Расстояние в одну Камилу

Утро двадцать четвёртого декабря встретило Тэхёна серым, тяжёлым небом и мелкой снежной крупой, которая барабанила по карнизу, как чьи-то нервные пальцы. Казалось, то ли соседка сверху решила нарядить ёлку и теперь ворчит на мужа, то ли сама зима торопилась закончить дела до праздника. Он стоял под душем дольше обычного, позволив горячей воде бить по макушке, по шее, по согнутым плечам. Пар затянул зеркало, и Тэхён провёл по нему ладонью. На стекле остался влажный след, в котором его отражение выглядело размазанным, почти призрачным, и идеально отражало его состояние. Хорошо. Сегодня совсем не хотелось видеть себя отчётливо. Вообще не хотелось видеть ни себя, ни кого-либо ещё. Парень тихо вздохнул, натянул джинсы и толстый серый свитер, крупная вязка которого пахла кондиционером и чуть-чуть кофе, пролитым на прошлой неделе, и свои единственные нормальные ботинки, чёрные, замшевые, с едва заметной царапиной на носке. В зеркало глянул лишь мельком: волосы ещё влажные, чёлка падает на глаза, под глазами — тени, как у панды, которая не спит вторую неделю. Но ничего страшного. Бледность и запавшие глаза делали его образ загадочным. – Прямо Дракулитто какой-то, только клыков не хватает. – Тэхён чуть хмыкнул, отворачиваясь от зеркала. Конечно, он красив, и знает это, только зачем нужна эта красота, если он так и остаётся одиноким. Телефон завибрировал на тумбочке — сообщение в общем чате от госпожи Кан: "Автобус у офиса через час. Опоздавших не ждём. Всех целую, наши любимые коллеги!" Тэхён прочитал это "целую" и поморщился, почувствовав, как к горлу подкатывает тошнота. Тошнота от отвращения в предвкушении всего того, что должно было случиться сегодня вечером. Как будто он уже сейчас слышал этот фальшивый смех и видел красные пятна на щеках после третьего бокала. Всё его нутро протестовало и отказывалось ехать, но не поехать он не мог. Ему ещё работать с ними дальше. Чуть поёжившись, он взял рюкзак, сунул туда пауэрбанк, наушники, бутылку воды. Зачем-то положил альбом для набросков — хотя знал, что рисовать не будет. Потом подумал и добавил пачку успокоительного. Просто на всякий случай. На кухне он проглотил кусок тоста с джемом — сухого, почти безвкусного, джем отдавал синтетической клубникой, как в дешёвых пирожных из пекарни у метро. Запил тёплым зелёным чаем из термоса. Свой обычный кофе сегодня не захотелось — кофеин только разгоняет тревогу, а она и так сидела где-то под рёбрами, маленькая и колючая, как ёж. На пороге он задержался на секунду, обернулся. Квартира смотрела на него пустыми комнатами, заставленными коробками с техникой и стопками книг. Единственным живым существом был кактус на подоконнике — и тот напоминал скелет, худой и печальный. "До встречи", — сказал Тэхён тихо. Дверь щёлкнула замком, и этот звук показался ему слишком окончательным. Было стойкое ощущение, что надвигается что-то неотвратимое и безумно пугающее. Даже подумалось на миг, что они могут попасть в аварию, например, но он быстро отогнал её от себя. Мысль отогнал, а вот чувство, что эта поездка как-то перевернёт его жизнь, не отпустило. *** Автобус подъехал ровно в девять. Большой, туристический, с затемнёнными стёклами и запахом дешёвого освежителя, смешанного с бензином и чужими духами — цветочными, приторными, от которых у Тэхёна сразу заныло в висках. Коллеги уже толпились у входа — кто-то с пакетами с закусками и салатами, кто-то с коробками конфет, будто хоть раз кто-то бухло карамелькой закусывал, а кто-то просто с похмельными лицами и надеждой отлежаться по дороге. Тэхён занял место у окна, на заднем ряду — там, где обычно никто не садится, потому что трясёт и дует из щелей, вставил наушники и включил плейлист с медленным джазом. Через