С командой.
Рин удивлённо покосился на него.
— Что?
— Лукас. Мигель. Они приняли тебя. Сегодня ты выглядел... более сосредоточенным. Пока не началась та глупость с прессингом.
Упоминание его ошибки заставило Рина поморщиться от стыда. Он вспомнил гневный взгляд брата на поле.
— Прости за это, — пробормотал он, пиная камешек на дороге. — Я... я поступил как идиот.
Саэ долго молчал, прежде чем ответить.
— Да, — просто согласился он. — Поступил. Но я понимаю почему. Страх часто заставляет нас делать глупости.
Он повернулся к Рину. Свет уличного фонаря упал на его лицо, высвечивая резкие черты, уставшие глаза и ту самую складку между бровей, которая появлялась, когда он был глубоко погружён в мысли.
— Завтра будет собрание команды перед матчем. Тренер хочет обсудить стратегию. Будь там. И будь собран. Никаких больше игр назло мне.
Его тон был твёрдым, приказным. Это был голос куратора, старшего брата, капитана. Но Рин видел в его глазах другое. Видел отблеск той уязвимости, которую Саэ показал ему утром.
— Хорошо, — кивнул Рин. — Я буду.
Саэ удовлетворённо прикрыл глаза. Повисла последняя пауза. Неловкая, но уже не болезненная.
— Тогда до завтра, — сказал Саэ, отступая на шаг назад, разрывая невидимую нить близости. — Восемь утра. Не опаздывай.
Он развернулся и пошёл к припаркованной неподалёку машине — чёрной, гладкой, такой же безупречной, как и её владелец. Рин остался стоять на тротуаре один, глядя вслед удаляющимся красным огням габаритов.
Машина скрылась за поворотом, оставив после себя лишь тишину и лёгкий запах выхлопных газов. Рин вздохнул и продолжил свой путь домой. Внутри всё ещё царил сумбур, но теперь к нему примешивалось новое чувство. Чувство, которого он не испытывал очень давно.
Надежда.
***
Вернувшись в свою квартиру, Рин не стал включать свет. Он просто прошёл на кухню, открыл холодильник и несколько секунд тупо смотрел на его пустые полки, прежде чем с грохотом захлопнуть дверцу. Есть по-прежнему не хотелось. Хотелось только одного — смыть с себя этот бесконечно длинный день.
Он встал под горячий душ и позволил воде бить по плечам и спине, надеясь, что она сможет вымыть из головы все мысли. Но это было бесполезно. Образы преследовали его. Смеющийся мальчик с фотографии. Холодный взгляд Саэ на поле. Его же собственный, полный отчаяния крик на лестнице. И самое главное — тихое признание, сказанное в полумраке:
«Я любил тебя».
Прошедшее время резало по живому. Это была констатация факта. Эпитафия. Саэ говорил о любви так, будто она умерла. Как болезнь, от которой он успешно излечился, но которая оставила после себя шрамы. Эта мысль вызывала у Рина странную, глухую ярость. Не ту жгучую злость, к которой он привык за последние годы, а холодное, колючее раздражение.
Как он посмел? Как он посмел решить всё за них обоих? Вычеркнуть десять лет их жизни, превратив их в «опасное чувство», которое нужно похоронить?
Рин со злостью ударил кулаком по кафельной стене душа. Боль была острой и отрезвляющей. Хорошо. Пусть будет боль. Она лучше, чем эта звенящая пустота и путаница в голове.
Выключив воду, он долго стоял в ванной, обхватив себя руками и пытаясь унять дрожь. Завернувшись в полотенце, он прошлёпал мокрыми ногами в комнату и упал на диван, даже не удосужившись переодеться. Мокрая ткань холодила кожу, но ему было плевать.
Его телефон, оставленный на столе, завибрировал, разбивая тишину квартиры. На экране высветилось сообщение от Саэ. Короткое, деловое, словно они были коллегами, а не людьми, чей мир сегодня перевернулся.
