Heiresses of Ash and Roses

[ 298 г. от З.Э. Королевская Гавань ] Зал Трофеев в Красном Замке всегда оставался холодным, сколько бы жаровен ни жгли слуги в его углах. Сквозь высокие узкие окна пробивался бледный свет, выхватывая из полумрака колоссальное полотно, занимавшее почти всю стену. Работа придворного живописца была призвана воспеть единство династии, но вместо этого она стала немым свидетельством её раскола. Каждая фигура на холсте дышала затаенной угрозой, превращая парадный портрет в карту будущего пепелища. Первым в глаза бросался правый край холста — «зеленая ветвь» дома Таргариенов. Здесь, подле престола, теснились дети королевы Алисенты. Эйрион, старший из её сыновей, был запечатлен в позе почти царственной; в его взгляде читалось не просто высокомерие, а пугающая убежденность в собственной божественности. Рядом с ним Эйгон выглядел блеклой тенью, его лицо хранило следы раннего пресыщения и хмельных ночей, а юная Хелейна, сжимавшая в тонких пальцах какую-то диковинную бусину, казалась существом не из этого мира, запертым в золоченую клетку чужих амбиций.  Над ними, словно грозовая туча над цветущим садом, возвышалась сама Алисента Хайтауэр. На портрете она была еще молода, сверстница мятежного принца Деймона, но её глаза выдавали непосильную ношу. Это был взгляд женщины, которая подарила королю наследников, ставших его проклятием. В изгибе её губ застыла горечь: она видела, как Визерис, сидящий в центре на Железном Троне, упорно закрывает глаза на яд, сочащийся из сердец её детей, и как он по-прежнему ищет черты своей первой жены в тех, кто стоит по другую сторону. А слева, в лучах истинного валирийского величия, располагалась ветвь покойной Эммы Аррен. Рейгар Таргариен, тридцатилетний принц Драконьего Камня, стоял чуть впереди, положив ладонь на эфес меча. Его серебряные волосы сияли, а лицо, исполненное меланхолии и тайного знания, приковывало взоры всех леди королевства. Он был надеждой отца и оплотом государства, человеком, чья арфа пела о пророчествах, пока другие грезили о золоте. Рядом с ним Рейнира, его тридцатичетырехлетняя сестра, держалась с той дерзкой грацией, которая позволяла ей летать на Сиракс выше любого мужчины; она не жаждала трона, но её присутствие во дворце было столь весомым, что даже Отто Хайтауэр притихал в её тени. Но истинный дух Дракона, не облаченный в тяжелый бархат придворных нарядов, затаился за спиной Визериса. Деймон Таргариен был вписан в композицию словно случайный мазок кисти, который, однако, подчинял себе всё полотно. Его длинные, серебристо-белые волосы, прямые и холодные, как лед Стены, рассыпались по плечам, контрастируя с темным панцирем из валирийской стали. В его позе не было смирения — лишь ленивая готовность хищника к прыжку. Он смотрел не на короля, а куда-то сквозь с той самой полуулыбкой, которая заставляла мужчин хвататься за мечи, а женщин — за сердце. И всё же, симметрия холста требовала финального штриха. По левую руку короля, зеркально отражая опасную грацию Деймона, возвышалась та, чье присутствие превращало семейный портрет в политический манифест.  Поллиана Таргариен, дочь покойного Бейлона, законная наследница крови, в которой пламя драконов смешалось с соленой мудростью Селтигаров, стояла так близко к Железному Трону, что тень от его клинков ложилась на её тяжелое платье из чешуйчатого шелка. Мягкие, почти ангельские черты её лица с пронзительно-голубыми глазами, отливающими фиалковой глубиной, скрывали за собой острый ум хранительницы архивов. В ней не было открытой резкости Деймона, но сквозила та же непоколебимая уверенность власти. Её светлые волосы были уложены в невероятно сложную конструкцию из тугих кос, переплетенных жемчужными нитями и золотыми шпильками, завершая этот союз крови и пламени. Картина в Зале Трофеев была лишь застывшим мгновением, красивой ложью, написанной маслом. Но если выйти за пределы золоченой рамы, Вестерос 298 года от З.Э. дышал совсем иначе. Над шпилями Красного Замка, разрезая влажный воздух Черноводной, то и дело мелькали тени огромных крыльев — драконы порхали над столицей, напоминая каждому смертному, чье слово здесь закон, а чье — лишь пепел. Но стоит подняться выше, оставив позади суету Королевской Гавани, и повернуть на север, как золото юга сменяется серой сталью и вечным льдом. Там, где кончаются дороги, затаился Север. Старый Эддард Старк, человек-скала, держит этот край железной хваткой чести, но за его спиной уже выросла новая мощь. В Винтерфелле неспокойно: Робб, законный наследник, и его правая рука Джон — два молодых волка, в которых силы больше, чем во всех южных рыцарях вместе взятых. Но самым опасным зверем в лесах Севера остается Криган Старк. Последний из братьев Неда, он не связан цепями лордства, он — дикое пламя Винтерфелла, завидный холостяк, чье имя заставляет северных лордов и опасаться, и надеяться. А чуть в стороне, в Дредфорте, затаились Болтоны. Тихие, бледные, с их вечной любовью к сдиранию кожи и чужих тайн. Они сидят смирно, пока волки сильны, но их глаза всегда ищут слабое место в горле союзника. Если повернуть дракона к закату, блеснут золотые копи Ланнистеров. Утес Кастерли и Королевская Гавань забиты ими до отказа. Тайвин Ланнистер сидит на своем золоте, как на пороховой бочке, наблюдая, как его амбиции прорастают сквозь каждый кирпич столицы. Под нами мелькают Речные земли — перекресток всех дорог, вечно страдающий от чужих войн, и Долина Аррен, спрятавшаяся за своими неприступными горами, высокомерная и холодная в своем одиночестве. На западе, среди штормов и скал, завывают Железнорожденные. Они все еще мнят себя королями морей, точат топоры и ждут момента, когда драконы отвернутся, чтобы снова начать грабить, насиловать и жечь. Соль в их крови никогда не даст им покоя. Но самый интересный расклад сейчас на юго-востоке. В Штормовом Пределе правит молодой Джейхерис Баратеон. Официально — сын сурового Станиса, неофициально — загадка для всего королевства. В нем нет той гранитной тяжести