музыку пробивались голоса: Ким Ю Ён уже вовсю обсуждала, кто что наденет (она — красное платье, потому что "рождество же, надо быть яркой"), госпожа Кан проверяла списки, а отдел продаж играл в карты — хлопали карты, звенели монеты, кто-то выругался матом, и Тэхён машинально отметил, что ругался начальник отдела, тот самый, который на совещаниях всегда улыбается и говорит о командном духе. За окном проплывал Сеул — сначала знакомые улицы с витринами, украшенными искусственным снегом и пластиковыми оленями, потом шоссе, пустое и серое, потом снежные поля и голые деревья. Чем дальше от города, тем тише становилось за окном. Всё белое, белое, белое. Тэхён смотрел на эту белизну и чувствовал, как внутри разливается странное спокойствие — будто он уже не здесь, а в каком-то другом, параллельном мире, где нет корпоративов, нет перегара, нет Ким Ю Ён, которая, он заметил краем глаза, уже пробирается к нему с загадочной улыбкой и бокалом, который почему-то не допит, хотя автобус только тронулся. "Блеееааааттььь, только не сейчас", — подумал Тэхён и нарочно закрыл глаза, сделав вид, что спит. Он даже приоткрыл рот и постарался дышать ровно — как в детстве, когда притворялся, что не слышит, как родители ссорятся на кухне. Автобус шуршал шинами по мокрому асфальту, иногда подскакивал на кочках, и Тэхён считал эти толчки, как чётки. Один, два, три — и он ещё здесь. Четыре, пять, шесть — и ещё немного. Семь, восемь, девять — и скоро уже будет неважно. *** Они ехали почти два часа. И когда автобус, пыхтя, свернул на заснеженную лесную дорогу, Тэхён даже привстал. Дом был… неожиданным. Он ожидал увидеть безликую коробку из стекла и бетона, какую обычно снимают для таких мероприятий — с пластиковой мебелью и дешёвыми картинами на стенах. Но этот дом… Этот дом стоял на пригорке, окружённый соснами, которые опушило снегом, как на рождественской открытке, которую бабушка вешала на холодильник и не снимала годами. Тёмное дерево, огромные панорамные окна, крыша — покатая, с заснеженными слуховыми окнами, похожими на глаза, которые смотрели в небо. Над крыльцом горел тёплый жёлтый фонарь, и свет его падал на снег оранжевыми бликами. И ни души вокруг. Только лес, и тишина, и следы от квадроциклов, уходящие в снежную даль. "Красиво", — подумал Тэхён. И почти сразу добавил: — "Жаль, что они и это место быстро загадят". Он знал: через час здесь будет вонять перегаром, на паркете появятся пятна от разлитого вина, кто-нибудь обязательно разобьёт вазу, и никто даже не извинится перед хозяином. Внутри дом оказался ещё лучше. Высокие потолки, каминный зал с настоящим камином — огонь уже трещал, и пахло дымом и сухой древесиной, тем особым запахом, который бывает только у старых домов, где топили много зим. Огромные панорамные окна выходили в лес, и Тэхён на секунду представил, как здесь сидеть вечером с чашкой чая и смотреть, как снег падает на ветки. Полы с подогревом — босые ноги сразу заныли от удовольствия — мягкие диваны, кухня, оборудованная так, что можно было готовить банкет на сотню человек. Но Тэхён заметил детали, которые коллеги, наверное, пропустили: фотографии природы на стенах — не покупные, явно чьи-то собственные, снятые с любовью, деревянная фигурка оленя на каминной полке, вырезанная вручную, несколько книг по ботанике на журнальном столике, и — так странно — в углу гостиной стоял старый, но очень дорогой граммофон. Не проигрыватель, а именно граммофон, с медным раструбом, начищенным до блеска. "Кто здесь живёт?" — мелькнуло у него в голове. Но ответа не было, да и спросить не у кого — большинство коллег уже разбежались по этажам и комнатам, и только госпожа Кан стояла посреди зала с бутылкой шампанского в руке и командовала оставшимися: "Ну, чего встали? Отдыхаем!" И