Heiresses of Ash and Roses

[ 298 г. от З.Э. Солнечное Копье. Старый ройнарский променад. Сумерки. ] Ветры здесь, на самом краю обрыва, были злыми и солеными. Они швыряли брызги Узкого моря прямо в лицо, путали серебряные пряди волос и заставляли тяжелый плащ Поллианы хлопать за спиной, как крылья подбитой птицы. Поллиана сидела на обломке древней колонны, чьи резные узоры давно стерлись от времени и соли, и смотрела туда, где серое небо сливалось с такой же серой водой. Завтра. Это слово стучало в висках навязчивым ритмом. Завтра дорнийский зной сменится прохладой Простора, а затем — колючим, пробирающим до костей холодом Севера. Она прикрыла глаза, мысленно прокладывая маршрут. Минтаркс вынослива, но даже драконьи крылья имеют предел. «Если вылетим на рассвете, — прикидывала она, — сможем сделать привал в Штормовом Пределе? Поллиана прикинула в уме расстояние до Винтерфелла. Сколько миль Минтаркс сможет покрыть за один перелет, прежде чем ей понадобится свежее мясо и пара часов сна? Север огромен, он пожирает путников, не глядя на их титулы. Ей нужно было продумать каждую мелочь: от теплых мехов в седельных сумках до запаса сушеного мяса. — Вы выглядите так, будто собираетесь прыгнуть, принцесса, — раздался за спиной мягкий, чуть насмешливый голос. Поллиана не обернулась. Она узнала этот голос — в нем было слишком много песка и патоки, чтобы спутать его с кем-то другим. Тристан Мартелл подошел ближе, его шаги по битому камню набережной были почти бесшумными. Он остановился в шаге от нее, и она кожей почувствовала исходящее от него тепло, которое так диссонировало с ледяным морским бризом. — Почему ты не спишь, Тристан? — спросила она, по-прежнему не оборачиваясь. — В Солнечном Копье ходит слух, что если оставить Таргариена без присмотра на набережной дольше десяти минут, он либо улетит, либо начнет планировать завоевание, — Тристан оперся локтями о каменный парапет рядом с ней, наклоняясь так, чтобы видеть ее профиль. На его губах играла та самая полуулыбка, которая всегда балансировала на грани флирта и чистой дерзости. — Я решил, что мой долг как хозяина — составить тебе компанию. Или хотя бы убедиться, что ты не украдешь мой лучший корабль, чтобы не мучить дракона перелетами. Поллиана наконец повернула к нему голову, и в ее глазах, обычно таких же холодных, как морская пена, промелькнула искра ответного вызова. — Твой лучший корабль слишком медленный для моих целей, — отозвалась она, позволяя уголку губ едва заметно приподняться. — И ты это знаешь. — Знаю, — его взгляд стал чуть серьезнее, скользнув по её лицу. — Но признай, Поллиана, тебе бы совсем не хотелось, чтобы я сейчас мирно спал в своей постели. Он произнес это вкрадчиво, почти шепотом, сокращая расстояние между ними до того опасного предела, когда запах его кожи — пряный, дорнийский, согретый солнцем — начинал перебивать холод морской соли. — Твоя самоуверенность когда-нибудь станет причиной твоего падения, Мартелл, — отозвалась она, но не отстранилась. Напротив, она позволила себе на мгновение задержать взгляд на его губах, прежде чем снова посмотреть в сторону башен.  — Но признаю, — добавила она, и её голос стал чуть тише, — тишина без тебя была бы... пресной. Тристан негромко рассмеялся, и этот звук, такой живой и теплый, на мгновение разогнал тени, сгустившиеся вокруг неё из-за мыслей о Севере. Он отстранился, но лишь для того, чтобы по-хозяйски приобнять её за плечи, набрасывая край своего легкого плаща поверх её мехов, защищая от очередного резкого порыва ветра. — Пойдем, принцесса, — произнес он, мягко подталкивая её в сторону замка. — Здесь слишком ветрено, нечего тебе колеть раньше времени. Приберегу тебя для Севера. Поллиана усмехнулась, не став сбрасывать его руку. Они пошли по набережной, и Тристан продолжал что-то вполголоса рассказывать, развлекая её своими язвительными замечаниями о придворных, пока они не свернули в главную галерею. Там, под дрожащим светом факелов, сказка закончилась. Прямо им навстречу, тяжело чеканя шаг по каменным плитам, шел Гвейн. Его фигура в полумраке казалась изломанной, а обычно безупречный плащ Хайтауэров волочился по полу, цепляя пыль и тени. Поллиана инстинктивно замедлила шаг, чувствуя, как рука Тристана на её плече напряглась. — Гвейн? — окликнула она его, и в её голосе, обычно холодном и расчетливом, промелькнула нотка искреннего недоумения. — Ты что здесь забыл в такой час? Тебе бы уже... Она осеклась на полуслове, когда он вошел в круг света от ближайшего факела. Поллиана замерла, и её пальцы невольно сжались на крае собственного плаща. Его лицо было серым, безжизненным, а глаза — сухими и выжженными, будто он только что смотрел прямо в пекло. На щеке еще виднелся влажный след, который он не потрудился вытереть. Гвейн не остановился сразу, он шел напролом, как раненый зверь, который не видит ничего, кроме своей боли, пока едва не столкнулся с ними плечом к плечу. — Гвейн, — уже тише повторила Поллиана, преграждая ему путь. Её взгляд быстро просканировал его состояние: руки дрожат, эфес меча сжат до белизны в костяшках. — Что случилось? Где Аксария? Хайтауэр наконец поднял на неё глаза. В этом взгляде было столько невыносимого, черного горя, что даже Тристан, собиравшийся отпустить какую-то колкость, промолчал, сочувственно нахмурившись. — Я... я не знаю, Поллиана, — выдохнул он, и его голос, хоть и хриплый, звучал скорее растерянно, чем трагично. Инстинкт защитника, вбитый в него годами, сработал быстрее, чем осознание потери. — Она должна быть в своих покоях. Поллиана прищурилась, изучая его изломанную фигуру. Она видела Гвейна разным, но таким — никогда. — Вы поссорились? — спросила она прямо, без лишних реверансов. Гвейн горько усмехнулся. Эта усмешка не имела ничего общего с весельем — это была гримаса человека, который только что узнал цену своего поражения. — Нет... нет, принцесса, мы не ссорились, — он покачал горой, глядя куда-то поверх её плеча. Поллиана молчала, всё еще не до конца понимая масштаб катастрофы, произошедшей у Змеиных Прудов. Она привыкла к их бесконечной драме «рыцаря и розы», но сейчас от Гвейна пахло не драмой, а окончательным, бесповоротным финалом. Он сделал шаг в сторону, освобождая им дорогу, и на мгновение задержал взгляд на Поллиане. В этом взгляде была мольба, которую он никогда бы не облек в слова. — Береги её, если сможешь, — тихо произнес он, и в этом «если сможешь» прозвучало горькое признание того, что сама Аксария теперь — самая большая угроза для себя самой. — Доброй ночи. Он двинулся мимо них, чеканя шаг по каменным плитам. Его плащ цвета мха тяжело волочился за ним, задевая стены. — Гвейн! — окликнула его Поллиана, сама не зная, что хочет сказать: остановить или просто потребовать объяснений. Но он не обернулся. Его широкие плечи лишь на мгновение напряглись, будто он ждал удара в спину, но он продолжил идти, пока звук его шагов не растаял в глубине коридоров. Поллиана проводила его взглядом, чувствуя, как по спине пробежал холодок, никак не связанный с ночным ветром. Она медленно повернулась к Тристану. Она медленно повернулась к Тристану. Между ними все еще висело это невысказанное «завтра». Последняя ночь в Дорне. Последние часы, когда тепло его рук и запах специй были реальностью, а не воспоминанием, которое ей предстояло заморозить в снегах Севера. Она посмотрела на Тристана — в его глазах отражалось пламя факелов, и в этом взгляде было столько немого вопроса и затаенной печали, что Поллиана на секунду засомневалась. — Сходи к ней, Поллиана, — негромко произнес Тристан. Он не улыбался, его голос был лишен привычного подтекста. Он видел, как она мечется, как её пальцы судорожно сжали край плаща, разрываясь между преданностью подруге и жаждой провести эти финальные часы с ним. — Я... — она запнулась, что было ей совершенно несвойственно. — Она сейчас там одна. Если Гвейн в таком состоянии, то Аксария... — Иди, — повторил он, делая шаг назад и мягко выпуская ее плечо из своего кольца тепла. Поллиана закусила губу, глядя на него снизу вверх. Дорнийский принц стоял, прислонившись к противоположной стене, заложив руки за спину. В его позе было благородное смирение человека, который знает, что проигрывает битву времени, но не хочет делать это жалко. — Я подожду здесь, — добавил он, и в его голосе проскользнула та самая, до боли знакомая бархатная нота. — Снаружи, у дверей башни. Если ты вернешься ко мне сегодня. Поллиана кивнула, коротко и резко, будто отсекая сомнения. Она в последний раз коснулась кончиками пальцев его ладони — мимолетный, почти призрачный жест — и, не оглядываясь, поспешила вверх по винтовой лестнице Башни Песчаного  Корабля. Поллиана влетела