отца, зато харизмы хватит на целую армию. Пока его отец, Станис Баратеон, будучи лордом-консортом, железным кулаком держит флот и советы принцессы Рейниры на Драконьем Камне, Джейхерис учится властвовать в родовом гнезде. Он там как принц-регент: гоняет пиратов, строит вассалов и заставляет всех шептаться о том, чья же на самом деле кровь течет в его жилах. Но если бросить взгляд еще южнее, туда, где пески поглощают следы армий, открывается Дорн. Красные горы стоят стражами над краем, который так и не покорился драконам силой. В Солнечном Копье принц Доран Мартелл правит землями, где законы севера кажутся варварскими. Здесь кровь — это просто кровь, и неважно, освящена ли она септоном в Великой Септе или страстью на шелковых простынях. В Дорне бастарды — не «Сноу» или «Флауэрс», лишенные прав, а полноценные дети своих отцов. Лояльность к тем, в чьих жилах течет непризнанная, но горячая кровь, здесь абсолютна. Это край, где женщина может вести за собой людей, а незаконнорожденный сын — носить гордое имя и меч, не пряча глаз от соседей. Здесь правда жизни всегда была важнее бумажных титулов, и никто не посмеет... — ...Никто не посмеет сказать правду, пока этот напыщенный индюк Визерис заказывает художникам свои фантазии, — резкий, сухой голос Оленны Тирелл разрезал мягкое утро Хайгардена, словно коса — сочную траву. Королева Шипов сидела на террасе, залитой бледным весенним солнцем. Перед ней стоял серебряный поднос с лимонным отваром и свежими лепешками, к которым она едва прикоснулась. Ветер еще приносил прохладу с берегов Мандера, заставляя служанок кутаться в плащи, но Оленна, казалось, была сделана из того же кремня, что и стены её замка. Она только что выслушала доклад одного из своих «птенчиков», вернувшихся из Королевской Гавани с подробным описанием того самого полотна в Зале Трофеев. — Видели бы вы это убожество, — Оленна с грохотом поставила чашку на блюдце, её глаза цвета выдохшегося вина полыхнули яростью. —— Они вырисовали каждую жемчужину на шее принцессы, но побоялись оставить место для бедного мальчишки. Джейхерис…. Видимо, у придворного мазилки закончилась краска нужного оттенка для волос принца-регента Штормового Предела. Маргери, сидевшая напротив и изящно очищавшая фрукт, подняла на бабушку свои оленьи глаза и приглушила голос, словно сами стены могли передать эти слова в столицу: — Бабушка, тише... Если об этом услышат... — Плевать я хотела на то, что они услышат, — отрезала Оленна, стукнув тростью по каменному полу. Оленна сделала глоток, и кислый лимонный сок, казалось, на мгновение смыл горечь от новостей из столицы. Она поверх края чашки окинула тяжелым, оценивающим взглядом всех, кто собрался за этим столом. В её глазах, старых и мудрых, каждый из присутствующих был лишь фигурой на доске, которую ей приходилось двигать в одиночку с тех самых пор, как погиб её старший сын Виктарион. Маргери первая почувствовала на себе этот свинцовый взор. Она лишь изящно подняла идеально очерченные брови и, вздохнув, откинулась на спинку резного кресла, признавая поражение в этом споре. Младшая внучка Оленны была само очарование — воплощение невинности и кротости, за которыми скрывались острые зубки, заботливо подточенные бабушкой. Она была золотой девочкой, чья миссия заключалась в том, чтобы очаровывать королей, пока взрослые решают их судьбы. За спиной Маргери, словно живое украшение террасы, замер Лорас. Рыцарь Цветов сегодня не был облачен в доспехи, но его щегольской камзол сидел на нем не менее внушительно. Третий сын Мейса, сверстник и вечный соучастник тайных прогулок, он обладал той ослепительной красотой, которая кружила головы придворным дамам, и тем мастерством копья, которое заставляло мужчин завидовать. Он едва заметно улыбнулся, глядя на праведный гнев Оленны, явно забавляясь тем, как старуха разносит в пух и прах столичные порядки. Чуть поодаль, по правую руку, расположился Гарлан.  В отличие от брата, он не стремился к блеску турниров, предпочитая реальную сталь и тихую уверенность. Гарлан Галантный, второй сын Мейса и лучший мечник Простора, сейчас был полностью поглощен своим завтраком. Его смешил и напускной страх Маргери, и ядовитое негодование бабушки — он слишком хорошо знал этот театр. Для него мир был прост: защищай своих и бей врагов, а политические кружева он с удовольствием оставлял женщинам своего рода. Оленна перевела взгляд на того, кто сидел прямо напротив неё, оставаясь в тени раскидистого лимонного дерева. Здесь, в тишине просыпающегося Хайгардена, за столом не хватало только Уилласа, еще одного сына Мейса, который, как обычно, засиделся в библиотеке над своими свитками. Но здесь была Аксария. Дочь Виктариона, старшая ветвь, в чьих жилах текла кровь первородного наследника Тиреллов. В ней Оленна видела не просто внучку, а возрождение своего потерянного сына — ту самую сталь, которую не смог унаследовать напыщенный Мейс. Аксария сидела неподвижно, наблюдая за семейной сценой с тем холодным спокойствием, которое выдавало в ней истинную хозяйку этого замка, если бы справедливость в Вестеросе весила больше, чем амбиции вторых сыновей. Её глаза — теплого, янтарно-карего цвета, как выдержанный Арборский мед, — смотрели на мир с тем же спокойным, ленивым вниманием, что и у её брата Гарлана.  