началось! Шампанское полилось рекой — кто-то пил из бокалов, кто-то из горла, кто-то уже успел смешать его с апельсиновым соком и теперь ходил с мутной жидкостью в пластиковом стаканчике. Закуски — недорогие, заказанные кейтерингом — плавали в масле и майонезе, пахли чесноком и пережаренным луком, и у Тэхёна, глядя на всё это, заныла поджелудочная. Ему вдруг остро захотелось простого риса и кимчи, домашнего, такого, чтобы пахло мамой. Госпожа Кан влезла с микрофоном в караоке и затянула что-то из восьмидесятых — фальшивя так, что даже стёкла вибрировали, а Тэхён подумал, что у хозяина дома, если он где-то рядом, наверное, сейчас кровь из ушей идет, и он проклинает тот день, когда решил сдавать эту недвижимость. Тэхён взял бокал. Потом второй. Потом третий — уже прямо из горла, потому что Ким Ю Ён подошла к нему, положила руку на плечо и начала шептать – громко, пьяно, так, что все слышали: "Тэхёни, а ты сегодня такой, такой… вкусный! Мрррмяяяффф!". Её муж, который уже спал лицом в салате, даже не шелохнулся — только всхрапнул, и капуста свесилась с его щеки. Тэхён вежливо улыбнулся — той самой улыбкой, которую отрепетировал за годы работы, — высвободился и отошёл к окну. За окном смеркалось. Лес становился синим, потом фиолетовым, потом чёрным — как акварель, в которую подмешали тушь. А в доме грохотала музыка, звенели бокалы, кто-то уронил бутылку, и вино растеклось по дорогому паркету лужицей цвета крови. Тэхён смотрел на эту лужицу и думал: "В этой комнате обычно всё иначе. Здесь, наверное, сидел хозяин, пил что-то тихое — виски или травяной чай, — и просто молчал. Смотрел на огонь. Дышал. И ему было хорошо. А теперь пришли мы и превратили в свинарник его кусочек рая". Он выпил ещё, и ещё, и ещё. Ему хотелось накидаться до потери сознания, чтобы не видеть эти лица, чтоб не слышать пьяные бредни и не чувствовать липкие слюнявые поцелуи в щёку от любвеобильных пьяных женщин. Шампанское уже не щипало язык, а текло сладкой, противной водой, оставляя после себя только тяжесть в желудке и пустоту в голове. Голова закружилась, и это было даже приятно — словно внутри ослабла какая-то пружина, которая держала его всё последнее время. В десять вечера госпожа Кан, уже сидящая на стуле с задранной юбкой и жалующаяся, что "ноги не слушаются", объявила: "А ведь здесь есть снегоходы! Кто смелый?" Трое мужчин из отдела продаж уже натягивали комбинезоны, а господин Пак Хён Джин, который только что проснулся, поднял лицо из салата, попытался встать, но тут же сел обратно снова укладываясь в "Цезарь с курицей". Тэхён не знал, зачем он вышел на улицу. Возможно, потому, что его уже тошнило от запаха чужих духов и перегара, от этого липкого, сладкого воздуха, в котором нельзя было сделать полный вдох. Возможно, потому, что захотелось холодного ветра в лицо — такого, чтобы обожгло щёки и выдуло всю дурь из головы. Возможно, потому, что он просто хотел сбежать. Даже если недалеко. Даже если всего на несколько минут. Но подальше от этого сборища. Хотя бы на несколько минут. Сейчас он прокатится и вызовет такси. А через два часа будет встречать Рождество в своей одинокой квартире. И сейчас, глядя на коллег, одиночество уже не казалось ему пугающим. *** Снегоходы стояли за домом — четыре штуки, ярко-красные, с маркировкой «Suga’s Lodge» на боку. Ключи висели на доске в прихожей, рядом с красными комбинезонами и шлемами, которые пахли бензином, морозом и ещё чем-то — может быть, лесом, может быть, тем самым хозяином, чей дом они сейчас громили. Тэхён натянул комбинезон — слишком большой, он болтался на плечах, как на вешалке — нахлобучил шлем, и сел на снегоход. Пальцы нашли рычаги, ноги — подножки. Всё было просто. Даже слишком. Мотор взревел, и Тэхён, сам не понимая