kagerou

      Счастливый апокалипсис.       Апокалипсис, как ему и полагается, начинается с кошмара. Люди вокруг один за другим начинают падать и биться в конвульсиях, сквозь долбящие басы прорываются крики панического ужаса, в темноте на лицах мерцают и вспыхивают разноцветные огни стробоскопов, создавая атмосферу пульсирующей агонии. Первая шальная мысль Эндрю о том, что бармен что-то подмешал в коктейли. Но, рывком развернувшись на барном стуле, он видит, как с ног валится и бармен, и его напарник. А потом и все, кто до сих пор умудрялся стоять.              Кроме Эндрю.              Дезориентированный, он отскакивает к ближайшей стене, пытаясь ни на кого не наступить.              Аарон. Мысль вспарывает его резким взмахом лезвия, и ноги враз становятся ватными. Сердце ударяет по рёбрам и, заходясь диким ритмом, начинает биться где-то в глотке, мгновенно вызывая тошноту. Эндрю едва ли помнит, как добирается до туалетов. Он обливается ужасом, отчего-то предчувствуя самое худшее. Под ногами живой настил из дёргающихся тел, Эндрю спотыкается, поднимается, кое-как вваливается в уборную.              Мир замирает. А потом с чудовищным грохотом обрушивается прямо в ад, утаскивая за собой и Эндрю. Аарон лежит на кафельном полу в огромной луже крови вокруг головы, живой, но слишком бледный и неподвижный. Эндрю падает рядом на колени, глотку сдавливает спазмом. Он не может вдохнуть.              В этот момент Аарон смотрит на него так обнадёживающе осознанно, что Эндрю рвано вдыхает и лихорадочно тянется за мобильником.              — Я-я, по-подожди, я сейчас… — голос икает, Эндрю боится оторвать взгляд от лица Аарона и тыкает девять-один-один вслепую.              Но не успевает он нашарить кнопку громкой связи, как что-то ледяное ложится на его руку и слегка давит, прижимая к полу. Телефон вываливается из парализованных пальцев, Эндрю медленно опускает глаза к посиневшей руке Аарона, касающейся его, а потом, задыхаясь от ещё большей паники, поднимает взгляд обратно к его лицу. Эндрю пытается что-то сказать, но физически не может вытолкнуть из себя ни звука.              Аарон на это лишь выдавливает болезненную улыбку, которая будет сниться Эндрю в ёбаных кошмарах до конца дней. Потому что в следующее мгновение его глаза стекленеют, а лицо с последней улыбкой застывает мёртвым воском.              Нет-нет-нет.              Сильно трясущимися руками Эндрю пытается зажать раны на его голове, наконец что-то говорит, кричит, рыдает, не слыша собственного голоса. Он пытается привести Аарона в чувство снова и снова, пока не вымазывается кровью с ног до головы, пока кто-то не пробует оттащить его от давно остывшего тела.              Реальность всё же прорывается сквозь пелену перед глазами. Эндрю начинает видеть, что происходит вокруг. Другие, не так сильно окровавленные мужчины, приходят в себя, поднимаются на ноги и молчаливо помогают друг другу. Так же не говоря ни слова, похрамывая и пошатываясь, они поднимают и куда-то уносят два трупа.              Эндрю чуть не расквашивает кому-то морду, когда они пытаются забрать у него Аарона. “Всё в порядке, Эндрю, мы тебя не тронем. Мы сожалеем о твоей утрате. Скажи, чем мы можем тебе помочь”, — мягко говорит ему какое-то лицо, пока откуда-то взявшиеся люди — мужчины и женщины — толпятся вокруг с отвратительно грустными, даже трагичными физиономиями. Так блядски не соответствующими их клубным образам, всем этим коротким топам, шпилькам и ядовитым помадам.              Ебаный сюрреализм. Эндрю кажется, что он сошёл с ума, или что всё это — худший за всю жизнь ночной кошмар, и он вот-вот проснётся. Люди вокруг похожи на чокнутых сектантов, твердя одно и то же с одинаковыми сочувствующими лицами. Это не может быть реальным.              Но всё же реально.              Эндрю даже не хочет понимать, что произошло с миром. Почему криповые сектанты заполонили не только клуб, но и улицы снаружи. Он забирает Аарона, отвозит домой и отрезает себя от всего сумасшествия снаружи.              