Её золотисто-каштановые волосы были уложены в сложную корону из кос, обрамляющую лицо, и лишь несколько свободных локонов спускались на плечи, заставляя Лораса завидовать их естественному изгибу. На ней было платье из темно-зеленого бархата с глубоким вырезом, расшитое золотой нитью в виде вьющихся стеблей шиповника. Она выглядела как само совершенство Хайгардена, но в её неподвижности сквозила хищная готовность. Аксария медленно опустила взгляд на свою чашку с отваром, стараясь не встречаться глазами с Оленной. Слова бабушки о Джейхерисе и Поллиане задели её сильнее, чем она готова была показать. — Это... живое описание, бабушка, — голос Аксарии был тихим, ровным, лишенным каких-либо эмоций. Она аккуратно поправила тяжелую золотую розу на своей шее, стараясь не выдать дрожи в пальцах. — Но, возможно, нам стоит обсудить что-то более осязаемое? Например, скорый приезд Кригана Старка. Гарлан, сидящий чуть поодаль, издал короткий, сдавленный смешок, не отрываясь от своей лепешки. Его до слез позабавила эта отчаянная попытка кузины спрятаться за суровыми северянами от темы бастардов и Таргариенов. Оленна же медленно, с достоинством хищника, повернула голову к Аксарии, и в её глазах, подернутых дымкой возраста, вспыхнул опасный, почти молодой огонек. — Осязаемое? — Оленна усмехнулась, и эта усмешка была острее любого кинжала из валирийской стали. — Криган Старк привезет нам запах мокрой шерсти и новости о том, что на Стене всё еще холодно. Мы и так это знаем, дорогая. Не смей бояться произносить слово «бастард», Аксария.  Аксария лишь едва заметно закатила глаза, нарочито медленно откусывая кусочек своего любимого десерта — черничного тарта, утопающего в белоснежных взбитых сливках. Сладость на мгновение перебила кислый вкус лимонного отвара и горечь бабушкиных слов. Она слишком хорошо знала этот тон Оленны: за ним всегда следовал либо приказ, либо урок, который невозможно забыть. Взгляд Королевы Шипов переместился за пределы террасы, туда, где за ажурной балюстрадой балкона, залитого солнцем, виднелась одинокая фигура. Это был Уиллас Тирелл, старший сын Мейса и официальный наследник Хайгардена. Он стоял, опершись на перила, и наблюдал за тренировками гвардейцев во дворе. Уиллас был, пожалуй, самым умным из детей Мейса, начитанным и проницательным, но судьба сыграла с ним злую шутку. Несколько лет назад на турнире в Королевской Гавани юный Уиллас сошелся в поединке с Красным Змеем, Оберином Мартеллом. Дорниец выбил его из седла, но нога парня застряла в стремени, и тяжелый боевой конь рухнул прямо на него, раздробив кость в щепки. Оберин божился, что это несчастный случай, но в Хайгардене знали цену дорнийским клятвам. Мейс Тирелл был убежден, что Мартелл сделал это специально, чтобы лишить Простор здорового наследника. С тех пор Уиллас хромал, опираясь на трость, а само упоминание Мартеллов заставляло Тиреллов плеваться ядом. Аксария проследила за взглядом бабушки, и сладость черники вдруг показалась ей пеплом на языке. Она медленно проглотила лакомый кусочек, чувствуя, как внутри закипает та самая фамильная ярость, которую она так тщательно скрывала под маской безразличия. — Этот принц... — Аксария вернула взгляд к Оленне, и её голос больше не был тихим. В нем проступила сталь, унаследованная от отца. Гарлан, всё еще жующий свою лепешку, не поднимая глаз, лишь лениво пошевелил пальцем в воздухе, словно отмахиваясь от назойливой мухи, и пробормотал с набитым ртом: — Слишком хорош с копьем, чтобы это было простой удачей. Не юли, кузина, Мартелл знает, куда бить, чтобы оставить след. Был бы Уиллас поосторожнее... Маргери пригрозила брату таким взглядом, что другой бы поперхнулся, но Гарлан лишь невозмутимо отправил в рот кусок сыра. Аксария же тихо усмехнулась, слизывая каплю сливок с губ. — Посмотрела бы я, как этот Змей повалил бы тебя, Гарлан, — поддела она, прищурившись. — Ты ведь у нас такой... устойчивый. Как скала. Гарлан наконец поднял на неё глаза, и в них промелькнул тот самый сухой тирелловский настрой — смесь ленивого превосходства и реальной угрозы. — Смейся, Аксария, смейся. Ты же знаешь, я не любитель турнирных потешек. Махать деревяшкой перед толпой визжащих девиц — это для мальчишек, которым не хватает внимания мамочки. В настоящей схватке Оберин не стал бы ждать, пока я красиво упаду. Он бы просто меня убил. А я бы убил его. Без аплодисментов. — Еще бы, — парировала Аксария, чувствуя, как внутри закипает привычное желание поддеть брата. — В турнирах ведь нужно еще и думать, Гарлан. Не просто рубить сплеча, а считать шаги. Чистая математика, а у тебя с ней... — О, прошу тебя! — Лорас, до этого хранивший молчание, резко подался вперед, и его глаза азартно блеснули. — «Думать»? Аксария, ты рассуждаешь как книжный червь, вроде Уилласа. Турнир — это инстинкт. Твой Оберин — мастер, спору нет, но он ошибется. А Гарлан просто слишком ленив, чтобы надеть парадные доспехи и показать дорнийцам, где их место. — Да брось, Лорас, — Гарлан лениво отмахнулся. — Твои инстинкты закончатся там же, где и нога Уилласа.  Спор начал набирать обороты, голоса братьев стали громче, перекрывая щебет птиц в саду. Лорас уже начал активно жестикулировать, доказывая преимущество длинного копья, а Гарлан лишь криво усмехался, вставляя едкие замечания. Аксария внезапно вскинула руки, вставая из-за стола и прерывая этот поток семейного красноречия. — Хорошо, хорошо! Успокойтесь, великие воины. Один слишком честен для славы, другой слишком влюблен в свое отражение в шлеме. Она поправила платье, и взгляд её на мгновение снова метнулся к балкону, где хромой Уиллас всё еще смотрел вниз. Сталь в её глазах на секунду подернулась печалью, но она тут же скрыла это за маской холодного безразличия. — Спорьте сколько угодно, но я бы предпочла не встречаться с этим Змеем. Ни в песках, ни на турнирном поле. Уж лучше Криган Старк с его морозом и прямолинейностью, чем дорниец. Оленна, до этого молча наблюдавшая за внуками, вдруг хитро сощурилась, постукивая пальцами по набалдашнику трости. — Слишком много яду для такой прелестной головки, Аксария. Столько ненависти к мужчинам... Ты распугаешь всех женихов еще до того, как они успеют спешиться у наших ворот, — Оленна насмешливо вскинула бровь, глядя на внучку поверх пустой чашки. Аксария лишь изящно развела руками, принимая этот вызов. На её губах заиграла та самая полуулыбка, от которой у придворных кавалеров обычно холодело в животе. — Не знаю, бабушка, зачем их столько развелось в Хайгардене, — она вздохнула с притворным мученичеством. — Еще и таких... напыщенных.  