зачем, нажал на газ. *** Сначала было весело. Снегоход нёсся по заснеженной дороге, взбивая за собой облако ледяной пыли, которая сверкала в свете фар как бриллиантовая крошка. Ветер свистел в ушах даже сквозь шлем, мороз щипал щёки и нос, дыхание вырывалось белым облаком, и Тэхён вдруг почувствовал себя мальчишкой — тем самым, который десять лет назад носился по двору на велосипеде и верил, что жизнь будет долгой и счастливой. Он дрифтовал на поворотах, наклоняясь всем телом, как будто хотел обнять этот снег, этот лес, эту темноту. Но алкоголь сделал своё дело. Реакция притупилась, а удаль — осталась. Он не заметил, как дорога стала уже, как деревья приблизились, как снег стал глубже. Он не заметил, как съехал с дороги. Как снегоход зарылся в сугроб, а потом вылетел на ледовую гладь замёрзшего ручья — лёд треснул, но не проломился. Тэхён попытался затормозить — рычаг не слушался. Или он сам не слушал рычаг. Ветки деревьев хлестали по шлему и плечам, сбивая снег с сосновых лап. Мелькали стволы — белое, чёрное, белое... Потом — удар. Жёсткий, глухой, в правое плечо и в голову, хотя шлем, наверное, спас. Мир кувыркнулся — снег, небо, снег, дерево — замелькали огоньки перед глазами, а потом — темнота. Тихо, тепло и темнота. *** Первое, что он почувствовал, когда мир вернулся, — было тепло. И мокро. Кто-то шершавый, горячий и воняющий животным — не собакой, чем-то крупнее, чем-то лесным — лизал его лицо. Язык проходил по щеке, по закрытому веку, по губам — шершавый, настойчивый, почти нежный. Тэхён попытался открыть глаза, но перед глазами всё плыло — как под водой. Он подумал: "Медведь. Медведь меня лижет, потому что немытую еду нельзя есть". Это было так дико, так нелепо, так по-детски глупо, что он чуть не засмеялся. Но вместо этого сознание снова померкло — словно выключили свет. В следующий раз он пришёл в себя от голоса. Глухого, низкого, чуть хриплого, с приглушёнными ругательствами, которые произносят не со злостью, а со страхом. — …Ёб твою мать, Камила, ты как его нашла-то? А? И зачем подходила к нему? Пофыркай мне ещё! Да убери ты уже морду свою от него. Это человек, ты понимаешь? Человек опасен! А если это браконьер? А если он… — Голос прервался, и Тэхён почувствовал прикосновение к шее — прохладные, сухие пальцы проверяли пульс. Два пальца, чуть ниже челюсти, уверенно и профессионально. — Живой. Пульс есть. Дышит. Но в отключке. Алкаш, блять. Перегаром за версту тащит. Тэхён хотел сказать что-то вроде "я не алкаш..." или "иди ты!", но язык не слушался. Он только почувствовал, как его очень осторожно перевернули на бок — чтобы он не захлебнулся, если стошнит — и подсунули под голову что-то мягкое. Куртку, кажется. Пахло кожей и чем-то горьким, табачным. А потом кто-то погладил его по волосам — один раз, коротко, как гладят напуганного ребёнка. — Камила, дурында бестолковая, — уже тише сказал голос. — Вот на кой хер он тебе сдался? По мне так, раз додумался бухим за руль снегохода сесть и в лес ночью ебануть, то пусть и сдох бы тогда на морозе, тупорез… — В голосе была обречённость. И какое-то странное тепло. — Ладно. Пошли, героиня моя, будем думать, что с этим подарком под ёлкой делать. Тэхён снова провалился в темноту, но на этот раз темнота была мягкой, теплой и какой-то убаюкивающей что ли. *** Когда Тэхён открыл глаза в третий раз, он лежал на чём-то мягком. Диван или широкая лежанка, застеленная теплыми одеялами и пледами, пахнущими шерстью и дымом. В комнате горел камин — настоящий, с живым огнём, потрескивающий и пахнущий сухой сосной и чуть-чуть жареным хлебом — будто кто-то недавно подогревал ужин на этих углях. Брёвна. Толстые, тёмные, с неровными краями. Балки на потолке, грубые, но красивые. И — сидящий на низком табурете у камина