по лестнице, едва касаясь ступеней, готовая вышибать дверь или, по меньшей мере, обнаружить за ней бьющуюся в истерике тень былой подруги. Она резко, требовательно ударила в дубовую створку, но та распахнулась почти мгновенно, не заставляя ждать ни секунды. На пороге стояла Аксария. Поллиана замерла, так и не опустив занесенную для второго удара руку. Она ожидала увидеть разбросанные по полу шелка, опрокинутые кубки и женщину, раздавленную собственным горем, но перед ней стояла Леди Хайгардена — собранная, затянутая в дорожное платье, со шнуровкой, затянутой до предела, будто это был панцирь. Лицо Аксарии было страшным. Опухшие от слез веки, покрасневшие белки глаз и мертвенная бледность щек выдавали недавнюю бурю, но в самом взгляде больше не было той мягкой растерянности. В комнате царил странный, пугающий порядок. Сундуки стояли закрытыми, дорожные сумки были перетянуты ремнями, а на столе не осталось ни одной лишней безделушки. Аксария выглядела так, будто была готова выйти из этих дверей прямо сейчас, в ночную тьму, не дожидаясь рассвета. — Ты... — Поллиана осеклась, оглядывая подругу с ног до головы. — Ты уже готова? Аксария не ответила сразу. Она смотрела сквозь Поллиану, куда-то в пустоту коридора, где этажом ниже остался Тристан и где в тенях растворился Гвейн. Её пальцы судорожно сжимали край тяжелого дорожного плаща, костяшки побелели от напряжения. — Я не могу здесь больше находиться, Поллиана, — голос Аксарии был сухим и ломким, как старый пергамент. В нем не было слез, только бесконечная, выжженная пустыня. — Если я сниму это платье, если я лягу в эту постель... я больше не встану. Я знала, что ты придешь. Она сделала шаг назад, вглубь комнаты, приглашая Поллиану войти, но сама осталась стоять у порога, будто боялась коснуться мебели, которая всё еще помнила её прежнюю. Поллиана вошла, чувствуя, как в комнате пахнет солью и затушенными свечами. Она видела, что Аксария держится на одном лишь упрямстве и корсете, и что одно лишнее слово — и эта плотина рухнет снова. — Вы с Гвейном?.. — Поллиана не закончила фразу, но вопрос повис в воздухе, тяжелый и липкий. — Да, — коротко бросила Аксария. Этот звук был похож на щелчок закрывающегося замка. Никаких «мы решили», никаких «так будет лучше». Просто «да». Короткое, как удар кинжала под ребра. Поллиана замолчала. Она не могла этого понять. В её мире всё было логично: драконы, власть, расчет, холодный огонь амбиций. Но Гвейн и Аксария… они были чем-то другим. Они были тем самым невозможным, светлым пятном, которое Поллиана подсознательно берегла в своей памяти как доказательство того, что мир не состоит из одной лишь грязи и политики.  Поллиана медленно обвела взглядом собранные сундуки. Ей стало почти физически тошно от этого порядка. — Я не думала, что это случится так... окончательно, — тихо произнесла Поллиана, и в её голосе впервые за долгое время проскользнула растерянность. — Вы были... Почему? Что было не так? Аксария наконец подняла на нее взгляд. Глаза ее были сухими, но в них было столько выжженной пустыни, что Поллиане захотелось отвернуться. — Это случилось окончательно, Поллиана, — голос Аксарии был тихим, ровным и пугающе безжизненным. — И мы оба... мы оба знали, что это случится. Просто... не так быстро. Не здесь. Не под этим проклятым дорнийским небом. Поллиана сделала шаг к ней, её мантия зашуршала по ковру. В горле встал ком. — Почему, Аксария? — почти прошептала она. — Почему сегодня? Почему так...? Аксария замерла. Она видела, как Поллиана ищет смысл в этом пепелище. Этот же вопрос Аксария задавала себе миллион раз: в бессонные ночи Хайгардена, под тяжелыми взглядами Оленны, в объятиях Гвейна, когда его сердце билось в унисон с её собственным. Она судорожно вздохнула, впиваясь ногтями в ладони так сильно, что кожа на костяшках натянулась до белизны. Она из последних сил держала эти слезы, не давая им пролиться и размыть ту маску, которую она только что надела. — У этого нет будущего, Поллиана. Нет, — Аксария подняла голову, и в её глазах промелькнула искра чего-то древнего и безнадежного. — Весь этот месяц, все эти годы... мы просто крали минуты у времени, которое нам не принадлежало. Хайтауэры и Тиреллы не женятся по любви, они заключают сделки. Она горько, надтреснуто усмехнулась, и этот звук полоснул Поллиану по нервам. — И я... я даже не знаю, что было бы хуже, — Аксария запнулась, её голос дрогнул, но она тут же вернула ему стальную твердость. — Было бы мне больнее потерять его тогда, когда он однажды женится на ком-то по приказу отца? Или когда я сама... когда я выйду замуж за того, кого выберет мне Совет или Гавань? Она замолчала, глядя на свои собранные сундуки. — Он стоял там, в галерее, — тихо произнесла Поллиана, и её голос в этой пустой комнате прозвучал как приговор. — Он выглядел так, Аксария, будто из него вынули хребет. Будто он ослеп и оглох в одну секунду. Я никогда не видела, чтобы человек так быстро превращался в призрак самого себя. На этих словах плотина Аксарии, которую она так старательно выстраивала при помощи корсета и гордости, дала трещину. Одинокая, крупная слеза сорвалась с её ресниц и медленно прочертила мокрый след по бледной щеке, исчезая в складках дорожного воротника. Она не всхлипнула, не закрыла лицо руками — она просто позволила этой боли вытечь наружу, признавая каждое слово Поллианы как приговор. Поллиана медленно поднялась с кресла. Ей хотелось подойти, коснуться плеча, сказать что-то ободряющее, но она знала: сейчас любое прикосновение разрушит Аксарию окончательно. — Поллиана... — Аксария вдруг вскинула на неё взгляд, в котором плескалось безумное, лихорадочное желание сбежать от самой себя. — Я хочу... я должна прогуляться. Сейчас. Прямо сейчас. Она судорожно схватила свой плащ, накидывая его на плечи, будто в комнате внезапно стало нечем дышать. Её движения были резкими, почти дикими. Ей нужно было движение, ветер в лицо, усталость в ногах — всё, что угодно, лишь бы не оставаться в этой тишине, где каждый угол шептал о Гвейне. — Аксария, уже ночь, — Поллиана сделала шаг навстречу, пытаясь преградить ей путь. — Куда ты пойдешь одна? Давай я... — Нет! — Аксария почти выкрикнула это, и тут же осеклась, прижимая ладонь к губам. — Пожалуйста. Не ходи со мной. Мне нужно... мне нужно просто уйти. Забыть это всё, хотя бы на час. Забыть, кто я и что я сделала. Она подошла к двери, уже взявшись за тяжелую ручку, и обернулась. В полумраке её лицо казалось призрачным. — Дождись меня на рассвете, Поллиана. У ворот. Поллиана замерла, глядя на неё. Она понимала, что Аксария сейчас пытается спасти остатки своего разума. Завтра их пути разойдутся: одна — в ледяную неизвестность к Старкам, другая — в золотую клетку Тиреллов. Это было их последнее «сегодня». — Конечно, — тихо ответила Поллиана. — Я буду ждать тебя. У ворот. Аксария коротко, рвано кивнула. В этом жесте была и благодарность, и мольба, и окончательное прощание с той девушкой, которой она была еще два часа назад. Дверь захлопнулась, оставив Поллиану одну в пустых, пахнущих пеплом покоях. Поллиана осталась стоять посреди комнаты, которая всё ещё хранила фантомную тяжесть чужого горя. Звук шагов Аксарии затих, оставив после себя оглушительную, высасывающую душу пустоту.  Она подошла к массивному дубовому столу, коснулась пальцами остывшего воска на подсвечнике. Ей нужно было уходить, нужно было готовиться к рассвету, проверять упряжь Минтаркс, но ноги налились свинцом.  