Гарлан издал короткий смешок, отодвигая тарелку. Он тяжело поднялся из-за стола, поправляя пояс с мечом, и окинул кузину прощальным, полным скрытой иронии взглядом. — Поговори мне еще, — пробормотал он, направляясь к выходу с террасы. — Жду не дождусь твоей свадьбы, кузина. Подозреваю, он попросит политического убежища в Стене через неделю. Маргери, не проронив ни слова, методично доедала свой десерт, переводя взгляд с одного на другого, словно наблюдала за игрой в мяч, где правила знала только она. Оленна проводила Гарлана взглядом, а затем снова повернулась к Аксарии. Её лицо мгновенно утратило шутливое выражение, став серьезным и жестким, как фамильный перстень. — Напыщенные идиоты — это полбеды, — сухо подытожила она, понизив голос до едва слышного шепота. — Беда в том, что скоро тебе придется иметь дело с теми, кто не только напыщен, но и смертельно опасен. И если ты не будешь улыбаться Оберину Мартеллу так, будто он не калечил твоего кузена, то Хайгарден потеряет не только ногу наследника, но и свою голову. Идем, нам нужно обсудить список твоих «подарков» для Дорна. Оленна тяжело поднялась, опираясь на трость, и на мгновение замерла, вглядываясь в лицо внучки. Аксария сидела неподвижно, и в её глазах, обычно таких ясных и расчетливых, сейчас плескалось чистое, неразбавленное упрямство. Она не просто не смирилась — она переваривала эту новость как порцию яда, которую ей скормили на завтрак вместо любимого тарта. Королева Шипов издала сухой, похожий на шелест старой пергаментной бумаги смешок. Она подошла к Аксарии и, прежде чем та успела отстраниться, несильно, но ощутимо похлопала её по щекам своими тонкими, унизанными перстнями пальцами. — Убери это выражение лица, Аксария. Ты сейчас похожа на Мейса, — голос Оленны стал мягче, но в нем всё еще звенела сталь. — Улыбайся, моя роза. Даже если внутри тебя всё кричит от желания вонзить этот шип в глаз дорнийскому принцу. Аксария натянуто улыбнулась, и эта гримаса была далека от истинного очарования. — Я не понимаю, бабушка. Зачем посылать меня к человеку, который превратил моего кузена в калеку? Это не дипломатия, это издевательство над памятью отца. — Твой отец был идеальным рыцарем, дорогая, но даже он знал, что войны выигрываются не только мечами, — Оленна прошлась по террасе, постукивая тростью в такт своим мыслям. — Дорн — это единственное место, которое так и не проглотили Таргариены, и сейчас нам нужно, чтобы они смотрели на Хайгарден не как на врага, а как на соседа, с которым можно... договориться. Твой дядя Мейс, этот напыщенный болван, наконец-то сделал то, что я велела: он решил, что мы «выше мелких обид». Она резко развернулась и ткнула набалдашником трости в сторону Аксарии, акцентируя каждое слово. — Ты едешь туда как живой символ мира. Дочь Виктариона, старшая ветвь Тиреллов, везет им пятьдесят бочек «Золотого Арбора» — пусть напьются до беспамятства и поверят в нашу щедрость. И эти саженцы роз... — старуха усмехнулась. — Редкий сорт, Аксария. Они должны выжить даже в их проклятой пустыне. Если они зацветут в Солнечном Копье, это будет означать, что Тиреллы могут пустить корни где угодно. Оленна сделала паузу, её взгляд стал серьезным и глубоким. — Твоя цель проста: ты должна формально принять извинения Дорана Мартелла за сломанную ногу Уилласа. Нам нужен этот контакт, Аксария. Ты — наше самое красивое и убедительное доказательство того, что мы хотим мира. Аксария медленно выдохнула, чувствуя, как тяжесть этой миссии ложится на плечи. Это не была охота, это была сложнейшая игра в дипломатию на раскаленном песке. — Я еду мириться. — Вот и умница, — Оленна кивнула, опираясь на свою трость и делая первый шаг в сторону прохладных коридоров замка. — И не смей кривить нос, Аксария. В Дорне, между прочим, подают самые дивные засахаренные лимоны с острым перцем во всем Вестеросе. Гадость на первый взгляд, но бодрит получше любого вина. Это было... ох, как давно, но вкус я помню до сих пор. Аксария замедлила шаг, подозрительно прищурившись. Она приподняла край своего тяжелого платья, следуя за старухой. — Что ты делала в Дорне, бабушка? Ты говорила, что ноги твоей не будет в этих «песочницах». Оленна на мгновение остановилась и обернулась. На её лице промелькнула та самая ухмылка, которая обычно предшествовала либо государственному перевороту, либо очень непристойному анекдоту. — О, Аксария... Дипломатией занималась. Самой что ни на есть тонкой. — она коротко хохотнула, и её глаза цвета выдохшегося вина блеснули опасным молодым задором. — И ела самые вкусные лимоны прямо с рук того, кто ими владел. Аксария не сдержалась и коротко ухмыльнулась, качая головой. Образ строгой Королевы Шипов, принимающей угощения из рук дорнийских лордов, никак не вящался с её нынешним образом. — Не смейся, — отрезала Оленна, хотя в её голосе не было злости, только странная, колючая ностальгия. — Принц Доран не всегда был прикован к своему креслу и страдал от подагры. В молодости он был... весьма убедителен в своих доводах. Знаешь, мне было грустно уезжать оттуда. Но долг, деточка, звал назад, а Лютор... ну, Лютор хотя бы умел падать с лошадей вовремя. Аксария замерла на полуслове, переваривая этот внезапный вброс о бурном прошлом бабули и нынешнего правителя Дорна. — Ты... и Доран Мартелл? — выдавила она. — Я сказала: «дипломатия», — отрезала Оленна, уже не оборачиваясь. — Не смей на меня так смотреть, Аксария, будто я призналась в поедании младенцев. Нам нужно проверить саженцы. Если они завянут раньше, чем ты пересечешь Костяной путь, Доран решит, что я прислала ему дохлый веник, и вся моя «дипломатия» пойдет прахом. Старуха снова застучала тростью по каменным плитам, уводя внучку в прохладную глубь замка, где пахло старым камнем и благовониями. Аксария шла следом, всё еще пытаясь представить молодого и, очевидно, весьма «убедительного» Дорана Мартелла рядом с этой женщиной, которая сейчас больше напоминала сушеный лимон, способный отравить целый полк. — Значит, лимоны, — пробормотала Аксария себе под нос, поправляя тяжелое ожерелье. — Именно, — донесся спереди сухой голос Оленны. — И не забудь надеть что-нибудь полегче. Мы не можем