человек. Тэхён смотрел на него и не мог отвести взгляд. Силуэт. Тёмный, но не страшный. Длинные волосы, падающие на лицо, чуть вьющиеся на концах — наверное, от влажности. Широкая спина в чёрной футболке, хотя на улице зима. Длинные ноги, обтянутые джинсами, босые ступни на деревянном полу. Парень молча подбрасывал полено в огонь, и пламя отражалось в его бледной, почти фарфоровой коже — такой белой, какой Тэхён не видел ни у кого в Корее, если только человек не пользовался отбеливающими кремами, но это было что-то другое. Природное. Как у статуэтки в музее. "Кто ты, красота необыкновенная", — едва успел подумать Тэхён, и в эту же секунду незнакомец рванул к нему, быстро повернул на бок и подставил миску, а Тэхёна начало выворачивать. Все произошло так быстро, словно незнакомец быстрее Тэхёна понял, что того сейчас стошнит. Выворачивать было особо нечем, он с утра ничего не ел, только заливался шампанским, так что сейчас тошнило прозрачной жидкостью с желчью — горько, обжигающе, до слёз. Было очень плохо, позывы душили, а еще было безумно стыдно. А рука незнакомца придерживала ему лоб, отводя челку, чтобы не прилипла ко лбу. — Давай, давай, не бойся, всё хорошо, — голос был ровным, без паники, но не холодным. Тёплым и таким спокойным, что ему хотелось верить. — Всё выйдет, и станет полегче. Потом в рот ткнулась ложка. Тэхён инстинктивно проглотил — солёное, противное, похожее на морскую воду, если бы морская вода была чуть теплее и отдавала пластиком. Регидрон. Он знал этот вкус по годам студенческих попоек, когда друзья из универа тащили его в дешёвые бары, а он потом лежал, не в силах оторвать голову от подушки и клялся больше никогда не бухать. Но, конечно же, "никогда" заканчивалась в ближайшие выходные и так по кругу. — Пей... Ещё... Ещё... Он выпил ещё. И снова его вывернуло — в ту же миску, и парень даже не поморщился, только придержал его за плечо, чтобы он не упал. А потом — ещё ложку, и ещё, и через какое-то время тошнота отступила, оставив вместо себя только слабость и пустоту в желудке. И странную благодарность. Незнакомец уложил его обратно на подушку — высокую, пуховую, как у бабушки — накрыл пледом и сунул под одеяло грелку, завернутую в полотенце, чтобы не обжигала. Потом подбросил поленья в камин и закурил. Тэхён чувствовал запах табака — лёгкий, с оттенком мяты, не такой мерзкий, как в офисной курилке от ублюдочных вонючих дуек коллег, которые с пеной у рта утверждали, что от вейпов нет вреда организму. — Ты как, жить будешь? — спросил голос. В нём не было насмешки. Только усталость и, кажется, капля беспокойства. Тэхён попытался кивнуть. Вместо этого он закрыл глаза и провалился в глубокий, без сновидений, сон — такой, в котором нет ничего: ни прошлого, ни будущего, ни этого странного дома, ни незнакомца с фарфоровой кожей. Только тьма и тепло. *** Проснувшись, Тэхён не сразу понял где находится и ему потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить события вечера, которые привели его в это странное и загадочное место. В комнате было темно, хозяина нигде не было видно, а огонь в камине почти догорел — только красные угли всё ещё тлели, но в комнате было тёпло, даже жарко. На табуретке, возле дивана, стоял стакан воды, таблетка алкозельцера уже шипела в жидкости, а пузырьки поднимались кверху, как в газировке. Тэхён сел, пошатываясь, дрожащими ладонями взял стакан и выпил залпом, даже не поморщившись. Горло саднило, язык был шершавым, как наждак, и во рту — привкус вчерашней горечи. Он накинул на плечи одеяло и опустил ноги на пол. К его удивлению, полы оказались очень тёплыми. Деревянные балки на потолке и тёплые полы... Как это умудрились срастить в одном дизайнерском решении? Тут уж либо деревенская избушка с камином, либо