Дни стекаются в одно непроглядное месиво. Эндрю ничего не ест и пытается не спать, он не знает, сколько времени проводит, сидя на пороге собственного дома на склоне, держа наготове заряженный дробовик. В ожидании того, что сектанты начнут к нему ломиться, чтобы отобрать у него Аарона.              Соседи за ним наблюдают круглосуточно — со своих порогов или становясь посреди дороги. И сколько бы Эндрю ни орал им отъебаться, они лишь сочувственно на него смотрят и повторяют, что им очень жаль. Грёбаные фальшивки, они выглядят как… сраные зомби. Сраные странные зомби.              Что-то точно произошло, какая-то отрава или зараза изменила некогда знакомых людей до неузнаваемости. Эти сумасшедшие Эвансы лишний раз на него даже не смотрели, а теперь всем своим паршивым семейством часами торчат под палящим солнцем, чтобы с таким до тошноты искренним видом посочувствовать его утрате? Ёбаный бред.              Но чем бы это ни было, Эндрю эта дрянь не берёт, и теперь он остался за бортом в одиночку. Плевать.              В конце концов мысли начинают размазываться, и организм даёт сбой за сбоем, но Эндрю продолжает бороться до последнего. За эти бесконечные часы он из раза в раз прокручивает в голове пережитое там, с Аароном, заставляя себя испытать максимально возможное количество боли. Этого всё равно критически недостаточно. Хочется поджечь дом, а потом отправиться с холодный подвал, где он оставил Аарона, и сунуть дробовик себе в рот. Эндрю долго крутит эту мысль в голове наравне с воспоминаниями о последней улыбке Аарона, о его хрипах, которые он, может, и выдумал, о застывших глазах на совершенно таком же, как у него, лице.              Эндрю и так ощущает себя ходячим трупом. Из-за солнца его пропитанные кровью шмотки в какой-то момент начинают смердить гнилостным запахом, таким тошнотворно-сладковатым, от которого его время от времени выворачивает напустую. Вокруг собираются мухи, жужжа так назойливо, не оставляя его в покое, сводя с ума всё сильнее и сильнее.              Он не знает, почему тело так сопротивляется его попыткам встать и со всем покончить. Оно способно шевелиться, чтобы отхлебнуть воды из тяжёлой трёхлитровки, способно вновь подняться с деревянного пола, когда его непроизвольно отрубает, способно поднять ружьё и послать нахуй зомби-сектантов, с дороги умоляющих его позволить ему помочь.              Его тело вполне себе подвижно, но превращается в неподъёмный камень, когда он хочет сделать то единственное, в чём видит выход.              Позже до Эндрю доходит, почему. Разумеется, человек слишком живучая тварь, чтобы даже неосознанно не отыскать других выходов.              В один момент в его голове что-то щёлкает, так ладно, словно щедро смазанные маслом металлические детали, — и Эндрю, ощутив вдруг мёртвый эмоциональный штиль, наконец понимает, что ему делать. Механически и не чувствуя рук, словно они ему не принадлежат, он грузит Аарона в машину, а потом отвозит в городской крематорий. Дробовик висит на ремне через плечо на случай, если зомби вздумают ему помешать.              Эндрю не помнит, как возвращается домой и что происходит в следующие дни. Не имеет значения после того, как он освободился от ответственности защищать тело Аарона. Иногда сознание к нему возвращается, и тогда в ход идёт алкоголь, который вновь уносит его в чёрное небытие.              Но неизбежно наступает утро, когда Эндрю просыпается совершенно трезвым, с нестерпимо болящим нутром, выполосканным алкоголем. Он не представляет, почему и для чего всё ещё жив. От него больше не разит трупной вонью, кожа не зудит от садящихся на неё мух, а руки не жжёт под коркой засохшей крови, но живым мертвецом он себя чувствовать не прекращает.              В это утро его домашний телефон начинает разрываться, трезвоня без остановки, а с улицы через открытое окно проникает вой сирены экстренного оповещения. Эндрю кажется, что у него окончательно едет крыша, когда сирена прерывается на “Эндрю, ответь на звонок! Это важно!”.              