позволить, чтобы «символ мира» прибыл в Солнечное Копье в состоянии вареного рака. Это ударит по престижу Хайгардена. ——— Серебряные волосы Поллианы разметались по шелковым подушкам покоев Эйриона, спутываясь с тяжелыми золотыми нитями вышивки. Каждый грубый, властный толчок принца вжимал её лопатки в мягкую перину, выбивая из легких прерывистый стон, в котором поровну смешались наслаждение и ярость. В воздухе стоял густой, одурманивающий коктейль из запаха черной розы, дымного ладана — истинный аромат драконьего гнезда. Эйрион не умел брать нежно. Он впился пальцами в её плечи, оставляя багровые следы на фарфоровой коже, а затем, рыкнув что-то нечленораздельное на высокой валирии, схватил её за густые платиновые волосы и грубо развернул. Поллиана едва успела упереться ладонями в резное изголовье кровати, выгибаясь в спине. Принц навалился сверху, прижимая её грудь к холодному дереву, и его ладонь, пахнущая дорогими маслами, скользнула по её позвоночнику, с силой надавливая на поясницу. Когда он вошел в неё снова — резко, до самого предела — Поллиана закусила губу так, что выступила кровь. Внутри неё полыхало чистое пламя. Это не было любовью, это была дележка власти через плоть. Она чувствовала каждое движение его мышц, жесткое трение, которое заставляло её сознание плавиться, превращаясь в жидкое золото. Поллиана ненавидела его за это высокомерие, за то, как он распоряжался её телом, словно очередной трофейной провинцией, но одновременно с этим её собственная валирийская кровь требовала именно такой жестокости. Эйрион наклонился к её уху, его тяжелое дыхание обжигало влажную кожу. Одной рукой он мертвой хваткой вцепился в её горло, не давая вздохнуть, а зубами впился в изгиб шеи. Боль вспыхнула яркой искрой, мгновенно переходя в сокрушительный разряд удовольствия. Он сжимал её шею, чувствуя, как бьется пульс под его пальцами, и ускорял темп, превращая акт в беспощадный штурм крепости. Поллиана впилась ногтями в простыни, вырывая клочья дорогого шелка. Она попыталась вывернуться, податься вперед, чтобы разорвать эту удушающую близость, но Эйрион лишь жестче прижал её спиной к своей груди. Его ладонь по-хозяйски накрыла её грудь, пальцы впились в мягкую кожу, а ритм не замедлился ни на секунду — он вбивал её в себя, не оставляя пространства для маневра. — Эйрион… — прохрипела она, резко повернув голову. Сквозь шум собственной крови в ушах и скрип тяжелой дубовой кровати ей почудилось движение за массивными дверями покоев.  Принц среагировал мгновенно. Не прерывая дикого, рваного движения, он накрыл её рот ладонью, заглушая любой звук. — Молчи. — выдохнул он ей прямо в губы, и его голос дрожал от напряжения. — Тихо… Поллиана забилась под ним, но очередной глубокий, сокрушительный толчок выбил из неё протяжный, вибрирующий стон, который разбился о его ладонь. Эйрион перехватил инициативу: он повалил её обратно на спину, наваливаясь всем весом своего тренированного тела, придавливая её к шелковым простыням. Поллиана запустила пальцы в его серебряные волосы, оттягивая их назад, пока он, не сбавляя бешеного темпа, скользнул свободной рукой вниз, между их тел. Его пальцы, влажные от её соков, грубо впились в нежную плоть её бедер, разводя ноги еще шире, заставляя её тело трепетать в ожидании неминуемого финала. Она выгнулась навстречу, её ногти оставили глубокие борозды на его предплечьях. Звук ударов по дереву в тишине комнаты прозвучал как гром среди ясного неба. Эйрион замер. Его тело, напряженное как тетива, все еще тяжело придавливало Поллиану к измятым простыням. Он не спешил «выходить» из неё — это было бы признанием чужой власти над моментом. Он медленно приподнялся на локтях, чувствуя, как под ним прерывисто и часто дышит принцесса, чьи глаза всё еще были затуманены фиалковым безумием экстаза. Принц повернул голову к двери. Его лицо, до этого искаженное страстью, в одно мгновение превратилось в маску ледяного, божественного высокомерия. Губы, всё еще влажные от поцелуев, искривились в хищном оскале. Он смотрел на дверь так, словно хотел испепелить её взглядом, а вместе с ней и того несчастного, кто стоял за ней. В его жилах бурлило жидкое пламя, и сейчас оно требовало выхода — либо в Поллиане, либо в крови того, кто стоял за дверью. — Клянусь Семерыми, если это не весть о падении Стены…— взревел он, и его голос, сорванный и хриплый, ударил в стены покоев, перекрывая даже шум ветра за окном. Голос за дверью прозвучал с той самой усталой уверенностью человека, который слишком долго разгребает чужое грязное белье, чтобы удивляться стонам за дубовой панелью. — Прошу прощения за столь варварское вторжение, Ваше Высочество, — прошелестел голос, и в его тоне проскользнула едва уловимая усмешка. — Но я ищу принцессу Поллиану. Эйрион, всё еще тяжело нависая над Поллианой и чувствуя, как её сердце колотится о его грудную клетку, оскалился в сторону двери. — Ты ошибся этажом, евнух! — рявкнул он, не делая ни малейшей попытки накинуть хотя бы одеяло. — — О, принцесса всегда «здесь», мой принц, — голос Вариса стал вкрадчивым, почти издевательским. — Особенно в те часы, когда её преданные слуги божатся, что она заперлась в Септе для долгой и усердной молитвы. Семерым, должно быть, очень льстит такое внимание... но письмо с Севера не умеет молиться. Оно требует глаз принцессы. Сейчас. Эйрион прищурился. Гнев в его глазах начал смешиваться с азартным любопытством садиста. — Варис... — прошипел он сквозь зубы, наклоняясь к самому лицу Поллианы и обжигая её дыханием. — Что за письмо, Поллиана? Поллиана, чьи щеки всё еще горели от недавней страсти, а волосы липли к влажной коже, попыталась высвободить руки из его железной хватки. — Пусти его, Эйрион, — прохрипела она, её голос был низким и властным, несмотря на то, что она всё еще была придавлена его телом. — Пусти. Дай мне чертов халат и впусти его, пока он не разбудил всю твою драгоценную матушку с её молитвенниками. Эйрион медленно, с явной неохотой, начал «отлипать» от неё, дразняще замедляя каждое движение, словно подчеркивая, что он уходит только потому, что сам так решил. Поллиана же, выругавшись сквозь зубы на высокой валирии, рывком набросила на плечи тяжелый шелковый халат цвета ночного неба, едва успев запахнуть его на груди. Она сделала знак Эйриону, и тот, лениво оскалившись, соизволил отпереть засов. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы впустить мягкий свет коридора и округлую фигуру Вариса. Эйрион отошел к окну, прислонившись плечом к резной раме. Лунный свет падал на его острые скулы, превращая лицо в серебряную маску хищника. Он замер, скрестив руки на груди и прищурив фиалковые глаза, наблюдая за гостем так, будто прикидывал, с какой стороны удобнее начать снимать с него кожу. — Принцесса, — Варис склонил голову перед Поллианой, его голос был тихим, как шелест сухих листьев. Из широкого рукава он извлек свиток, запечатанный серым воском с оттиском лютоволка.  — Птица летела быстро. Письмо было отправлено семь дней назад из Винтерфелла. Я взял на себя смелость доставить его лично, минуя канцелярию вашего дяди. Король Визерис... бывает излишне мнителен, когда речь заходит о переписках с Севером. Особенно с лордом Криганом. Поллиана замерла, почувствовав, как сердце кольнуло почти забытой тревогой. Криган. Визерис видел в этом только угрозу, мечтая оградить племянницу от влияния «северного волка». — Спасибо, Варис, — тихо произнесла она, забирая свиток. Её пальцы коснулись холодного воска. — Ты рискуешь, приходя сюда. — Риск — это приправа к жизни в Красном Замке, — Варис едва заметно улыбнулся, а затем перевел взгляд на Эйриона. — Мой принц, надеюсь, я не слишком сильно повредил вашему... богослужению? Эйрион не шевельнулся, лишь его ноздри хищно раздулись. — Исчезни, Паук, пока я не решил проверить, сколько в тебе на самом деле жира, — бросил он через плечо. — И передай своим птичкам, чтобы в следующий раз они гадили подальше от моих дверей. Ненавижу евнухов по утрам. Поллиана закатила глаза так сильно, что едва не увидела собственные мысли. — Великие Боги, Эйрион.  — выдохнула она, с силой захлопывая дверь за Пауком. Но Эйриона, казалось, больше не волновал ушедший шпион. Весь его гнев и театральное высокомерие испарились, уступая место чему-то гораздо более опасному — ледяному, расчетливому интересу. Он оттолкнулся от оконной рамы и медленно, с грацией сытого хищника, направился к Поллиане. На его пугающе красивом лице заиграла улыбка — мягкая, почти искренняя, если бы не этот хищный блеск в глубине зрачков. Он остановился в шаге от неё, нависая всем своим ростом, и запах черной розы от её тела смешался с запахом его кожи. Поллиана нахмурилась, инстинктивно сжимая свиток в руке. Эта резкая перемена в его поведении пугала её сильнее, чем его недавняя ярость. — Что? — спросила она, вызывающе вскидывая подбородок. — Улыбка тебе не идет, ты похож на человека, который съел что-то несвежее. Эйрион проигнорировал её колкость. Он медленно опустил взгляд на её руку, в которой она сжимала письмо Кригана Старка, и едва заметно кивнул на серый воск с оттиском лютоволка. — Открывай, — произнес он, и его голос был низким, вкрадчивым, полным того самого божественного нетерпения, которое не терпело возражений. — Ну же, Поллиана. Не заставляй меня ждать. Мне чертовски интересно узнать, какую песню завыл твой северный щенок на этот раз. Открывай и читай вслух. Каждое слово. Поллиана замерла, прижимая свиток к груди так крепко, что края пергамента больно впились в ладони. Шок на её лице сменился привычной маской холодного отчуждения, но внутри всё дрожало. Она слишком хорошо знала Кригана — этот северный медведь не всегда выбирал выражения, особенно когда дело касалось их общего «прошлого» или его мнения о южных принцах-выскочках. Читать это вслух Эйриону, чьё эго могло заполнить собой весь Красный Замок, было равносильно тому, чтобы поднести факел к бочке с диким огнем. — Нет, — отрезала она, делая шаг назад, к двери. Её фиалковые глаза сверкнули из-под растрепанных платиновых кудрей. — Ты слишком много о себе возомнил, Эйрион. Моя переписка — это не твой новый «перформанс» для развлечения. Эйрион замер. Улыбка не сошла с его лица, но она стала неподвижной, как на посмертной маске. Он медленно сократил расстояние между ними, нависая над ней так, что запах его дорогого масла и жар его тела снова начали подавлять её волю. — «Нет»? — он переспросил это слово так, будто оно было на неизвестном ему языке. — Ты говоришь «нет» человеку, который только что... — он сделал паузу, многозначительно окинув взглядом измятые простыни. Он протянул руку, и его длинные, тонкие пальцы почти коснулись её подбородка, заставляя её смотреть ему прямо в глаза. — Поллиана, не зли меня.  Эйрион не шевельнулся, но его пальцы, едва касавшиеся её подбородка, напряглись. Взгляд фиалковых глаз стал колючим, почти безумным, как отблеск того самого дикого огня, которым он бредил. — Открывай это письмо, — его голос упал до опасного шепота, вибрирующего от скрытой ярости. — Или сожги его прямо здесь, на моих глазах. Либо я знаю всё, либо этого письма не существует. Выбирай. Поллиана почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это была та самая грань, за которой Эйрион переставал играть в напыщенного принца и становился неуправляемой стихией. — Стоп, Эйрион. Хватит! — она резко вскинула ладонь, выставляя её между ними, словно пытаясь отгородиться от его тяжелой, подавляющей ауры. — Перестань вести себя так. Она начала медленно отступать к массивной дубовой двери, не сводя с него глаз. Эйрион щурился, провожая каждое её микродвижение взглядом хищника, который решает, стоит ли бросаться на добычу прямо сейчас или подождать, пока она сама загонит себя в угол. — Это письмо с Севера, — продолжала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — От Кригана. И да, оно личное. Но это не заговор против твоей драгоценной короны и не приглашение в чужую постель. И знаешь что, Эйрион? Она уже коснулась спиной прохладного дерева двери. Пальцы