тёплые полы. Парень попробовал встать. Ноги предательски дрожали, как у жеребёнка, который только что научился ходить. Он сделал несколько шагов к двери, толкнул её, в поисках хозяина. Яркое утреннее солнце буквально ослепило его. Там, за дверью, была ночь и тепло от камина, а здесь, на улице, просыпалось утро – холодное и морозное, солнце только вставало из-за сосен, а сугробы искрились миллионами бриллиантовых снежинок. Воздух был таким чистым, что закружилась голова. Тэхён вдохнул его полной грудью и закашлялся, потому что горло ещё болело. А потом он увидел хозяина. Парень стоял в двадцати метрах, расчищая снег лопатой. Чёрная куртка нараспашку — под ней серая водолазка, облегающая плечи. Волосы собраны в низкий хвост, но несколько прядей выбились и падали на лицо. Лицо — невероятной белизны, прямо фарфоровое, с тонкими чертами, высокими скулами и тёмными, внимательными глазами, которые сейчас смотрели на сугроб, но, казалось, видели что-то другое. Он был не просто красивым. Он был… неправильно красивым. Слишком ярким для этой реальности, слишком спокойным для этого мира, где все куда-то спешат. Хозяин заметил Тэхёна, отбросил лопату — она воткнулась в снег, как копьё — и быстрым шагом направился к крыльцу. – Ты куда, босиком? — голос был строгим, но в нём слышалась тревога. — Живо домой! Тебе вчерашних приключений мало? – Я... В туалет хочу. – Тэхён переминался с ноги на ногу, поджимая пальцы на замерзших ступнях, и разглядывал хозяина, не в силах отвести взгляд. – Домой иди! Я сейчас зайду... И Тэхён послушался. Это всё было так странно. Он зашёл в дом, сел на край дивана и вдруг улыбнулся. Впервые за очень долгое время... по-настоящему. Грубость хозяина должна была напугать, но почему-то для ушей Тэхёна она прозвучала заботой и теплом... словно незнакомцу было не всё равно. Ему отчаянно захотелось удержать это ощущение, посмаковать его, может даже немного помечтать, но внезапно комнату начал заливать солнечный свет. Оказалось, что всё это время окна закрывали ставни, обеспечивая темноту. *** — Меня зовут Тэхён, — сказал парень, когда хозяин, наконец, ввалился в дом, стряхивая снег с волос и с куртки. — Ким Тэхён. — Мин Юнги, — хозяин присел перед ним на корточки и потрогал ступни, а после, тихо вздохнув, отошёл куда-то... Словно сквозь стену прошёл. Вернулся он с тёплыми носками, теплыми спортивными штанами и толстовкой. – Не вздумай больше на мороз раздетым высовываться, долбоёб легкомысленный. – Юнги ворча растёр ступни Тэхёна, надел на него носки, а пока тот надевал одежду, принёс ему тапки. – Сдохнешь, даже заморачиваться не буду... Выкину за забор и до весны забуду. – А весной вспомнишь? – Тэхён, словно заворожённый, наблюдал за Юнги, а в животе прямо диким табуном порхали бабочки. "Аффект... Это состояние аффекта... Он вполне может быть маньяком-убийцей... Блять, да как эту идиотскую смущённую улыбку с лица стереть!" – Когда снег сойдёт, ты станешь пахнуть, будто сдох ещё в Рождество... Хотя, ты и сейчас... – Юнги протянул руку, помогая Тэхёну подняться, и кивнул за спину. – Ты в туалет хотел... Да и искупаться не помешает. Иди, я принесу свежее белье и полотенце. Только сейчас Тэхён понял, что стена за камином это фальш-панель, а с обеих сторон от камина замаскированные двери. За той, на которую указал хозяин, скрывалась комната, разделенная на гардероб, кладовую, и туалет с душевой кабиной. "А я утром тёплому полу удивился... Похоже, не такая уж это и лесная избушка, какой кажется... Интересно, далеко ли я от посёлка с тем особняком... – думал парень, подставляя лицо тёплым струям воды. – Наверняка, меня даже не ищут... Может, думают, что домой уехал, а может совсем и не вспомнили обо мне." Горький комок подкатил к горлу, когда он