Расстояние в одну Камилу

За окном Сеул. Ночной сияющий Сеул. Но не тот, что глядит с туристических магнитов — подсвеченный розовым закатом и обнимающий влюблённых на фоне Namsan Tower. А другой. Глубокий, декабрьский, от которого веяло холодом и какой-то сладкой, щемящей неизбежностью. Тэхён стоял у панорамного окна своей крошечной квартиры на восьмом этаже и смотрел вниз. Ледяной пол заставил поджать босые ступни, но ему нравилось это чувство. Оно было реальным, оно возвращало из фантазий, оно заземляло. Ледяной ламинат обжигал подушечки пальцев, и это было честнее любых слов. Кружка с давно остывшим чаем застыла в руке, а на поверхности образовалась тонкая плёнка, да и вкус стал горьковато-металлическим, будто он разжевал чайный пакетик. Пальцем другой руки он водил по стеклу, оставляя размытые дорожки. Он скользил по гладкой прохладной поверхности, изредка натыкаясь на капли конденсата — влажные, без запаха, но холодные. Окно было единственным местом в этой квартире, где он чувствовал себя… ну, не дома. Скорее, в ложе театра. Он был зрителем, наблюдающим за жизнью за пределами окна. Город раскинулся под ним, как гигантская диорама, полная миллиардов маленьких жизней. Белые и жёлтые нити фар, багровые неоновые вывески, зелёные огоньки аптек. И люди. Маленькие, как муравьи, но такие… живые. Где-то на улице, даже сквозь двойные стекла, пробивался далёкий звук сирены — то ли скорая, то ли полиция. И ещё гул метро, подземная вибрация, которая заставляла стекло мелко дрожать. Тэхён прищурился, пытаясь разглядеть источник звука, но ничего не увидел. Просто очередная чужая драма. Вот идёт пара. Девушка в пуховике цвета мятного мороженого и парень в длинном чёрном пальто. Они держатся за руки, и даже с высоты его восьмого этажа видно, как он наклоняется к её уху и что-то шепчет, а девушка смеётся, запрокидывает голову, и прядь волос падает из-под шапки. Так просто. Так тепло. Так невыносимо красиво. — Интересно, — одними губами произнёс Тэхён, касаясь указательным пальцем стекла в том месте, где их фигурки только что пересекли жёлтый круг фонаря, — у них сегодня будет шумная вечеринка с друзьями или они останутся вдвоём? Поставят свечи. Откроют шампанское. Будут целоваться до опухших губ, а потом он утащит её в спальню, где будут жаркие стоны и два тела сплетённых в одно, задыхающихся от любви и желания, а за окном останется только холодный декабрь с яркими огнями и сверкающими снежинками. Он улыбнулся, но улыбка вышла скорее горькой, чем весёлой, и перевёл взгляд на другую пару — пожилую, полноватую женщину с набитыми пакетами из Lotte Mart (из одного торчала красная коробка с бантом, и Тэхён почти физически ощутил пальцами мягкую шершавость упаковочной бумаги) и её мужа, который тащил огромную коробку, перевязанную красной лентой. Они спешили к старому "Hyundai" с запотевшими стёклами. Наверняка они спешат к внукам. Везут им подарки. Конструкторы, сладкие наборы, мягкие игрушки. И мандарины. Конечно же, мандарины. Тёплый, жёлтый, рассыпчатый запах мандаринов, который Тэхён помнил с детства — когда мама чистила их на кухне, пальцы становились липкими от сока, а во рту взрывалась сладкая с кислинкой мякоть, и он сидел на полу и рисовал в своём альбоме собаку, похожую на облако. Вдох. Выдох. Кружка в руке стала совсем холодной, и влага выступила на внешней стороне керамики. Тэхён отошёл от окна и поставил чай на столик у дивана — кружка глухо стукнула о дерево. Немного поколебавшись он включил проигрыватель. Старый, с иглой, найденный когда-то на блошином рынке. Сейчас, в мире, где правит цифра, винил мало кто слушает... Но ему очень нравился этот, чуть скрипящий звук. Зашипела пластинка — сначала лёгкий треск, а потом Чет Бейкер, «My Funny Valentine», труба заныла мягко, как будто кто-то гладил кошку по шерсти. И вот тут, под эту музыку, которая плакала где-то в 1950-х, он позволил себе расслабиться. Он опустился на пол, прислонился спиной к дивану и вытянул ноги. Джинсы были слишком широкими, свитер — с чужого плеча, крупная вязка приятно колола шею, волосы