Внезапная мысль острой иглой прошила её оцепенение. Тристан. Он ведь там. Внизу. Он ждет её у подножия башни, прислонившись к камням, которые впитывают его тепло. Поллиана рванулась к окну, распахивая тяжелые створки. В лицо ударил ночной воздух — уже не такой злой, как на набережной, а пряный, напоенный ароматом ночного жасмина и близкого моря. Она высунулась наружу, всматриваясь в густые черные тени внизу. Высота башни кружила голову, а свет редких факелов во дворе едва разгонял мрак. Ей казалось глупым, почти детским порывом искать его там сейчас, когда всё вокруг рушилось. Он мог уйти. — Тристан... — выдохнула она в пустоту, и её голос был тише шелеста листвы в садах. Она не надеялась, что он услышит. Расстояние было слишком велико, а ветер уносил звуки в сторону моря. Поллиана впилась пальцами в каменный подоконник, чувствуя себя до смешного уязвимой в этой попытке дотянуться до него сквозь темноту. — Тристан, — повторила она чуть громче, почти умоляюще, обращаясь скорее к самой ночи, чем к человеку. Сначала ничего не произошло. Только тени от кипарисов качнулись под порывом ветра. Но затем из глубокой ниши у подножия башни отделился силуэт. Он шел легко, почти невесомо, с той самой дорнийской грацией, которая всегда казалась Поллиане издевательски расслабленной. Тристан замер посреди вымощенного двора, чуть склонив голову набок, будто проверял — не послышался ли ему этот призрачный зов в шелесте ночи. Он медленно поднял голову. Свет факела, закрепленного на стене чуть ниже её окна, выхватил его лицо: прищуренные глаза и ту самую полуулыбку, которая сейчас выглядела непривычно мягкой. — Если это галлюцинация от избытка жасмина, то я прошу богов её не прерывать, — его голос долетел до неё, отчетливый и бархатный. Он чуть прищурился, разглядывая её серебряный силуэт в оконном проеме. Поллиана невольно улыбнулась, чувствуя, как напряжение в плечах наконец начинает отпускать. — Поднимайся сюда, Тристан, — выдохнула она, и в её голосе не было приказа, только тихая, почти интимная просьба. Он коротко кивнул, и его фигура мгновенно исчезла в дверном проеме башни. Поллиана отошла от окна, слыша, как гулкое эхо его шагов уже начинает подниматься по винтовой лестнице. Сердце забилось чаще — глупо, по-девичьи, чего она никак не могла себе позволить еще десять минут назад. Она обвела взглядом комнату. Покои Аксарии всё еще давили своей торжественной скорбью, и Поллиана вдруг почувствовала себя здесь чужой, лишней. Она подошла к высокому зеркалу в серебряной оправе. Сама не зная зачем, она замерла перед своим отражением, вглядываясь в бледную кожу и лихорадочный блеск глаз. Пальцы, всё еще холодные от ночного ветра, потянулись к волосам — она машинально поправила выбившуюся серебряную прядь, разгладила складки на плечах, будто это имело хоть какое-то значение перед лицом их вечного «завтра». Шаги за дверью зазвучали совсем близко. Четкие, уверенные. Поллиана выпрямилась, замирая посреди комнаты. Ей хотелось казаться сталью, но в отражении зеркала она видела лишь девушку, которая ждет своего принца в последнюю ночь перед концом света. Дверь отворилась. Без стука, без лишних церемоний — просто мягкий скрип петель, и в комнату вместе с Тристаном ворвался запах дороги, пряностей и жизни, которой в этих стенах так не хватало. Поллиана сделала шаг к нему, медленно, почти не слышно. Весь её ледяной расчет, все планы на перелеты и ночевки в лесах вдруг показались какими-то мелкими и неважными по сравнению с живым теплом, которое принес с собой Тристан. Он не спешил нарушать тишину, просто стоял у двери, изучая её лицо своим внимательным, чуть прищуренным взглядом. — Они всё-таки сделали это, да? — негромко спросил он, и в его голосе не было торжества, только искреннее, чисто дорнийское сочувствие. Поллиана просто кивнула. Сил на слова не осталось. Она обхватила себя руками за плечи, чувствуя, как холод всё-таки пробирается под кожу. Тристан медленно обвел взглядом комнату. Его глаза задержались на плотно набитых сумках, на закрытых сундуках, которые стояли в ряд, как немые свидетели катастрофы. — Я видел сира Гвейна еще раз, — произнес он, подходя чуть ближе. — Когда поднимался к тебе. Он проходил через малый двор к конюшням. Я окликнул его, хотел предложить вина или хотя бы составить компанию... но он даже головы не повернул. Шел так, будто перед ним стена, а не человек. — Он не заслужил этого, — тихо отозвалась Поллиана, и это было правдой. Она никогда не желала Гвейну зла, не строила козней против их союза. Она просто была рядом, когда Аксария начала осознавать, что мир гораздо больше, чем сады Хайгардена. — Но и она не могла поступить иначе. Они оба заложники своих имен. Она дошла до широкой кровати с тяжелым балдахином и почти бессильно опустилась на край расшитого покрывала. Спина, которую она так гордо держала весь вечер, наконец расслабилась. Поллиана выглядела сейчас не как принцесса крови, а как смертельно уставшая девушка, на чьих глазах только что разрушилось что-то по-настоящему красивое. — Истины нашего мира всегда самые горькие, — добавила она, глядя на свои руки.  Шелк покрывала под пальцами казался слишком холодным. Поллиана сидела на краю постели, чувствуя, как ноющая усталость в икрах сменяется странной, лихорадочной бодростью. В комнате пахло затушенными свечами и едва уловимым, горьким ароматом гари, который, казалось, въелся в её кожу после утреннего рассвета на площади. Тристан сидел рядом, опираясь ладонями о матрас. Он рассматривал её профиль так внимательно, будто пытался отыскать на её лице следы раскаяния или хотя бы тени сомнения. — Знаешь, Поллиана, — он нарушил тишину, и его голос в пустой комнате прозвучал неожиданно густо. — Мой дядя Оберин всегда говорил, что мир — это змеиная яма, но даже он не ожидал, что драконье пламя окажется настолько... скорым на расправу. Сжигать фавориток принца прямо у него под носом — это жест, достойный твоих предков. Тех самых, о которых матери рассказывают детям, чтобы те не баловались с огнем. Поллиана коротко, сухо рассмеялась, и этот звук был лишен всякого веселья. Она поправила манжет своего платья, на котором все еще витал призрачный запах копоти. — Надеюсь, принц Оберин мне это простит, — отозвалась она, поворачивая к нему голову. В полумраке её глаза казались двумя осколками обсидиана. — Эллария была... неосторожна. А огонь не умеет различать титулы и привязанности. Тристан усмехнулся, качая головой. Он подался чуть вперед, и Поллиана почувствовала жар, исходящий от его плеча. — Простит? О, он простит, — Тристан прищурился, в его взгляде блеснула искра дорнийского лукавства. — Дяде по большому счету всё равно, чью постель он согревал вчера. Эллария была красивым дополнением, не более. Но сам жест... смотреть, как Таргариен снова диктует свою волю пламенем в стенах Солнечного Копья — это заставило многих здесь вспомнить старые обиды. Он замолчал на мгновение, перебирая пальцами край её плаща, брошенного на изножье кровати. — Оберин забудет её имя, как только встретит новую экзотическую красавицу где-нибудь в Лисе или Волантисе. Вот тогда он тебя и простит окончательно. А пока... пока он просто впечатлен. В Дорне ценят тех, кто не боится замарать руки золой. Но ты ведь понимаешь, что после такого на Севере тебя будут ждать не с хлебом-солью, а с обнаженной сталью? Поллиана вздохнула, чувствуя, как корсет давит на ребра, не давая вздохнуть полной грудью. Она посмотрела на свои ладони — тонкие, белые, кажущиеся в этом свете почти прозрачными. — На Севере меня всегда ждет сталь, Тристан. С Элларией или без неё. Я не ищу там любви. — Ты и здесь её не искала, — он вдруг улыбнулся — той самой широкой, обезоруживающей улыбкой. В его глазах не было осуждения за казнь, только мягкий, обволакивающий свет. Поллиана медленно повернула голову, вскинув бровь. Холод её взгляда встретился с его теплом, и на мгновение в комнате стало слишком тесно. — О... Ты думаешь, я люблю тебя, Тристан Мартелл? — в её голосе проскользнула опасная насмешка, приправленная чем-то, что было подозрительно похоже на вызов. — Принц Тристан, — мягко поправил он, склонив голову набок. Он сократил расстояние между ними, так что теперь она чувствовала запах его кожи — смесь сандала и ночного ветра. — И нет, «любовь» — слишком тяжелое слово для такой, как ты. Но я думаю, ты чертовски увлечена мной, Поллиана. Поллиана не отвела глаз. Она позволила себе короткий, оценивающий взгляд на его губы, прежде чем ответить. — Принцесса Поллиана, — чеканя каждое слово, отозвалась она. Уголок её рта едва заметно дернулся вверх. — И не путай любопытство с увлечением, принц. Драконы всегда интересуются тем, что может сгореть красивее остального. Тристан негромко рассмеялся, и этот звук заставил её кожу покрыться мурашками. Он не отстранился, наоборот — его колено теперь почти касалось её бедра через слои тяжелой ткани платьев. Он смотрел на неё с той самой невыносимой смесью нежности и вызова, которая всегда выводила её из равновесия. — Ужасно, — прошептал он, и в его голосе проскользнула лукавая дрожь. — Надеюсь, моя очередь превратиться в горстку пепла наступит не так скоро, как у бедняжки Элларии. Дорнийское солнце еще не успело как следует выжечь на мне твое имя, Поллиана. Поллиана не отвела взгляда. Напротив, она позволила себе легкую, почти призрачную улыбку, которая не коснулась её глаз, но сделала её лицо непривычно мягким в полумраке. Её взгляд невольно, на какую-то долю секунды, соскользнул на его губы — обветренные, со вкусом пряного вина и морской соли. Тристан перехватил этот взгляд мгновенно. Он подался чуть ближе, так что их дыхание смешалось, становясь общим. — Да, — выдохнул он, будто отвечая на вопрос, который она побоялась задать вслух. — Я тобой тоже «увлечен», принцесса. Поллиана вскинула подбородок, возвращая себе маску ледяного безразличия, хотя её пульс, бившийся на шее, выдавал её с головой. — Мне не было это интересно, принц, — отозвалась она, пытаясь вложить в голос всю доступную ей надменность. — Твои увлечения — лишь шум ветра в песках. — Неужели? — Тристан приподнял бровь, и в его глазах вспыхнул такой откровенный, горячий азарт, что лёд внутри Поллианы окончательно дал трещину.  