Голова трещит от резкого шума, а как только он встаёт с дивана, слабость и боль во всём теле отправляют его в короткую отключку. Очнувшись на ковре, чудом Эндрю доползает до трубки на кухне и, привалившись спиной к тумбе, прикладывает её к уху трясущимися руками.              — Привет, Эндрю. Послушай нас, пожалуйста, хорошо? Мы понимаем, ты в замешательстве, и хотели бы-              Не в силах выдавить из себя хоть звук, чтобы послать их нахуй, Эндрю просто сбрасывает звонок, а потом долго жмёт на красную кнопку, выключая грёбаный телефон. Следующие дни — а может, и недели — он игнорирует попытки зомби достучаться до него.              Даже когда приходит в себя по-настоящему. Когда большую часть дня проводит трезвым и в состоянии открыть консервную банку, лишь бы желудок перестало скручивать от голода до болезненных спазмов. В некоторые дни Эндрю даже удаётся немного помыться. И в один-единственный проветрить и отмыть подвал. После этого он напивается до беспамятства, бездумно закидывается горстью таблеток, а наутро всё равно оживает — на полу кухни, посреди разгрома, воняя собственной рвотой, которой уделаны и его вещи, и всё вокруг.              Каким-то невероятным образом это приносит облегчение. Впервые с начала конца Эндрю в состоянии полноценно принять ванну, тщательно смывая с себя всю грязь, скопившуюся из-за ужасно редкого поверхностного мытья. Возможно, он немного увлекается, когда желание вымыться превращается в навязчивое стремление очистить тело от всего лишнего — к чему его одержимое сознание причисляет и волосы.              Все эти дни Эндрю боялся смотреть в зеркало. Но, стоя обнажённым перед большим зеркалом в прихожей, к собственному удивлению, он не видит в себе Аарона. Может, дело в сильном истощении за этот месяц, может, в безжизненно темнеющих впадинах вместо глаз, а может, Эндрю настолько свихнулся, что уже и не помнит, каким было лицо Аарона до той невыносимой мёртвой маски с отвратительной улыбкой.              Он стоит с электрической машинкой в руке, капая водой на паркет, и какое-то время прожигает взглядом собственное лицо, выглядящее таким незнакомым. А потом начинает сбривать на голове волосы. Мокрые пряди застревают в лезвиях и липнут к черепу, несъёмная сетка не позволяет сбрить совсем под ноль, но Эндрю с силой давит машинкой до тех пор, пока результат хоть немного не начинает его устраивать. Позже он, возможно, даже обработает порезы.              Зомби раздражающе настойчивые и до одури оптимистичные. Каждый день они начинают с музыки через уличную систему оповещений, а потом несколько минут подряд просят его выйти с ними на связь. Кажется, они разобрались, как отрегулировать громкость, потому что никакие закрытые окна и двери не спасают от их раздражающего ритуала.              Однажды заканчивается последняя капля алкоголя, а потом и последняя консерва. Сражаться с инстинктом самосохранения можно, но абсолютно бессмысленно. Если Эндрю всё же наберётся смелости сдохнуть, у него будет тысяча куда более эффективных способов, чем мучительно умирать от голода.              А пока он вооружается дробовиком и едет на украденной тачке до ближайшего супермаркета, неуверенный, что это сработает. Борьба за остатки продовольствия — база любого постапокалипсиса. То, что это именно он, Эндрю ни на секунду не сомневается. Абсолютно уродливый и нисколько не похожий на то, что он представлял.              Невольно Эндрю поглядывает через стекло на улыбчивых тупиц, которые машут ему рукой. Компании здороваются с ним хором, и до него доносится сумасшедшее: “Привет, Эндрю! Мы рады тебя видеть!”. Больные недоумки.              Они вымораживают. Совершенно одинаково искрятся счастьем, которое фонтанирует из всех щелей. Слишком очевидно наслаждаются каждой секундой своего ублюдочного зомби-существования, словно у них в крови бесконечный запас эйфоретиков. Неудивительно, что Эндрю эта херня не одолела, — если кого-то и должна была не затронуть эпидемия счастья, так точно его.              