падали на глаза, и ему пришлось сдуть их. Теплое дыхание по щеке вызвало улыбку, даже смешинку. Не всё так плохо, как кажется... И он обязательно справится. Завтра корпоратив. Тэхён брезгливо поморщился и почти физически ощутил во рту привкус дешёвого виски, которым его будут поить коллеги. "Мы одна семья!" — господин Чон, их СЕО,, похлопывал всех по плечам своей мясистой ладонью. Но, всех коробит даже от самой формулировки. Семья, в которой каждый год одно и то же. Все перепиваются в хлам, творят невообразимые вещи, а потом месяц делают вид, что ничего не случилось. В прошлом году господин Пак Хён Джин, солидный мужчина с начинающейся лысиной, вусмерть пьяный трахнул свою же жену, называя её Юн Соль — именем секретарши генерального. Шептал ей: "Ты даже не представляешь, как меня эта старая корова затрахала". А жена сначала не поняла, а потом как поняла... В общем, чуть не заставила его сожрать его же накладку на лысину. Еле разняли. Тэхён тогда стоял в коридоре с бокалом минералки (вода была тёплой, без газа, с привкусом пластика), и думал: "Господи, зачем я здесь?" Завтра будет то же самое. Скромница Ким Ю Ён вцепится в него, потому что он "такой тихий и загадочный", и будет шептать перегаром о том, какой он сладкий пирожочек — запах перегара смешается с её дешёвыми духами, сладкими, как пережженая карамель, и Тэхёна замутит. Госпожа Кан Джи Ё, главный бухгалтер, с которой в обычной жизни даже здороваться страшно, полезет танцевать на стол. А он будет улыбаться. Это будет улыбка вежливости и... Бесконечной усталости... Ровно в полночь он скажет, что устал, что к нему из Пусана приехали родители, вызовет такси и сбежит. Никаких родителей нет уже много лет в Корее... Уже одиннадцать лет они живут в Канаде. В Торонто. С его младшими братом и сестрой. И все они обижены на него за то, что он отказался ехать с ними. Тэхён закрыл глаза. Музыка лилась мягкая, труба обволакивала, как тёплый плед, но в груди застыл комок, который не проглатывался — он чувствовал его физически, где-то за грудиной, чуть левее. Пахло пылью от старого проигрывателя, бумагой от альбомов для рисования, которые лежали на полу, и немного — его собственным одиночеством. У одиночества нет запаха, но Тэхён почему-то всегда ассоциировал его с сухим, пресным воздухом закрытой, давно не проветриваемой комнаты. Конечно, они хотели как лучше — мама и папа, младших никто и не спрашивал особо. "Там, в Канаде, тебе будет легче, Тэхёни. Ты сможешь заниматься искусством, никто не будет косо смотреть на твои странности" Родители знали, что девушки его не интересуют, да и переезд этот затеяли потому, что боялись косых взглядов, "если люди узнают". Но он их жертву "не оценил, подонок!" Он не поехал с ними, не смог. Он любил Корею. Любил этот холодный, вечно спешащий Сеул, любил запах жареных каштанов на улицах — тёплый, ореховый, когда продавец переворачивает их в большом чёрном котле, и пар поднимается в холодный воздух. Любил язык — даже тот, которым ругались старушки в очереди за кимчи, их скрипучие голоса и резкое «аигу!». Он боялся стать чужим в чужой стране. Даже не столько боялся, сколько вообще не видел себя в другой стране. Да, Канада толерантна к однополым парам, и к бракам однополым толерантна.. В Канаде может быть охулиард ништяков и только один недостаток — она не Южная Корея. Родители не поняли. Сначала звонили часто — голос мамы был взволнованным, высоким, потом реже, потом мама сказала в трубку: "Ты выбрал свою жизнь. Мы не можем заставить тебя быть с нами". И всё. Она не плакала. Он тоже не плакал. Только нарисовал в тот вечер чёрный квадрат — не как Малевич, а просто закрасил весь лист, чувствуя, как мягкий графит хрустит под пальцами, оставляя чёрную пыль на подушечках. А потом долго смотрел на этот лист и чувствовал, как внутри расплывается какая-то огромная, бесформенная боль. Сейчас они обмениваются сухими сообщениями в день рождения. Только факты. Без «скучаю». Без «приезжай». И он уже не знает, хочет ли он сам туда ехать. Но знает точно, что не хочет чужих запахов, не хочет запаха