Он не успел закончить. Поллиана, уставшая от этого вечного фехтования словами, рванулась вперед, обрывая его на полуслове. Она впилась в его губы поцелуем — резким, требовательным, отдающим горечью её утрат и жаром её драконьей крови. В этом жесте не было нежности, только отчаянная жажда обладания и попытка заглушить гул надвигающегося рассвета. Тристан ответил мгновенно, его руки собственнически легли ей на талию, притягивая ближе, сминая ткань платья. Поллиана почувствовала кожей жесткую вышивку его камзола и то, как его сердце бьется так же неистово, как её собственное. В этой пустой комнате, среди призраков Хайтауэров и пепла Сэндов, осталась только эта лихорадочная правда их тел, которую невозможно было спрятать за титулами. Она целовала его так, будто хотела забрать с собой всё тепло Дорна, оставить его в памяти перед тем, как бесконечный холод Севера сомкнется над её головой. И в этот миг Поллиана Таргариен знала: принц Тристан был прав. Она была увлечена. До безумия. До боли под ребрами. Тристан не стал медлить — его рука, горячая и властная, переместилась с её талии на затылок, пальцы запутались в серебряных нитях волос, заставляя Поллиану запрокинуть голову. Он смял её губы своими, настойчиво и глубоко, выпивая её протест до капли. Поллиана почувствовала, как её спина коснулась мягкого покрывала: Тристан, не разрывая контакта, подался вперед, тесня её к изголовью, к нагромождению бархатных подушек. Тяжесть его тела была приятной, почти необходимой. Он перехватил её запястья, прижимая их к подушкам по обе стороны от её головы. Поллиана рвано выдохнула, когда его губы оторвались от её рта и начали медленный, мучительный путь вниз. — Принцесса, — прошептал он ей в самую шею, и его горячее дыхание опалило кожу, заставляя её содрогнуться. — Ты пахнешь дождем и гарью. Самое опасное сочетание в моей жизни. Он начал целовать её ключицы, пробираясь под вырез платья, который стал слишком тесным. Поллиана зажмурилась, чувствуя, как внутри всё плавится. Его свободная рука скользнула по её бедру, собирая тяжелую ткань юбок, сминая шелк и обнажая кожу. Пальцы Тристана были шершавыми, со следами от поводьев, и это прикосновение к внутренней стороне бедра выбило из неё остатки самообладания. — Тристан... — выдохнула она, и в этом звуке было столько непривычного смущения и жажды, что он на мгновение замер. Он приподнялся на локтях, нависая над ней. В его глазах, темных и глубоких, как южная ночь, плескалось восхищение. Он смотрел на неё — растрепанную, с пылающими щеками и припухшими губами — и его улыбка стала мягче, почти нежной. — Не бойся, Поллиана, — он высвободил её руки и начал медленно расшнуровывать её корсет. Движения его были ловкими, но нарочито неспешными, будто он хотел продлить это мгновение её капитуляции. — Твой Север подождет. Шнуровка поддалась, и Поллиана почувствовала долгожданную свободу, но на её место пришло новое, еще более острое чувство. Когда его ладонь легла на её обнаженный живот, она невольно втянула воздух. Кожа к коже — это было слишком ярко. Тристан вел рукой вверх, прослеживая каждый изгиб её тела, заставляя её выгибаться навстречу его ласке. Поллиана рвано выдохнула, когда его ладони, всё еще горячие, легли ей на бедра, разводя их в стороны. Она инстинктивно вцепилась в подушки, чувствуя, как прохладный воздух комнаты касается её кожи там, где только что было тепло его тела. Он начал медленно, почти невесомо вести кончиками пальцев от её щиколоток вверх, к коленям, а затем выше — туда, где тонкий батист сорочки едва прикрывал натянувшуюся кожу. Поллиана рвано выдохнула, её спина выгнулась, когда он коснулся внутренней, самой чувствительной стороны бедра. Она не знала, куда деть руки, и в итоге вцепилась в его плечи, чувствуя под пальцами его лихорадочно бьющийся пульс. Тристан медленно, дюйм за дюймом, начал задирать край её сорочки. Он делал это так неспешно, что Поллиана была готова закричать от этого ожидания. Она открыла глаза, и её опаловый взгляд встретился с его темным, почти черным в полумраке. Тристан опустился ниже, его лицо оказалось между её разведенных колен. Он не спешил касаться её губами — он просто дышал, обдавая жаром самую сокровенную её суть. Поллиана почувствовала, как по телу прошла волна невыносимой, томительной сладости. — Нет... — выдохнула она, и в этом звуке была мольба. Она не знала, о чем просит — чтобы он прекратил или чтобы наконец начал. Он улыбнулся — одними уголками губ, — и эта улыбка была самой нежной вещью, которую она видела в Дорне. Он прижал ладони к её бедрам, фиксируя их, и Поллиана почувствовала первое, осторожное прикосновение его языка. Это было как ожог. Она вскрикнула, запрокидывая голову, её пальцы судорожно впились в его темные кудри. Но Тристан не отступил. Он начал пробовать её на вкус — медленно, вдумчиво, изучая реакцию её тела на каждый свой росчерк. Он дразнил её, едва касаясь кончиком языка, а затем накрывал губами полностью, высасывая из неё тихие, хриплые стоны. Поллиана чувствовала, как внутри неё закручивается тугая спираль. Каждое движение Тристана было точным, глубоким и невероятно влажным.  Её бедра начали непроизвольно двигаться навстречу его лицу. Она больше не боялась — она жаждала этого огня. Тристан чувствовал, как она меняется под его руками: лед окончательно стаял, оставляя лишь обнаженные нервы и чистую, первородную страсть.  Её пальцы запутались в его темных кудрях, то притягивая его ближе, то судорожно сжимаясь от накатывающих волн. Поллиана больше не была принцессой, не была наследницей, не была политиком. Она была просто женщиной, чье тело под руками — и губами — Тристана превращалось в чистую, расплавленную страсть. — Боги... Тристан... — она вскрикнула, её тело забилось в первой в жизни судороге наслаждения. Тристан внезапно отстранился. Этот резкий разрыв контакта отозвался в теле Поллианы почти физической болью — лишенная его жара, она почувствовала себя брошенной на произвол судьбы в эпицентре бури. Она рвано вдохнула, её грудь, едва прикрытая остатками сорочки, быстро и неровно вздымалась. Он не поднялся полностью, оставаясь между её разведенных бедер, опираясь на локти. Его лицо было совсем рядом — влажные губы, потемневшие глаза и тяжелое, хриплое дыхание. Тристан внимательно, почти изучающе смотрел на неё, ловя её расфокусированный, затуманенный взгляд. Он видел, как пульсирует жилка на её шее. Видел, как её пальцы судорожно скребут простыни, не находя опоры. Он не спрашивал. Он констатировал. По её реакции, по этой неопытной, ошеломленной жадности, с которой она отвечала на его ласки, он окончательно убедился: этот сад до него никто не посещал. Тристан медленно поднял руку. Поллиана наблюдала за его длинными, сильными пальцами, как завороженная. Он намеренно демонстрировал их ей, давая время осознать, что будет дальше. Его большой палец медленно прочертил линию по её нижней губе, увлажняя её, а затем он снова опустил взгляд вниз. — Ты вся дрожишь, принцесса, — прошептал он, и в его глазах вспыхнул опасный, почти хищный азарт, смешанный с нежностью. Он коснулся её снова — на этот раз кончиками пальцев, едва ощутимо, дразня и проверяя её готовность. Поллиана непроизвольно подалась навстречу, её бедра качнулись в безмолвном, отчаянном призыве. Она была готова сгореть, была готова разбиться, лишь бы этот холод ожидания прекратился. Он снова приник к ней, но теперь его движения стали другими. Глубже. Сложнее. Он ввел первый палец, медленно, давая её телу привыкнуть к этой новой, пугающей полноте, и одновременно с этим накрыл её губами, возобновляя ритмичные, влажные толчки языком. Поллиана вскрикнула, запрокидывая голову так, что серебряные волосы рассыпались по подушкам безумным нимбом. Это было слишком. Это было невозможно. Она чувствовала каждое его движение внутри и снаружи, и эта синхронность доводила её до исступления. Тристан чувствовал, как она сжимается вокруг его пальцев, как её пульс бьет ему в губы. Он почувствовал, как Поллиана мелко задрожала, когда он ввел второй палец. Это было движение на грани — плотное, заполняющее её так, как она не могла себе вообразить еще минуту назад.  