Он не хочет думать об этом глубже. Потому что вновь и вновь это приводит его к Аарону. Мысли о нём больше не заставляют тянуться к ружью, но стоит представить его мёртвое тело, как по нутру азотным инеем расползается безграничное чувство пустоты. Холодящий ужас необратимости, посреди черноты которого он пытается закричать изо всех сил. Но крик, словно в вакууме, отдаёт лишь слабой вибрацией внутри черепной коробки.              Изо дня в день Эндрю твердит себе, что у него нет права оставаться в живых в мире, где нет Аарона. Это так блядски неправильно и несправедливо. Очередной прожитый день ощущается так, будто он преступно крадёт то, что ему больше не принадлежит.              Так для чего?              Город заметно поредел. Эндрю замечает, что нет ни единого праздно прогуливающегося человека. Каждый из той малочисленной массы чем-то занят: стройка, уборка улиц, разгрузка каких-то коробок, поливка газонов, ремонт дорог. Жизнь как будто бы продолжается, но всё выглядит совершенно неестественным. Пластиковым. Театр марионеток под открытым небом в погожий солнечный день.              В супермаркете всё-таки осталась еда — консервированная и сублимированная, но нет совсем никакого алкоголя. Эндрю сгребает столько консерв, сигарет и бытовой мелочёвки, сколько может уместить в багажнике и салоне тачки. Никто ему не препятствует, магазин вообще абсолютно пуст, а зомби с улиц, к их же благу, приближаться к нему не рискуют. Хоть пока он нагребал корзины, они и запустили в громкоговорителях трансляцию одного и того же надоедливого сообщения: “Эндрю, мы рады тебя видеть! Дай нам знать, если тебе что-нибудь понадобится. Мы всегда рядом и готовы помочь”.              Обратный путь заканчивается тем, что спустя несколько часов Эндрю обнаруживает себя в другой части города, совсем не у своего дома. Неприглядный четырёхэтажный многоквартирник, за переезд в который Аарон разосрался с ним в начале прошлого лета. Эндрю даже не хотел слышать, почему Аарону непременно нужно жить отдельно от него. Да, ради Кейтлин, но Эндрю, блять, не возражал, чтобы девчонка переехала в их дом.              Как тупо. Оглядываясь назад, он думает лишь о том, что все идиотские ссоры не имели совершенно никакого смысла. Месяц обид и гордого молчания? Для чего?              Бездумно, отключив эмоции и мозг, Эндрю поднимается на третий этаж, вынимает из кармана позвякивающую в гробовой тишине связку ключей и открывает дверь хорошо знакомой квартиры.              Кейтлин в полутёмной прихожей ощущается грёбаным скримером. Эндрю резко отшатывается и вскидывает ружьё — снять с предохранителя и поставить палец на курок занимает не больше секунды. Но даже рассмотрев, кто перед ним, Эндрю отчего-то не может опустить ствол. Кейтлин медленно поднимает руки, нисколько не выглядя напуганной, или… ну, разумеется.              — Привет, Эндрю, мы тебя ждали, — начинает не-Кейтлин таким противно ласковым тоном, что Эндрю тут же начинает мутить. — Поверь, мы знаем, что тебе сейчас нелегко…              Эндрю знаком с ней уже много лет, и уж точно она никогда не была такой покладистой и нежной. Особенно с ним.              — Но послушай, Аарон бы…              Эндрю звереет как по щелчку.              — Закрой свой поганый рот, — рявкает он, шагая внутрь. Направив дуло прямо ей в лоб, Эндрю шипит: — Ты не она, ты больше не имеешь права говорить о нём. Только, блять, посмей, и я прострелю тебе башку.              Фальшивая Кейтлин благоразумно замолкает. Эндрю до трясучки бесит эта её поганая “понимающая” улыбка в сочетании с совершенно чужим взглядом. Но он заставляет себя опустить ружьё.              В их с Аароном комнате Эндрю начинает тошнить по-настоящему. Он старается особо ни на что не смотреть — ни на брошенные на кровати вещи, ни на застывший беспорядок на столе. Наспех он хватает с полки семейный альбом просто потому, что так сделал бы кто угодно нормальный, а потом забирает из шкафа несколько самых знакомых кофт Аарона. Хочется взять что-то ещё — примерно всё — и одновременно ему приходится сражаться с желанием сжечь эту квартиру к чертям собачьим.              Пока желание не стало непреодолимым, Эндрю оттуда сбегает. Кейтлин, так и стоя в прихожей, провожает его своим мерзким зомби-взглядом, но, к её счастью, додумывается не заговорить с ним вновь.              