кленового сиропа, который там пахнет иначе, чем в Корее, не хочет запаха хлорки из ванной, он не хочет никаких чужих запахов! Не хочет и всё! Он не хочет причитаний мамы: "Ты похудел, плохо ешь". А он не захочет говорить, что ест нормально, просто калории сжигает тоска, одиночество сжирает. Тэхён открыл глаза, потянулся к планшету, лежащему на диване. Экран был холодным, пальцы привычно легли на стилус. Быстро набросал силуэт человека у окна — размытый, контрастный, с городом внизу, похожим на россыпь битого стекла. Это не было шедевром. Но это было честным. Конечно, иногда он мечтал... Часто мечтал... Постоянно... Он мечтал о другой жизни. Не о той, где после работы его ждал пустой холодильник, открывая который, он чувствовал запах засохшего сыра, соевого соуса на полке и пластиковый холод. А тёплый, смешливый голос. Он мечтал, чтоб его встречали любимый парень и собака, чтобы они могли спорить о том, кто моет посуду после ужина, какой фильм посмотреть вечером, а ночью довольные и счастливые засыпали бы, переплетаясь руками и ногами. Он представлял, как прячет подарок в шкафу — тот самый, долго выбираемый, в красивой бумаге, перевязанный ленточкой с бантиком. Прежде, чем спрятать, он долго вдыхает типографский запах. Казалось бы он должен быть безликим и чужим, но нет.. Ведь Тэхён знает что там внутри. А потом, под бой курантов, они бы целовались до дрожи в коленях, и дальше слияние губ, рук, сплетенные тела, жаркие стоны.. А потом пили бы шампанское из одной бутылки — пузырьки щекочут нёбо, на языке остаётся терпкая сладость — и валились на кровать, путаясь в одеяле. И утром бы он проснулся первым и долго смотрел на спящего рядом. Но это были лишь мечты. Никого у него не было. И не предвиделось. Тэхён отложил планшет, встал, подошёл к окну снова. Приложил лоб к стеклу. Холод немного отрезвлял — лоб сразу занемел, кожа прилипла к гладкой поверхности. Внизу всё так же двигались люди, ехали машины, горели окна. В тысячах окон были свои истории. А в этом, восьмом по счёту этажа, стоял парень, который уже почти привык быть один. — Завтра, — тихо сказал он стеклу. Его собственный голос прозвучал глухо, как будто из-под воды. — Завтра я улыбнусь, выпью, потанцую и сбегу. А потом запрусь в этой квартире на две недели. Буду смотреть дорамы, пить дешёвое вино — терпкое, с противным металлическим послевкусием, писать странную музыку на телефоне и делать вид, что меня всё устраивает. Может быть, даже зарегистрируюсь в приложении и пересплю с кем-нибудь. На одну ночь. А наутро возненавижу себя. И буду рад, что никто с работы не узнает. Он горько усмехнулся — отражение в стекле повторило его гримасу, размазанную, почти призрачную. Тэхён взял со стола чашку и понял, что чай совсем остыл. Парень тихо вздохнул и вылил в раковину коричневую жидкость. Затем подошёл к проигрывателю, поднял иглу — пластинка замолчала не сразу, с последним шипением. Тишина стала плотной, почти осязаемой, и в ней слышно было, как тикают часы на кухне и как где-то за стеной сосед сверлит стену — даже в одиннадцать вечера. Тэхён стянул с дивана плед — тот пах порошком и чем-то ещё, чем-то неуловимо домашним — и закутался в него, чувствуя, как мягкая ткань обнимает плечи. Подошёл к окну, в последний раз посмотрел на город. — С наступающим, Ким Тэхён, — сказал он. — Рождественское чудо в отдельно взятом эпицентре одиночества. Он упал на диван, не раздеваясь, натянул плед до подбородка и уставился в потолок. Там, на белой штукатурке, играли тени от уличных фонарей — жёлтые, подвижные. За окном сверкал Сеул, и никто в этом городе не знал, что на восьмом этаже человек медленно превращает свою тоску в чёрно-белые наброски и джазовые аккорды. И что завтра, на корпоративе, он впервые за долгое время решит выпить чуть больше обычного. И сядет на снегоход. Тэхён закрыл глаза. На губах всё ещё был привкус остывшего чая — горького и бесполезного. А в ушах — последняя нота Чета Бейкера, которая, казалось, зависла в воздухе, как обещание чего-то, что ещё не случилось. Но об этом Тэхён ещё не догадывался.