Это был двойной капкан. Поллиана вскрикнула, её пальцы судорожно впились в его плечи, ногти вонзились в кожу сквозь тонкую ткань, но Тристан лишь сильнее нажал, ускоряя темп. Его язык работал безжалостно, точно находя те точки, от которых Поллиана теряла связь с реальностью. Она выгибалась дугой, её бедра непроизвольно подбрасывало вверх, навстречу его лицу. — Боги... Тристан... нет... еще... — она сама не понимала, что говорит. Тристан чувствовал, как она доходит до предела. Он добавил еще больше нажима, его движения стали быстрыми, жадными, почти яростными. Он выпивал её стоны, он чувствовал её пульс каждым пальцем, каждым дюймом своего языка. Напряжение стало звенящим, как сталь под молотом. Поллиана почувствовала, как внутри неё что-то срывается — огромная, ледяная глыба её самоконтроля окончательно рухнула в кипящую лаву. Она закричала, вскидывая руки к изголовью кровати, и её тело забилось в долгой, мучительной судороге. Тристан не отпускал её. Он продолжал двигаться, ловя последние всплески её экстаза, пока Поллиана не обмякла на подушках, окончательно выпотрошенная этим наслаждением. Он медленно поднялся, вытирая губы тыльной стороной ладони, и навис над ней. Его глаза горели темным, торжествующим пламенем. Поллиана смотрела на него сквозь пелену слез, её серебряные волосы разметались по постели, а грудь высоко вздымалась. Тонкая сорочка окончательно мешала. Поллиана сама рванула шелк на груди, не заботясь о сохранности дорогой ткани, лишь бы чувствовать его кожу своей. Тристан, не разрывая поцелуя, одним резким движением избавился от своего камзола и штанов, и когда они наконец соприкоснулись всем телом — от груди до колен — по комнате будто прошел электрический разряд. — Ты уверена? — прохрипел он ей в ухо, его голос вибрировал от предельного напряжения. — Заткнись и возьми меня, Тристан, — ответила она, впиваясь ногтями в его лопатки. — Сейчас. Он не заставил ждать. Тристан приподнялся, направляя себя, и вошел в неё одним медленным, тяжелым толчком. Поллиана вскрикнула, её пальцы судорожно сжались на его спине, а голова откинулась назад. Это была резкая, острая вспышка боли, которая тут же начала растворяться в обжигающем, распирающем жаре.  Он начал двигаться. Сначала осторожно, пробуя её глубину, а затем всё увереннее и мощнее. Поллиана почувствовала, как ритм подхватывает её, вынося в открытое море ощущений. Она сама начала двигаться навстречу, подбрасывая бедра, требуя большего, глубже, яростнее. Звуки в комнате изменились. Теперь это был ритмичный скрип старой кровати, тяжелое, слитное дыхание и шлепки плоти о плоть. В воздухе стоял густой аромат мускуса, пота и жасмина. Поллиана чувствовала каждое движение Тристана внутри себя, каждый толчок отзывался в её позвоночнике звенящей нотой. Она тянулась к нему за поцелуями, кусала его плечи, оставляя на них отметины, которые не сойдут до самого Винтерфелла. — Еще... пожалуйста... — стонала она, теряя остатки гордости. Тристан не жалел её. Он брал её так, как дорнийцы берут крепости — с жаром и неоспоримым правом победителя. Он перевернул её, заставляя встать на колени, и вошел сзади, еще глубже, заставляя Поллиану уткнуться лицом в подушки, чтобы заглушить крик восторга. Каждое его движение выбивало из неё искры, её тело пульсировало, отвечая на его напор каждой клеткой. Он подался вперед, нависая над ней всей своей тяжестью, и его рука — горячая, пахнущая солью и азартом — скользнула вверх по её спине. Поллиана вскрикнула в подушку, когда он мягко, но властно перехватил кулаком её рассыпавшиеся серебряные волосы у самого затылка. Он не дернул, нет, но заставил её голову запрокинуться, открывая изгиб шеи. — Смотри на море, принцесса, — прохрипел он ей в самое ухо, и его дыхание обожгло кожу. — Смотри, как оно розовеет. Это твой последний рассвет в Дорне. Он вошел в неё еще глубже, заставляя Поллиану судорожно выдохнуть. Его вторая рука легла ей на шею, пальцы чуть сжались, не лишая дыхания, но давая почувствовать его абсолютную, неоспоримую власть в этот момент.  Поллиана чувствовала каждое движение его бедер, каждый удар пульса внутри себя. Она впилась пальцами в простыни, сминая их в кулаках, пока Тристан наращивал темп. Это был первобытный ритм, лишенный светских приличий. Он брал её так, будто хотел выжечь своё имя на её костях, чтобы никакой северный холод не смог его стереть. Напряжение внутри нарастало, становясь звенящим, невыносимым. Поллиана чувствовала, как внутри неё снова закручивается раскаленный вихрь, лишая её воли и разума. Тристан задыхался, его движения стали рваными, жадными. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, как её тело пульсирует в предсмертной агонии наслаждения. В самый последний момент, когда крик уже готов был сорваться с её губ, Тристан резко, с гортанным рыком, вырвался из неё. Поллиана почувствовала внезапную, оглушающую пустоту, а через секунду — горячие, обжигающие всплески на своих бедрах и пояснице. Он рухнул на неё сверху, придавливая своим весом к подушкам, тяжело и часто дыша. Его сердце билось о её лопатки, как пойманная птица. Поллиана лежала неподвижно, уткнувшись лицом в смятый шелк, чувствуя, как по её коже медленно стекают капли его страсти. За окном первый луч солнца коснулся верхушек башен Солнечного Копья. — Ты... — Поллиана попыталась что-то сказать, но голос подвел её, превратившись в невнятный шелест. — Тише, — Тристан приник губами к её мокрому от пота плечу, оставляя там легкий, почти призрачный поцелуй. — Ни слова, Поллиана. Сейчас — ни одного слова о долге. Он коснулся её губ снова. Но на этот раз в поцелуе не было ярости или требования. Это было мягкое, тягучее прикосновение, пахнущее солью и мускусом. Он целовал её так, будто извинялся за грядущую разлуку, бережно очерчивая контур её рта, пока Поллиана сама не ответила, слабо и доверчиво подавшись навстречу. Поллиана легла спиной к его груди, чувствуя, как его рука — всё еще тяжелая и влажная — по-хозяйски ложится ей на талию, прижимая к горячему телу. Она уставилась в окно. Небо над Солнечным Копьем окончательно прорезали золотые и алые полосы, превращая море в расплавленное золото. Это было красиво. Это было больно. ——— Воздух стал влажным и тяжелым, как намокший бархат. Аксария шла по галерее, прижимая ладонь к колоннам, шероховатый камень которых обжигал холодом. Её пальцы, привыкшие к шелку и лепесткам роз Хайгардена, теперь судорожно цеплялись за дорнийский песчаник. В голове набатом стучало одно имя — Гвейн. Его остекленевший взгляд, его тишина, его уход, который был страшнее любого крика. Она не знала, куда идет. Просто прочь из башни, прочь от запаха свечей и воспоминаний о человеке, которого она только что принесла в жертву своей новой, пугающей свободе. Впереди показался поворот на широкую террасу, выходящую к морю. Небо уже начало сереть, приобретая оттенок остывающей стали, но тени в арках всё еще оставались густыми и вязкими. Аксария прибавила шагу, кутаясь в легкую накидку, которая ни черта не грела. И тут она увидела его. Оберин Мартелл сидел на широком парапете, закинув одну ногу на камень. В руке у него была чаша с вином, а взгляд был устремлен куда-то в сторону горизонта, где море сливалось с небом. Он не шевелился, похожий на изваяние из темного дерева, но Аксария кожей почувствовала исходящую от него опасность. Она замерла на мгновение, сердце пропустило удар. Меньше всего на свете ей сейчас хотелось встретиться взглядом с Красным Змеем — человеком, который видел людей насквозь и чья ирония могла добить её окончательно. Аксария опустила голову, позволяя капюшону скрыть лицо, и попыталась пройти мимо по самому краю галереи, прижимаясь к тени. Она почти пробежала те несколько футов, которые отделяли её от лестницы, затаив дыхание и молясь всем богам, чтобы он был слишком пьян или слишком задумчив. — Рассвет еще не наступил, леди Тирелл. — голос Оберина прозвучал негромко, но он разрезал тишину, как отточенный кинжал.  Аксария замерла. Её плечи мелко дрогнули. Она медленно повернулась, понимая, что бегство только раззадорит его. Оберин не шевельнулся, лишь слегка повернул голову, и в его глазах блеснул недобрый, понимающий огонек. Она заставила себя поднять подбородок и встретить этот невыносимый, пронзительный взгляд. — Не спится, принц Оберин? — голос её был сухим и ломким, как осенний лист, но в нем еще теплилось остаточное высокомерие Тиреллов. Оберин спрыгнул с парапета — легко, бесшумно, как кошка — и сделал шаг к ней. Аксария инстинктивно отступила, чувствуя, как спина касается холодного песчаника колонны. Холодный пот выступил на висках, смешиваясь с остатками соли от слез, которые она так старательно пыталась скрыть. — Сир Гвейн выглядел так, будто встретил Иного на узкой тропе, — продолжил Оберин, сокращая расстояние до опасного. — Вы редкая женщина, леди. Немногие умеют убивать, не обнажая меча. Аксария почувствовала, как к горлу подкатывает удушливый комок. Упоминание Гвейна из уст этого человека казалось осквернением. — Мне незачем об этом думать, принц, — отрезала она, и её голос дрогнул на последнем слове. — А вам... вам незачем это знать.  