Эндрю обшаривает другие магазины на наличие алкоголя, но всё тщетно. Нет ни единой случайно завалявшейся банки пива, что просто нелепо — зомби явно намеренно подчистили все запасы спиртного. С какой, чёрт побери, целью?              Вернувшись домой, Эндрю кладёт добытые из комнаты Аарона вещи на столик в эркерной комнате на втором этаже. Валится в любимое кресло и, не задерживаясь ни на одной конкретной мысли, до ночи курит одну сигарету за другой.              Конкретный Зомби.       В один день утро не начинается с оглушительного ритуала. Это нестандартно, и Эндрю подозревает, что что-то произошло. Он выглядывает в окно через щель в шторах, прищуривается и — вот оно. Один из блядских зомби стоит, размахивая руками, прямо у его невысоких ворот. Он улыбается и явно пытается докричаться до Эндрю.              В течение нескольких часов Эндрю проверяет, ушёл ли тот. Зомби неизменно на месте, под палящим солнцем, которое превращает его яркие волосы в огненное облако. Он улыбается каждый раз, стоит Эндрю приоткрыть штору.              В конце концов Эндрю психует — схватив дробовик, он несётся к забору. Пинком распахнув деревянные ворота, он наставляет ствол на настырного придурка.              — Проваливай отсюда нахер, — гневно цедит Эндрю.              — О, привет, Эндрю! Мы рады тебя видеть, — широко улыбается парень. Молодой, симпатичный, но такой же проклятый зомби. Разумеется. — Позволишь объяснить, что происходит?              Что происходит? Серьёзно, блять?              — Сраный зомби-апокалипсис, — выплёвывает Эндрю своё явно безошибочное предположение. — Где вместо охотников за мозгами все стали блевотной помесью сраного Фландерса и Губки Боба.              На лице зомби-тупицы возникает замешательство. Эндрю грубо тычет стволом ему в грудь, вынуждая отступить.              — Я вижу, что происходит. И хочу, чтобы от меня отъебались. Ясно?              — А хочешь узнать, почему ты не присоединился к нам? — осторожно, с кроткой улыбкой спрашивает парень, кажется, не слишком заботясь о ружье у его груди.              — Иммунитет. Аллергия на счастье. Мне плевать.              — Ты прав, у тебя иммунитет к вирусу, — соглашается зомби. — И нам жаль, что так вышло. Мы обязательно придумаем, как тебе помочь. Просто немного подожди, хорошо?              — Катитесь нахер, я сказал, — рычит Эндрю, сотрясаясь от ярости.              Что он, нахуй, несёт? На полном серьёзе прямо ему в лицо заявляет, что они обязательно дотянут до него свои поганые лапы?              Зомби чуть прищуривается, и в следующий миг во взгляде появляется что-то хитроватое, даже дерзкое. Фальшивка. Эндрю ни за что не купится.              — Давай обмен: ты позволяешь нам рассказать о себе, а мы-              Ублюдочная уловка. Эндрю жёстче вжимает дуло в грудь зомби, сверкая убийственным взглядом, и тот, умолкнув, делает два шага назад с примирительным видом.              — Ладно, Эндрю, мы поняли. Просто на всякий случай — мы… я теперь живу вон там. — Зомби поворачивает голову в сторону и указывает пальцем на соседний дом.              Эндрю туда даже не смотрит. Он давит взглядом на недоразведчика, пока тот не уходит прочь. А потом, как последний идиот, чувствует крохотную победу от того, что смог его прогнать.              Это чувство мигом выветривается тем же вечером, когда зомби возвращается. Абсурд — то, с какой регулярностью Эндрю начинает досаждать этот новый сосед, стопроцентно незаконно поселившийся в доме, где раньше жили Эвансы. Как будто в новом мире кому-то есть дело до законов.              Зомби дважды в день приходит к закрытым воротам, притаскивая свежеприготовленные блюда, которые из раза в раз чертовски точно попадают в предпочтения Эндрю. Как банально — попытаться завлечь его едой. Он проверяет, что они выдумали в очередной раз, но очевидно даже не собирается прикасаться к этой сомнительной стряпне, которая наверняка напичкана лошадиной дозой какого-нибудь яда. Если они не смогут обойти его иммунитет, то хотя бы попытаются убить. Странно, что улыбчивые придурки ещё не заявились к нему с пушкой, — столько возможностей, а он всё ещё жив.              — Эй, Зомби, — спустя почти месяц обращается Эндрю к этому прилипале, когда тот вновь появляется с ужином у его дома. — Почему вы ещё не попробовали меня убить?              Тихий пасмурный вечер. Эндрю опирается спиной на забор, неспешно куря сигарету, пока на ремне через плечо свободно висит незаряженный дробовик. Зомби по-дурацки сидит на асфальте перед железным блюдом, накрытым круглой крышкой. Оттуда ужасно аппетитно пахнет крылышками в кисло-сладком соусе, и Эндрю уже видел, что они посыпаны идеальным (в пять раз больше нормы) количеством кунжута.              Он ужинал пресной консервированной рыбой и на десерт давился противными кексами, которые обычно кладут в экстренный сухпаёк. Поэтому рот непроизвольно наполняется слюной, однако умереть Эндрю всё же предпочтёт на своих условиях.              Зомби обращает на него взгляд снизу вверх, смотрит изумлённо и моргает пару раз, прежде чем ответить:              — Эта планета — наш новый дом, и мы ценим каждую жизнь без исключений. Мы не убиваем. Совсем. Тем более вас, с иммунитетом. Поверь, мы изо всех сил работаем, чтобы вам помочь.              О-о, Эндрю даже не знает, за что хвататься. Но хорошо-хорошо, по порядку. Он делает глубокую затяжку, медленно выдыхает, а потом спрашивает:              — Почему курица для моего ужина попала в исключение?              — Для вас мы используем мясо со складов, заготовленное ещё до нас. Ни одно животное не было нами убито… умышленно.              Брехня. Эндрю не верит, но эта часть недостаточно его волнует, чтобы продолжать.              — “Вас, с иммунитетом” — сколько нас таких? И где они?              — Тринадцать. По всему миру, — с готовностью отвечает Зомби, а потом, ни разу не запнувшись и не задумавшись, перечисляет: — Китай, Ирландия, Япония, Индия, Ливан, Россия, Бразилия, Соединённые Штаты, Австралия, Индонезия и Нигерия. В Китае и Индии по двое, в остальных странах по одному.              Тринадцать. Как же ничтожно. Сумасшествие, что Эндрю по какому-то дикому недоразумению вошёл в число незаражённых. Какого вообще хера? Шанс настолько смехотворно мал, что на миг Эндрю теряет связь с реальностью. Может, он уже умер, и это его персональный ад? Что очень навряд ли — он знает, что заслужил ад в разы хуже этого.              Тогда что, блять, не так с этим миром? Его жестоко разыгрывают? Снимают на кучу ёбаных камер и показывают в каком-то тупом шоу, как в фильме Шоу Трумана? Матрица. Может, хотя бы она? Всё нереально?              Нет, нет и нет, ничего не сходится. Но… один из тринадцати? Против оставшихся восьми миллиардов человек. Не просто безумие, а самая ебанутая сюрреалистичная херня, которая с ним только могла приключиться.              Что ж… Эндрю даже нечего на это ответить. От скуки и пока не кончается сигарета он позволяет себе ещё один вопрос:              — Перечисли главные особенности вируса. Без сраной рекламы, только факты.              Зомби тут же загорается энтузиазмом.              — Мы рады, что ты интересуешься, — живо улыбается он и, когда Эндрю на это закатывает глаза, продолжает чуть сдержаннее: — Главная особенность — общее сознание, в котором мы все находимся в абсолютной гармонии. Мы не испытываем негативных эмоций, агрессии, неспособны лгать, убивать, причинять вред всему живому. Мы освобождены от ненужных личных границ и частной собственности, нет…              — Коллективный разум — конечно, стоило догадаться, — досадливо цыкает Эндрю, вспоминая, как ни разу не видел, чтобы они говорили между собой.              Он присматривается к Зомби. Они все — одно безвольное создание с миллиардом лиц. Невозможно даже осознать, что такое способно поместиться в одном человеческом мозге. Во всех разом. Безумие.              От воображения масштабов голова идёт кругом, поэтому Эндрю, придирчиво окинув его взглядом, меняет тему на куда более приземлённую:              — И по какому же принципу они выбрали именно твою физиономию, чтобы бесить меня каждый день? Чем были плохи предыдущие зомби, что жили в том доме?              — О, всё просто, — без малейшей заминки отвечает Зомби. — Мы подумали, что я в твоём вкусе. В отличие от тех индивидов.              Охуеть аргумент. “Неспособны лгать” — это оно самое?              Эндрю мрачно оглядывает его с ног до головы так, будто не делал это уже десятки раз за прошедший месяц. Смазливый на лицо, подтянутый, он одевается во всё чёрное — кожа и джинс, повсюду множественные металлические ремешки. На пальцах несколько крупных колец, а на запястьях массивные браслеты под тип байкерских. Глаза. Такого редкого льдисто-голубого оттенка, что, попав в их плен, Эндрю с трудом отводит взгляд.              В прежние времена этого было более чем достаточно, чтобы он клюнул, но сейчас — очевидно, что нет. Какие же они недооценивающие его идиоты, если рассчитывают, что он легкомысленно падёт на колени перед первой встречной симпатичной мордашкой.              — Даже не представляю, на основании чего вы так решили, — просто из вредности безразлично отвечает Эндрю.              — Аарон хорошо тебя знал. Он-              Слава, блять, богам. Иллюзия, что этого Зомби можно воспринимать околонормальным человеком, мигом рассеивается.              — Заткнись, — бросает Эндрю предупреждающе. — И проваливай отсюда.              Зомби сидит на земле ещё какое-то время, глядя на Эндрю с отвратительной сочувствующей улыбкой. Напоследок он говорит:              — Если что-нибудь захочешь — еда, услуга, поболтать — можешь просто позвонить. Сними трубку, и мы ответим в любое время.              Когда Эндрю не меняется в лице, тот улыбается чуть бодрее, а потом встаёт и уходит к соседнему дому. Эндрю провожает его взглядом, испытывая отвращение от того, что паршивые зомби оказались вот настолько расчётливыми. Попытка им манипулировать через его предпочтения — низко и противно.              Этот конкретный Зомби постоянно маячит на фоне. Держится на расстоянии, но повсюду следует за Эндрю: в супермаркет, на заправку (то немногое, что работает исправно), торчит у забора, как чёртов верный пёс. Чуть не виляет хвостом, стоит Эндрю по мелочи с ним заговорить.              Да будь мир нормальным, Эндрю бы лопнул от самомнения, если бы некто настолько горячий так настойчиво добивался его внимания. Но мир непоправимо угроблен, и навязчивый интерес от Зомби значит лишь то, что за Эндрю плотно шпионят.              У него есть предположение, что зомби подослали к нему своего для отвлечения после того, как он встретил не-Кейтлин. Может, их биоцентрическая зомби-сущность что-то заподозрила и решила, что его срочно нужно спасать. Эндрю так и знал, что заезжать в квартиру Аарона было ошибкой.              На самом деле одиночество сводит с ума, и в этом тяжело признаться даже себе. Мысли месячной давности о том, что он вполне самодостаточен и не нуждается в обществе, теперь кажутся до смешного наивными. В прошлой жизни Эндрю по выходным встречался с Аароном, раз в две-три недели ездил на ужины к ним с Кейтлин, время от времени соглашался на тусовки с кем-то из колледжа и заводил мимолётные интрижки, иногда перерастающие во что-то большее.              Да, даже при всём при этом он не был образцом социальности, почти не инициировал ни один из контактов, мало заботился о том, останется ли большая часть всех этих людей в его жизни, но. Сейчас, когда всё разом исчезло, Эндрю признаёт — он чертовски хочет прежний мир обратно.              Одного Аарона было бы достаточно.              Эндрю даже жаль, что он не верит в загробную жизнь. Иначе бы так долго не раздумывал, прежде чем отправиться следом.              Противно цепляться за жалкое существование, в котором нет ни единой, хоть немного светлой перспективы. Эндрю всё ещё не знает, для чего продолжает жить. Он не хочет адаптироваться под новый мир и не хочет искать новые смыслы, а каждый день проходит так же серо, как и предыдущий. И всё же Эндрю знает, что это не продлится долго. Когда зомби найдут способ заразить и его, он наконец себя прикончит.