осознал, что мог ведь переломаться, мог замёрзнуть под той сосной, и если бы не Юнги, никому и в голову не пришло бы искать его. *** Из душа Юнги его встретил большим пледом, и усадив на диван, протянул большую кружку-бульонницу с ароматным бульоном. Тэхён взял тёплую, почти горячую кружку и сделал маленький глоток. Бульон был наваристым, солёным, с кусочками моркови и петрушки, и таким вкусным, что у Тэхёна защипало в носу. Он пил медленно, маленькими глотками, чувствуя, как тепло растекается по телу, как уходит дрожь из рук, как отпускает тоска, а где-то в груди разливается какое-то странное, непонятное, но определённо приятное чувство... Юнги присел возле камина подбросил полено и посмотрел на Тэхёна. Он смотрел внимательно, изучающе, как смотрят на зверька, который забежал в дом и не знают, то ли его погладить, то ли вышвырнуть за порог. — Ты гость из особняка, — сказал он. Это не было вопросом, это было утверждением. — Ты чуть не свернул себе башку, разъебенил снегоход, разнёс мои ворота. Боюсь представить, что там за компашка отдыхает. Особняк-то цел ещё? – Я не знаю, – тихо пробормотал Тэхён, вспоминая какими свиньями были вчера его коллеги. Господи, стыдно-то как. – Ты знаешь хозяина? – Знаком немного... – Юнги подбросил ещё полено и подошёл взять у Тэхёна пустую кружку. – Если бы не Камила, ты к утру насмерть замерз бы. — Камила? — переспросил Тэхён, осторожно наблюдая за хозяином. — Олениха, — Юнги кивнул куда-то в сторону окна. — Пятнистая. Она тебя нашла и привела меня к тебе, дура молодая. Её мать, Жасмин, несколько лет назад браконьеры убили. Я её вырастил, но так и не смог научить не доверять людям. Не знаю, нахера ты ей сдался. Тэхён обвёл взглядом комнату — брёвна, камин, ковёр на полу, стопка книг на подоконнике. Здесь было... уютно. Так уютно, как никогда не было в его квартире. И совершенно чётко понял, что не хочет отсюда уходить. Даже если это всего на день... — Юнги, — начал он осторожно. — Мне… мне, наверное, нужно вызвать такси, но я не знаю, где мы. И телефон потерял, похоже... И… — Мы, примерно, в пяти километрах от особняка, Тэхён. До сих пор не понимаю, как тебя на избушку вынесло и об ворота шаркнуло. Иначе, как Рождественским чудом это объяснить невозможно. — перебил Юнги, глядя в окно. — Всю ночь валил снег и валит до сих пор. Примерно в трёхстах метрах отсюда есть лесная дорога к вышке связи. Связники чистят дорогу к себе, и от меня до дороги чистят, — Юнги тихо вздохнул и потёр переносицу. — Короче, ближайшие дня два ты никуда не уедешь. Техника придёт только после праздников, снегоход ты разъебенил. (О том, что в гараже у него ещё два снегохода стоит, он решил умолчать. Почему-то ему совсем не хотелось так быстро расставаться с этим парнишкой, похожим на красивую куклу и растерянного ребёнка одновременно.) Тэхён должен был испугаться. Должен был запаниковать, попросить у Юнги телефон, попытаться дозвониться до начальника, до такси, до кого угодно. Но вместо этого он почувствовал… облегчение. Такую огромную, тяжёлую волну облегчения, что у него перехватило дыхание. — Два дня, — повторил он. — Значит… можно мне здесь остаться? Ну, пока снег не расчистят? – Не можно, а придётся, выхода-то всё равно нет... – Юнги посмотрел на него, еле заметно улыбнулся и кивнул на вторую дверь. — Главное, в ту комнату не заходи, я там разделываю тела заблудших странников... Шучу, я там работаю. Будешь мешать – дам навигатор и попиздуешь за пять километров по сугробам в посёлок, в ботиночках своих одноразовых. Тэхён расплылся в широкой улыбке, кивнул и подумал: "Кажется, я попал в рай. Или в ад. Пока не понятно, но мне это нравится... Очень!" Они ещё не знали, что снегопад отрежет их от мира не на два дня. И не на три. На четырнадцать.