Оберин замер в паре шагов. Он усмехнулся, но это не была его привычная, хищная усмешка победителя. Его взгляд на мгновение смягчился, став тяжелым и почти... понимающим.  — О, леди Аксария, — произнес он, и в его тоне прорезалась странная, пугающая теплота. — Вы думаете, я ищу повод для сплетен? Нет. Я просто узнаю этот запах. Запах сожженных мостов.  Он допил вино одним глотком и отставил чашу на выступ стены. — Гвейн Хайтауэр — прекрасный рыцарь, честный и прямой. — добавил он, и его голос стал тише шелеста прибоя. — Но он — якорь, который тянул бы вас на дно вашего золотого пруда. Теперь вы свободны. Аксария смотрела на него, не в силах пошевелиться. Его слова попадали точно в цель, вскрывая те нарывы, которые она боялась признать сама. Она хотела ненавидеть его за эту проницательность, за то, что он видел её позор и её силу одновременно, но вместо этого почувствовала странное, извращенное облегчение. Хоть кто-то в этом замке не пытался её утешить ложью. — Свобода — это всё, что у меня осталось, — прошептала она, отводя глаза. — И я не уверена, что она мне нравится. — Она никогда не нравится в первый час, — Оберин снова усмехнулся, на этот раз почти по-доброму. — Главное — не оглядывайтесь назад. Там ничего нет. Аксария не ушла. Она замерла, вцепившись пальцами в холодный парапет так сильно, что костяшки побелели. Тишина между ними была натянута, как тетива арбалета, готовая спустить болт в самое сердце. — «Там ничего нет»? — Аксария резко развернулась к нему, и её голос, обычно мелодичный, прозвучал как треснувший колокол. — Какая удобная философия для того, кто только вчера клялся в вечной памяти своей сестре, а сегодня на рассвете лично вынес приговор женщине, которая делила с ним постель годами. Она сделала шаг к нему, её глаза метали молнии в серой предрассветной дымке. — Конечно, вам легко не оглядываться, принц Оберин. Там, сзади, у вас только горы пепла от тех, кого вы использовали и выбросили. Эллария Сэнд... — она выплюнула это имя, как нечто грязное. — Она ведь тоже верила, что за вашим цинизмом скрывается сердце. Как и я вчера, когда слушала ваши басни о горе и кузенах. Скажите, вы репетируете эти речи перед зеркалом, чтобы лучше заманивать дур в свои сети? Оберин не шевельнулся. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине зрачков вспыхнуло опасное, темное золото. Он медленно поставил чашу на парапет, и звук соприкосновения металла с камнем показался Аксарии оглушительным. — Эллария знала правила, леди Тирелл, — произнес он вкрадчиво, сокращая расстояние между ними. От него пахло вином и той самой острой дорнийской пряностью, которая теперь всегда будет ассоциироваться у неё с предательством. — Она не строила иллюзий. В отличие от вас, вы всё пытаетесь найти в этом мире справедливость или, боги упаси, сострадание там, где его отродясь не было. Он склонился к её лицу так близко, что она видела сетку мелких морщинок у его глаз — свидетельство жизни, прожитой в грехе и битвах. — Вы злитесь не на меня, — прошептал он, и его голос вибрировал от издевательского понимания. — Вы злитесь на себя. За то, что ваш пульс зачастил, когда я заговорил о боли. Аксария замахнулась, чтобы влепить ему пощечину, но Оберин перехватил её запястье в воздухе. Его хватка была железной, сухой и горячей. — Не надо, — мягко прервал он её, и в этой мягкости было больше угрозы, чем в крике. — Не оглядывайтесь назад, Аксария. Потому что если вы посмотрите на то, что произошло между нами вчера, вы увидите не мою ложь. Вы увидите свою слабость.  Она рванула руку, освобождаясь из его захвата, и тяжело задышала. Её всю трясло — от ненависти, от усталости и от того пугающего факта, что он был прав. Каждый его укол попадал точно в цель. — Я уеду отсюда, — отчеканила она, стараясь, чтобы губы не дрожали. — И я сделаю всё, чтобы забыть ваше имя, ваш замок и ту ложь, которую вы называете «душой». — О, вы не забудете, — Оберин снова усмехнулся, возвращаясь к своей вальяжной позе у парапета. — Дорн не забывается, принцесса роз. Аксария не ответила. — Забыть моё имя? — Оберин издал короткий, лающий смешок, который больно ударил Аксарию по натянутым нервам. — Вы уже пробовали это сегодня ночью в объятиях своего рыцаря, не так ли? И как, леди Тирелл? Помогло? Аксария сделала резкий шаг вперед, сама не понимая, что делает. Её грудь тяжело вздымалась, корсет казался невыносимо тесным, а ярость выжигала остатки благоразумия. — Замолчите, — прошипела она, сокращая расстояние до опасного. — Не смейте произносить его имя своими губами. Гвейн Хайтауэр стоит тысячи таких, как вы. Он честен, он верен... — И он скучен до зубной боли, — Оберин не отступил ни на дюйм. Напротив, он подался навстречу, так что теперь их разделяло едва ли расстояние вытянутой ладони. — Вы злитесь на меня за Элларию? Глупости. Вы злитесь на то, что я единственный в этом замке, кто сказал вам правду о нём. — Вы слишком высокого мнения о своей способности отравлять жизни. Вы всего лишь пятно на моей репутации, которое я смою, как только пересеку границу Простора. — Ложь, — выдохнул он прямо ей в лицо. Его голос стал тихим, вибрирующим, проникающим под самую кожу. — Вы будете смывать не пятно, леди Тирелл. Вы будете пытаться отмыться от того факта, что вчера, когда я говорил о мертвой сестре, вы не просто сочувствовали. Вы хотели меня утешить. Своими руками, своими губами... всем тем, что вы так старательно бережете для своего пресного рыцаря. Аксария почувствовала, как краска стыда и ярости заливает её лицо. Она хотела оттолкнуть его, но её руки словно налились свинцом. — Тварь... — выдохнула она, и это слово сорвалось с её губ едва слышным, надтреснутым шепотом. — Какой же вы... ублюдок, Оберин. Она видела, как расширились его зрачки, когда она произнесла его имя — не титул, не формальное обращение, а его имя, брошенное ему в лицо вместе с этой беспомощной ненавистью. — Самый честный из всех, кого ты встречала. — выдохнул он, и она почувствовала, как его губы почти задели её собственные на слове «встречала». Расстояние между их губами сократилось до какого-то жалкого миллиметра, так что каждое его слово обжигало её кожу, как прямое прикосновение. Она видела каждую искру в его темных глазах, каждую черточку его лица, которое теперь казалось ей воплощением всего, что она ненавидела и к чему её необъяснимо тянуло. — Вы — чудовище, — повторила она, но теперь это прозвучало не как обвинение, а как признание поражения. Её голос сорвался на шепот. — Вы разрушили всё. Тот разговор... вы ведь специально это сделали? Чтобы я дала слабину? Чтобы потом ударить больнее? — Я сделал это, чтобы вы проснулись, — его голос стал непривычно низким, вибрирующим где-то в её солнечном сплетении. Оберин сократил дистанцию до критической. Теперь они стояли так близко, что их дыхание смешивалось в одно — рваное, горячее, пропитанное солью и взаимным презрением. Аксария замерла, её ладони уперлись в его твердую, обтянутую шелком грудь — не то чтобы оттолкнуть, не то чтобы притянуть. Она чувствовала, как бешено колотится его сердце под её пальцами. — Уходите, Аксария, — выдохнул он ей прямо в губы. — Бегите в свой Хайгарден. Потому что еще секунда — и вы окончательно поймете, что между нами нет никакой вражды.  Он не касался её руками, но его тело, плотное и горячее, было так близко, что Аксария чувствовала жар его бедер сквозь слои своих юбок. Это была пытка — стоять так, чувствуя, как под её ладонями бешено, почти в такт её собственному, колотится его сердце. Оно не было каменным. Оно билось быстро, загнанно, выдавая тот самый интерес, который он пытался скрыть за колкостями. Слеза скатилась по её щеке, обжигая кожу, и Оберин проводил её взглядом, не отстраняясь ни на йоту. Он видел, как дрожат её ресницы, как судорожно вздымается грудь, прижатая к его камзолу.  — Я ведь не держу тебя, Аксария. Мои руки не сжимают твою талию. Ты вольна бежать к своему Хайтауэру, который сейчас, верно, пакует вещи и думает о твоей чести. Аксария чувствовала, как его грудь прижимается к её соскам сквозь тонкую ткань, и этот контакт выбивал из неё остатки воли. Она впилась ногтями в его плечи, сминая шелк, почти физически пытаясь удержаться на ногах. — Ублюдок... — повторила она, и в этом слове было столько надрыва, что оно прозвучало как стон. Он медленно, нарочито долго провел носом по её щеке, вдыхая аромат её кожи — смесь жасмина и страха. Каждый нерв в теле Аксарии кричал о том, чтобы она подалась вперед и закончила эту муку, но гордость выстроила между ними стену из битого стекла. Она смотрела на его губы — влажные, жесткие, насмешливые — и понимала, что этот непоцелуй будет преследовать её вечно. — Будьте вы прокляты, Оберин... — выдохнула она прямо в его рот. Это было не проклятие богов, а её личное, вырванное из самой глубины израненного сердца. — Будьте вы прокляты за то, что вы существуете. Оберин не ответил. На его губах, так опасно близких к её собственным, промелькнула тень той самой улыбки — не издевательской, а почти... торжествующей. Он увидел в её глазах всё, что хотел: и эту тягу, и этот ужас от собственного желания. Он медленно, нарочито плавно качнулся назад, разрывая их общее дыхание. Этот крошечный зазор в несколько дюймов показался Аксарии ледяной пропастью. Холодный утренний ветер мгновенно заполнил пространство между ними, остужая разгоряченную кожу и возвращая ей способность соображать. — О, я уже проклят, принцесса роз, — тихо отозвался он, склонив голову набок. — Давно и бесповоротно. Но теперь я не один в этом аду. Он сделал полшага в сторону, освобождая ей путь к лестнице, и жестом пригласил её уйти. В этом движении было столько издевательской грации, что Аксария почувствовала, как к горлу снова подкатывает желчь. Она не стала ждать. Не стала смотреть ему в глаза. Вскинув подбородок так высоко, что шея заболела, Аксария Тирелл развернулась и пошла прочь. Её шаги по каменным плитам галереи звучали четко, звонко, как удары хлыста. Она почти бежала, чувствуя на своей спине его взгляд — тяжелый, липкий, прощальный. Аксария скрылась за поворотом, ни разу не оглянувшись. А Оберин Мартелл остался стоять на террасе, глядя на рассвет, и на его пальцах всё еще осталось призрачное тепло её кожи — единственная улика их неслучившейся катастрофы. ——— Солнце лениво выползало из-за горизонта, превращая Узкое море в щит из чеканного золота. Во дворе цитадели было шумно: ржали кони, лязгали доспехи, а слуги в цветах Мартеллов суетливо грузили последние сундуки. Мир был заключен. На пергаменте стояли печати, в бокалах было выпито вино примирения, и теперь каждый должен был вернуться в свою клетку. Поллиана стояла на самой высокой площадке, где ветер трепал её серебряные волосы, превращая их в живое знамя Таргариенов. Её взгляд был устремлен на Север, туда, где за тысячи миль ждал Винтерфелл и Криган Старк. Под её ладонью пульсировала чешуя Минтаркс — дракониха чувствовала смятение хозяйки, издавая низкий, вибрирующий рокот, от которого у стражников внизу холодели внутренности. Тристан стоял в нескольких шагах позади. Он не подходил близко. Между ними снова выросла стена этикета, но запах жасмина и вкус его губ всё еще жгли её кожу под плотным дорожным платьем. — Лети, принцесса, — негромко произнес он, и в его глазах не было привычной насмешки. — Буду скучать. Она медленно обернулась, и на её лице промелькнула та самая искристая, чисто таргариеновская дерзость, которая так сводила его с ума. — И плакать, Тристан, — бросила она, играючи вскинув бровь. — Обязательно навзрыд. Иначе я не поверю в твою скорбь. Тристан коротко усмехнулся, делая шаг вперед — ровно настолько, чтобы это не выглядело нарушением приличий, но достаточно близко, чтобы она почувствовала его жар. — Навзрыд, Поллиана, — эхом отозвался он. — Обещаю затопить Солнечное Копье своими слезами. Он взял её руку — ту, что не сжимала поводья, — и медленно прижал к своим губам. Поцелуй длился на секунду дольше, чем позволял протокол. Его глаза при этом не отрывались от её глаз, безмолвно подтверждая всё то, что произошло в Башне Бессонного Корабля. В этот момент внизу, у главных ворот, из тяжелых теней арок вышла Аксария. Она двигалась плавно, с той безупречной осанкой, которую в неё вколачивали с детства в Хайгардене.  Она увидела Гвейна. Он стоял у своего коня, безупречный, стальной, олицетворение всего того рыцарства, о котором поют в балладах. На мгновение её безупречная осанка дрогнула — всего на секунду она замерла, и в этом замирании было столько невысказанной любви и боли, что воздух между ними стал почти осязаемым. Гвейн перехватил её взгляд. Его лицо оставалось каменным, но пальцы, сжимавшие поводья, побелели от напряжения. Аксария заставила себя сделать шаг. Не к нему. Она направилась к Поллиане, которая уже готовилась оседлать Минтаркс. Её шаги по камням двора звучали как обратный отсчет. — Поллиана, — негромко позвала она, и в её голосе, обычно таком звонком, прорезалась непривычная хрипотца. Поллиана, чья рука всё еще чувствовала жар губ Тристана, обернулась. Увидев подругу, она мгновенно всё поняла. Она сделала шаг навстречу, её руки уже потянулись для прощального объятия — того самого, которое должно было поставить точку в их совместном путешествии. Таргариенская принцесса хотела прижать Аксарию к себе, шепнуть что-то утешительное перед тем, как взмыть в небо... Но Аксария мягко, но решительно перехватила её руки. Её взгляд был прикован не к Поллиане, а к Гвейну, который стоял чуть поодаль, не сводя с неё глаз. В этом взгляде Хайтауэра была такая безмолвная мольба и такая глубокая скорбь, что Аксария почувствовала, как её собственное сердце разлетается на куски. Она медленно перевела взгляд на глаза Поллианы. В её собственных, изумрудных, горел лихорадочный, отчаянный огонек, которого подруга никогда раньше там не видела. — Я полечу с тобой, — выдохнула Аксария. Это был не вопрос, это было признание. Почти молитва. Поллиана замерла. Её руки, всё еще удерживаемые Аксарией, бессильно опустились. Таргариенская принцесса, привыкшая к самым безумным поворотам судьбы, на мгновение потеряла дар речи. Её дракониха, Минтаркс, почувствовав смятение хозяйки, издала низкий, вибрирующий рокот, заставив коней во дворе испуганно прядать ушами. — Что? — переспросила Поллиана, и её голос прозвучал неестественно высоко. — Аксария... о чем ты говоришь? Твой дом на Юге. В Хайгардене. Там твой паланкин, твои кузены, твои... — она не договорила, покосившись на Гвейна. Аксария не дала ей закончить. Она впилась взглядом в лицо подруги, умоляя, требуя понимания. — На Север. Пожалуйста, Поллиана, — прошептала она, и в этом шепоте было столько надрыва, что у Поллианы перехватило дыхание. — Скажи, что можно. Пожалуйста... Поллиана смотрела на неё, и её лицо менялось: от ошеломления к глубокому, искреннему сочувствию, а затем — к тихой, но безмерной радости.  — Аксария... я... — Поллиана рвано вдохнула, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. — Ты... ты серьезно? Но Гвейн... и твоя семья... и... Расскажи мне, почему ты это решила. Как мы это объясним? — Расскажу по дороге, хорошо? — Аксария перебила её, чувствуя, как последние капли воли покидают её.  — Пообещай мне, что ты возьмешь меня с собой. Пожалуйста. Поллиана... я... мне нужно... — она снова, задыхаясь, перевела взгляд на Гвейна. Взгляд Поллианы потяжелел. Она видела, как Аксария смотрит на Хайтауэра — с такой невыносимой любовью и больью, что это было похоже на медленное самоубийство. Это было не просто решение лететь на Север. Это был побег. Побег от любви, которая стала слишком разрушительной. — Хорошо, — тихо, но твердо ответила Поллиана. — Ты полетишь со мной. Аксария закрыла глаза на мгновение, чувствуя, как из груди вырывается рваный, прерывистый выдох облегчения. А затем она разжала пальцы, отпуская руки Поллианы. Обернувшись, Аксария Тирелл, уже не роза Хайгардена, а просто женщина, сделавшая свой выбор, медленно зашагала к Гвейну Хайтауэру. Двор Солнечного Копья снова перестал существовать. Остались только она и её рыцарь, стоящие на пороге величайшего прощания в их жизни. Гвейн, увидев, что она идет к нему, невольно выпрямился. Его лицо оставалось каменным, но в глазах застыл ужас — ужас человека, который знает, что сейчас услышит слова, которые разорвут его мир на части. Он смотрел на неё почти испуганно. В его глазах застыл немой вопрос, на который он до смерти боялся получить ответ. — Акси... — выдохнул он, и это имя прозвучало как сорванная молитва. Она остановилась в двух шагах от него. Воздух между ними был наэлектризован так, что казалось, протяни руку — и посыплются искры. Аксария открыла рот, чтобы начать официально, как учили, чтобы воздвигнуть между ними хоть какую-то стену из титулов. — Сир... — начала она, но тут же осеклась. Она увидела, как лицо Гвейна мгновенно исказилось от этой невыносимой дистанции. Он вздрогнул, будто она ударила его хлыстом по лицу. Это «Сир» прозвучало как смертный приговор всему, что было между ними. Его челюсть сжалась, а в глазах промелькнула такая острая, невыносимая мука, что Аксария не выдержала. Её напускная броня дала течь. — Гвейн, — исправилась она, и его имя сорвалось с её губ мягко, с той самой интонацией, которой она звала его только наедине. Гвейн невольно подался вперед, его плечи чуть опустились, а тяжелый вздох облегчения, смешанный с болью, вырвался из груди.  — Я не сяду в паланкин, Гвейн, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза, в которых сейчас отражалось всё его рушащееся небо. — Мои вещи... пусть их везут в Хайгарден. Но я... я не еду с тобой. Весь шум сборов вокруг, крики дракона, лязг металла — всё стихло. Остался только стук его сердца, который, казалось, слышала даже Аксария. — Что ты такое говоришь? — голос Гвейна был едва слышен. — Аксария, всё закончилось. Мы возвращаемся домой. К твоей семье. К нашей... Он запнулся, не в силах произнести слово «жизни». Аксария сделала еще шаг, сокращая расстояние до той невыносимой близости, где слышно даже сбивчивое дыхание. — Нам пора прощаться, Гвейн... — выдохнула она, и в этом «прощаться» было столько финальной горечи, что Гвейн невольно отшатнулся, словно от удара. — Посмотри вокруг. Там, в Хайгардене, больше нет Уилласа. Нет Маргери. Там больше не будет нас... Хайгардена, который я знала, больше нет. И я не знаю, вернусь ли я когда-нибудь, но... — Аксария, прошу тебя! — перебил он её, и его голос сорвался. В этом крике не было приказа, только чистая, неприкрытая мольба. — Не говори этого. Не здесь. Не так. Аксария подошла еще ближе, почти вплотную к его начищенному доспеху, в котором отражалось холодное утреннее небо. Она медленно подняла руки и взяла его за ладонь. Она прижала его руку к своей груди, туда, где под шелком платья бешено и неровно билось её сердце. — Я улетаю с Поллианой. На Север. А ты... ты должен вернуться. Ради своего дома. Ради того, что еще осталось от Хайтауэров. Гвейн судорожно сжал её пальцы, и этот жест был похож на попытку утопающего ухватиться за обломок корабля. Его доспех, холодный и бездушный, давил на неё, а его дыхание — прерывистое, горячее — обжигало лицо. Он не слышал про Север, не слышал про Поллиану, его мозг просто отказывался принимать эту реальность. — Просто сядь в паланкин, — повторил он, и его голос сорвался. — Пожалуйста. Я сам закрою шторки. Я никого не подпущу к тебе всю дорогу. Мы просто доедем до дома, Аксария... Пожалуйста. Он смотрел на неё с такой отчаянной надеждой, что ей захотелось закричать. Аксария почувствовала, как под её ладонями его рука мелко дрожит. — Пожалуйста... — выдохнула она, и её голос утонул в шуме ветра. — Не ненавидь меня за это. Гвейн замер. Он смотрел на неё, и Аксария видела, как за его зрачками проносится весь тот кошмар, который ждет его впереди. Она видела, как он уже подбирает слова для леди Оленны, как пытается выдержать тяжелый взгляд Гарлана, как готовит ложь для Мейса. Он уже представлял, как будет объяснять всем, почему «роза Хайгардена» исчезла в небе на спине дракона. Но это была лишь шелуха. На самом деле в его глазах застыла одна-единственная, невыносимая правда: он больше её не увидит. Он не увидит, как она по утрам выходит из конюшен, поправляя перчатки. Не встретит её случайный взгляд на пиру. Он даже не сможет услышать её голос издалека — пусть бы она смеялась с другими, пусть бы говорила не с ним, лишь бы она была в пределах его досягаемости.  Теперь между ними будет не просто обида или расставание. Между ними будут тысячи миль льда, чужие боги и небо, в котором он никогда не сможет её догнать. — Аксария... — прошептал он, и его лицо исказилось от боли, которую невозможно было спрятать за рыцарской выправкой. Она уже открыла рот, готовясь защищаться, думая, что сейчас снова начнутся уговоры, просьбы сесть в паланкин и взывания к благоразумию. Но Гвейн не стал спорить. — Там будет холодно, — это всё, что он смог выдавить из себя. Его голос был пустым, мертвым. — Ты всегда... ты всегда мерзла в Хайгардене, даже в июле.  Он смотрел на неё так, будто запоминал каждую ресничку, каждую черточку её лица, зная, что это изображение — всё, что останется у него в длинных, пустых коридорах дома. Аксария закусила губу, чувствуя вкус крови. Она сделала этот шаг вперед, почти спотыкаясь, и уткнулась лицом в холодную сталь его нагрудника. Её руки судорожно обвили его шею, пальцы запутались в жестких волосах на затылке. Гвейн среагировал мгновенно, будто только и ждал этого последнего разрешения. Его руки, закованные в металл, сомкнулись на её талии с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Это не было нежным объятием влюбленных — это была хватка тонущего, попытка слиться воедино, прорасти друг в друга, чтобы ни одна сила в мире не смогла их разделить. — Я буду так скучать по тебе, Гвейн... — выдохнула она ему в плечо, и её слезы наконец прорвались, оставляя мокрые следы на его доспехе. Гвейн ничего не ответил — он не мог. Он зарылся лицом в её волосы, вдыхая аромат, который теперь будет преследовать его в кошмарах. Его плечи мелко дрожали. Весь мир вокруг — с Поллианой на драконе, с уходящими караванами, с надменным Оберином на балконе — перестал существовать. Был только этот запах жасмина, скрип кожи и холод стали между их сердцами. Он прижал её к себе еще крепче, до боли, до хруста костей, будто пытаясь передать ей всё своё тепло, которого ей должно было хватить на долгие годы северной зимы. Он не просил остаться. Он просто держал её, зная, что когда он разожмет руки, его жизнь официально закончится. — Береги себя, — прохрипел он ей в волосы, и в этом голосе было столько невыносимой любви, что Аксарии захотелось умереть прямо здесь, в его объятиях, лишь бы не чувствовать эту пустоту, которая ждала их обоих через минуту. Гвейн разжал руки медленно, будто каждый дюйм пространства между ними стоил ему части души. Аксария отступила, не оглядываясь, боясь, что если посмотрит еще раз — не сможет сделать и шага. Поллиана уже ждала её у подножия замершей Минтаркс. Дракониха нетерпеливо переступала мощными лапами, её чешуя отливала серебром и сталью в лучах восходящего солнца. Поллиана протянула руку, помогая Аксарии, чьи юбки и тонкие туфли совсем не подходили для такого путешествия, взобраться на спину зверя. — Это долго, Аксария, — негромко произнесла Поллиана, когда подруга, всё еще дрожащая и бледная, устроилась позади неё, судорожно вцепляясь в ремни седла. — Прости... — выдохнула Аксария, опуская голову. Она думала, что Поллиана говорит о тех бесконечных минутах, что она провела в объятиях Гвейна, заставляя принцессу и дракона ждать на виду у всего двора. Поллиана обернулась через плечо. В её глазах не было упрека, только понимание и та самая таргариеновская прямота, которая не знала жалости. — Я про Север, — мягко поправила она. — Лететь очень долго. Аксария подняла взгляд, встречаясь с серебром глаз подруги. В горле всё еще стоял ком, а на губах — вкус прощания, но она нашла в себе силы на слабую, надломленную улыбку. — Умирать дома — гораздо дольше, Поллиана, — тихо ответила она. — Тебе ли этого не знать. Поллиана на мгновение замерла, принимая этот честный, острый укол. Она лишь коротко и понимающе улыбнулась в ответ, покрепче перехватывая поводья. Это была их правда — горькая и единственная. — Держись крепче, — скомандовала принцесса. Минтаркс издала оглушительный рев, от которого в окнах цитадели задрожали стекла. Мощный толчок, хлопок огромных крыльев — и земля начала стремительно проваливаться вниз, унося с собой всё, что было привычным и понятным. Аксария, судорожно вцепившись в кожаные ремни седла, в последний раз оглянулась на Гвейна. Он стоял там же, неподвижный, как изваяние в своих доспехах, становясь всё меньше с каждой секундой. Его фигура у ворот казалась единственным якорем, удерживающим её в реальности, пока облака не начали застилать обзор. Она скользнула взглядом по балконам и террасам замка, инстинктивно выискивая еще один силуэт. Но Оберина не было. Его отсутствие ударило по нервам почти так же сильно, как его присутствие — Красный Змей исчез так же внезапно, как и ворвался в её жизнь, оставив после себя только горечь и пепел. Поллиана, сидевшая впереди, тоже не спешила смотреть на горизонт. Она обернулась вниз, на площадку, где среди суетящихся слуг и стражи выделялась высокая фигура Тристана. Ветер уже свистел в ушах, заглушая все звуки, но расстояние не мешало им видеть друг друга. Тристан Мартелл, вопреки всей торжественности момента, оставался собой. Заметив её взгляд, он на мгновение замер, а затем, с той самой невыносимой и притягательной дерзостью, просто подмигнул ей. Это было его прощание — без драм, без слез, с обещанием того, что Дорн никогда не отпустит её до конца. Поллиана едва заметно улыбнулась, перехватила поводья и пришпорила дракона.