–Ты дома. В безопасности. Завтра в 8:00. Не опаздывай.
Рин прочитал сообщение трижды. Сухой текст. Никаких смайликов. Никакого личного обращения. Просто отчёт куратора о выполненном задании. И это бесило ещё больше. После всего, что было сказано наедине, после этого чёртова сообщения Саэ снова выстраивал между ними стену формальностей.
«Не опаздывай».
Слова прозвучали в голове голосом брата — ровным, спокойным, лишённым эмоций. Рин почувствовал, как внутри снова закипает гнев. Он схватил телефон и напечатал ответ, яростно тыкая пальцами в экран:
–Тебе не кажется, что после твоего утреннего спектакля немного лицемерно писать мне как ни в чём не бывало?
Он нажал «отправить» и замер, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Через минуту пришёл ответ. Всего одно слово:
–Спектакля?
Рин скрипнул зубами. Играет в дурака? Притворяется, что не понимает?
–Да. Спектакля. Или признания в любви для тебя — обычное дело? Способ "стабилизировать систему"?
Ответа не последовало. Прошла минута. Две. Телефон молчал. Рин уже решил, что Саэ проигнорировал его, когда экран снова загорелся. Новое сообщение было длиннее предыдущих.
–Это был не спектакль. Я сказал то, что должен был сказать много лет назад. А пишу я так, потому что сейчас почти полночь, мы находимся в разных концах города, и обсуждать это через экран телефона — неэффективно. Нам нужен разговор. Личный. Без свидетелей.
Рин перечитал сообщение. Слово «неэффективно» снова резануло слух. Для Саэ вся жизнь была набором задач и оптимальных решений. Даже их отношения сводились к поиску наиболее «эффективного» способа коммуникации. Рин усмехнулся, чувствуя горечь во рту.
–Нам не нужен разговор. Мне хватило правды на сегодня. Оставь меня в покое.
Он отправил сообщение и бросил телефон на диван рядом с собой. Экран погас. В квартире снова стало тихо. Рин откинул голову на спинку дивана и уставился в потолок. Он чувствовал себя выжатым лимоном. Эмоциональные качели сегодняшнего дня опустошили его до дна.
Телефон завибрировал в последний раз. Сообщение пришло почти сразу.
–Нет. Так легко ты от меня не отделаешься. Отдыхай. Восемь утра. Не опоздай.
И следом прилетело ещё одно, короткое:
–Надень завтра тёплую куртку. Утром обещают дождь.
Рин посмотрел на последнее сообщение и неожиданно для самого себя фыркнул. Забота. Опять эта чёртова забота, упакованная в приказной тон. Саэ не мог просто написать «Береги себя». Ему обязательно нужно было добавить «Отдыхай» и «Не опоздай», превращая личное пожелание в директиву.
Но несмотря на растущее раздражение, Рин поймал себя на том, что улыбается. Совсем чуть-чуть. Уголками губ. Это было абсурдно, иррационально, но эта властная, непрошеная забота странным образом успокаивала. Она доказывала, что человек, отправивший эти сообщения, — тот самый старший брат, который учил его завязывать шнурки и поправлял воротник перед школой. Тот, кто хранил блокнот с его детскими успехами.
Саэ был сложным. Он был невыносимым. Он был манипулятором, который решал проблемы поцелуями и строил стены из льда. Но он был настоящим. И сегодня Рин впервые за десять лет увидел его настоящего.
Убрав телефон, Рин наконец поднялся и начал готовиться ко сну. Мыслей в голове всё ещё было слишком много, но теперь среди хаоса появилась одна чёткая, ясная линия. Завтра. Всё решится завтра. У них будет личный разговор, как и предложил Саэ. Разговор без свидетелей и недосказанностей.
Впервые за долгое время Рин засыпал не с чувством ненависти или обиды, а с тяжёлым грузом надежды на плече. Надежда была пугающей и хрупкой, но она была. И это значило, что ледяная крепость Саэ дала первую трещину.
Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.