нащупали тяжелую бронзовую ручку. — Ты мне не муж. Ни по законам богов, ни по воле твоего отца. Ты не имеешь права требовать от меня отчета за каждый клочок пергамента. Если ты хочешь воевать со Старками — иди на Стену и ори там на ледники. А в моих письмах тебе делать нечего. Поллиана резко нажала на ручку, готовая выскочить в коридор. Дверь только успела приоткрыться на дюйм, впустив в душную комнату сквозняк коридора, когда Эйрион метнулся вперед. Удар его ладони о дубовую поверхность прозвучал как выстрел. Тяжелое дерево с грохотом захлопнулось прямо перед носом Поллианы, едва не прищемив ей пальцы. Эйрион навис над ней, зажимая её в тиски между дверью и своим телом. Его лицо теперь было пугающе близко, и от маски «прекрасного принца» не осталось и следа — только голая, первобытная ярость Таргариенов, та самая, что веками сжигала города. — Муж? — выплюнул он, и это слово прозвучало как проклятие. Его дыхание, всё еще прерывистое после их близости, обжигало её щеку. — Ты — кровь от моей крови. Ты — часть этого замка, этой короны и этой постели.  Он впился пальцами в её плечи, прижимая лопатки девушки к жесткому дереву двери. В его фиалковых глазах полыхнуло то самое безумие, из-за которого слуги старались не дышать в его присутствии. — Ты не выйдешь отсюда, пока я не получу ответы. — он перехватил её запястье, в котором она всё еще сжимала свиток, и начал медленно, с садистским наслаждением сдавливать его, заставляя пальцы Поллианы разжаться. — Разве я не ясно выразился в прошлый раз? Всё, что касается тебя — моё тоже. И если я захочу, я вырву это письмо вместе с твоими пальцами, сука.  Поллиана зашипела от боли, но не отвела взгляда. В ней проснулась та самая валирийская гордость, которая не позволяла склонить голову даже перед богами. — Ты просто трус, Эйрион, — прошептала она ему в лицо, чувствуя, как его костлявые пальцы впиваются в кожу. — Ты боишься, что кто-то может быть для меня важнее, чем ты. Давай, сломай мне руку. Вырви этот чертов пергамент. Эйрион зарычал, и этот звук был больше похож на рык зверя, чем на голос человека. Его свободная рука метнулась к её шее, и на этот раз это не было лаской. Он жестко сомкнул пальцы на её горле, перекрывая кислород и вжимая её голову в дверь. — Не испытывай моё терпение, — прошипел он, и его лицо исказилось в гримасе божественного гнева. — Оно не бесконечно, в отличие от моей памяти. Я помню каждый шепот о вас со Старком. Поллиана, хватая ртом воздух и чувствуя, как перед глазами начинают плыть темные пятна, судорожно выдохнула: — Эйрион... пусти... Криган — это прошлое. Ты же знаешь... сейчас я здесь. Только с тобой... Эйрион на мгновение замер. Его губы медленно растянулись в широкой, пугающе красивой улыбке. Он еще сильнее сжал её горло на секунду, наслаждаясь её беспомощностью, а затем внезапно ослабил хватку. — Хорошо, Поллиана. Я тебе верю, — прошептал он с вкрадчивой нежностью, от которой по коже пробежал мороз. В тот же миг он резким движением вырвал свиток из её онемевших пальцев. Оттолкнув Поллиану в сторону, Эйрион, не оборачиваясь, направился к окну. Его халат развевался, обнажая бледную спину, исцарапанную её ногтями. Он с хрустом сломал серый воск с лютоволком и начал разворачивать письмо, подставляя пергамент под свет утреннего солнца. Поллиана замерла у двери, прижимая ладонь к шее, где всё еще пульсировала боль от его пальцев. Внутри неё всё похолодело: Криган никогда не умел фильтровать свои мысли, когда дело касалось юга. — Ну, послушаем нашего ледяного поэта, — Эйрион выставил одну ногу вперед, принимая позу чтеца на площади, и начал зачитывать с ядовитой, приторной интонацией. — «Моя дорогая Поллиана...» О, как трогательно. Дорогая. Надеюсь, он не приложил к письму пучок засохшего чертополоха? — Заткнись, Эйрион, — прохрипела она, делая шаг к нему. — Отдай сейчас же. Принц проигнорировал её, продолжая с издевательской ухмылкой: — «Вести из столицы доходят смердящие, как старая падаль. Надеюсь, ты еще не забыла запах настоящего ветра за своими стенами из розового камня...» — Эйрион прервался. — Слышишь? Он думает, ты тут задыхаешься. Может, мне стоит выставить тебя на мороз, чтобы ты не расстраивала своего волка? Поллиана рванулась к нему, пытаясь выхватить письмо, но Эйрион легко оттолкнул её свободной рукой, даже не глядя, продолжая читать быстрее. — «По приказу брата я иду в Хайгарден. Тиреллы затеяли какую-то возню, и я должен быть там. Знаю, ты хотела бы увидеть леди Аксарию и сбежать из этого змеиного гнезда. Я буду в Просторе к первой оттепели. Ответ не шли — я уже в седле». — Эйрион, остановись, — Поллиана почувствовала, как по спине пополз липкий пот. Она знала, что сейчас будет финал. Она молила богов, чтобы Криган прикусил свой северный язык, но Старк остался верен себе. Эйрион замолчал на секунду, его глаза сузились, когда он дошел до конца. Его лицо побледнело от ярости. — А вот это мне нравится больше всего... — прошептал он. — «Не позволяй этим разодетым принцам пудрить тебе мозги, Поллиана. У них золота в доспехах больше, чем стали в штанах. Жди меня». В комнате стало тесно от его злобы. Эйрион медленно смял письмо, превращая его в бесформенный комок. — «Разодетым принцам». — он повернулся к ней, и его улыбка была похожа на оскал черепа. Он швырнул скомканный пергамент в камин. Поллиана вскрикнула, бросаясь к огню, но пламя слизнуло слова Кригана за мгновение, оставив лишь серый пепел. Она замерла у камина, чувствуя, как жар опаляет лицо, а затем медленно обернулась. Эйрион встал напротив неё, сложив руки на груди. Он вскинул брови в немом вопросе, буравя её взглядом, в котором не осталось ничего, кроме ледяного торжества. — Эйрион, это просто слова! — Поллиана выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает ответная ярость. — Криган всегда был острым на язык, это северская манера. Он уважает род Таргариенов, уважает трон... Он не имел в виду ничего, кроме дружеской пикировки. Эйрион вдруг сложил губы бантиком и противным, плаксивым голосом передразнил Старка: — «О-о-о, моя дорогая Поллиана...» — он резко оборвал шутовство и его лицо снова превратилось в маску из льда. — Ты будешь сидеть здесь. В своем доме. В Королевской Гавани. — Эйрион... — начала она, чувствуя, как ловушка захлопывается. — В Красном Замке! — перекрыл он её голос, повышая тон до крика, не давая вставить ни слова. — Под моим присмотром, в этой вонючей столице, пока я не решу, что ты достаточно очистила свою голову от северного тумана! Поллиана сжала кулаки, её трясло от возмущения. Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, несмотря на исходящую от него опасность. — Эйрион! Послушай меня! Я еду к Тиреллам. Не только к нему... — она осеклась, осознав, как это прозвучало, и тут же поправилась: — Вообще не к нему! Хайгарден — это политика, это связи, это то, чего хочет твой отец! Эйрион лишь прищурился, и в его взгляде промелькнула опасная искра. Поллиана сделала осторожный шаг к нему, её рука дрогнула, потянувшись к его плечу, чтобы коснуться тяжелого шелка халата и хоть как-то унять этот назревающий шторм. Но стоило её пальцам почти коснуться ткани, как Эйрион взорвался. — Тогда делай то, что велит мой отец! — взревел он, и этот крик, полный первобытной ярости, заставил Поллиану вздрогнуть. — Ты ведь совсем не принцесса, Поллиана. Ты — такая же часть безликой толпы, и в твоих жилах течет не пламя, а разбавленная вода Селтигаров! Он резко, с силой оттолкнул её от себя. Поллиана не удержалась на ногах и отлетела назад, больно ударившись бедром о резной край той самой тяжелой кровати, на которой еще не остыли следы их страсти. Острая боль прошила тело, но она лишь крепче стиснула зубы. — Проваливай к своим розам, Поллиана! — он выплюнул её имя, словно яд, и его лицо исказилось в презрительной гримасе. — Валяйся в ногах у Тиреллов, плети свои интриги, раздвигай ноги перед кем угодно — хоть перед своим вшивым Старком! Мне плевать! — Успокойся... — Поллиана прижала руку к ушибленному бедру, стараясь выровнять дыхание. — Станис и так настаивал на этой поездке. Ему нужны гарантии лояльности Простора… Остров богат, и Драконьему Камню нужны эти связи, чтобы удержать флот и казну. Это политика, Эйрион, а не свидание в лесу! Эйрион замер у двери, медленно поворачивая к ней голову. Его взгляд был абсолютно пустым и холодным, как обсидиановая крошка. — Мне. Плевать. Поллиана, — произнес он по слогам, чеканя каждое слово с такой ледяной яростью, что в комнате, казалось, упала температура. — Сдохни там в объятиях своего волка или задохнись в аромате роз. Плевать. Он развернулся и вышел из комнаты, хлопнув тяжелой дубовой дверью с такой силой, что по стенам пошли вибрации, а со столика едва не упал серебряный кубок. Поллиана осталась одна в полумраке покоев, где всё еще витал запах его кожи и сгоревшего письма. ——— Красный Замок этим вечером напоминал затаившегося зверя. Факелы в коридорах коптили, отбрасывая на стены длинные, ломаные тени, а в воздухе стоял тяжелый дух жареного мяса, чеснока и старого вина. Поллиана шла к Малому чертогу, и каждый шаг её подбитых мехом туфель отзывался эхом под сводами. На ней было платье из тяжелого бархата цвета ночного неба, расшитое серебряной нитью — холодное и ослепительное, как сама валирийская кровь. Она уже миновала галерею, когда сверху раздался голос, в котором рокотал рокот прибоя Драконьего Камня. — Skorkydo sagon, ao vestas kōttir īlon, mēre dāria? (Как же так, ты бросаешь нас, маленькая королева?) — раздался низкий, рокочущий голос сверху. Поллиана замерла. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы узнать этот голос. В этом гнезде змей только один мужчина говорил на языке старой Валирии так, будто он был выкован из того же металла, что и его меч. — Iā dārilaros kessa māzigon, dārys, (Принцесса должна уйти, дядя,) — отозвалась она, медленно поворачивая голову. Деймон Таргариен стоял на пролете выше, прислонившись к резным перилам. Порочный Принц выглядел как всегда — опасно, элегантно и совершенно равнодушно к дворцовому этикету.  Он даже не шелохнулся. Он продолжал стоять, прислонившись к перилам, рассматривая её так, словно она была не племянницей, а плохо выкованным клинком. Его губы тронула едва заметная, жесткая усмешка. — Māzigon? — Деймон выплюнул это слово, как будто оно было несвежим вином. — Ты всё еще путаешь основы, Поллиана. Māzigon — это когда возвращаются домой, поджав хвост. А ты — уходишь. Jagon. Он сделал паузу, и в тишине лестничного пролета было слышно только потрескивание факелов. — Не позорь мою кровь в Хайгардене, — добавил он тише, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. — Ты принцесса Драконьего Камня, а не девка из столичного борделя, которая лепечет на ломаном валирийском, чтобы подороже себя продать. Он поправил её произношение резко, без капли родственной нежности, как делал это годами. Деймон никогда не делал скидок на возраст или пол — либо ты говоришь на языке богов, либо заткнись и изъясняйся на общем, как конюх. Поллиана едва заметно кивнула, принимая это поражение. Глотать замечания Деймона было привычно, но от этого не менее горько. Деймон наконец оторвался от ступеней. Его движения были ленивыми, но в этой медлительности крылась грация хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Он спустился к ней, и тяжелый запах кожи и старой стали окутал её плотным облаком. — Решила покорять Просторы? — Деймон перешел на общий язык, и его локоть оказался прямо перед её носом с той небрежной властностью, которая не допускала отказа. Поллиана приняла его руку, стараясь, чтобы её пальцы не дрожали. Она глубоко вдохнула густой воздух коридора, пахнущий воском и старой пылью. — Решил Станис, дядя, — ровно ответила она, глядя прямо перед собой. — Острову Клешней нужны новые торговые пути, а лорду Драконьего Камня — уверенность в том, что Хайгарден не забудет о своих десятинах, когда придет время. Я лишь исполнитель его воли. Деймон внезапно остановился, заставив и её замереть на месте. Он медленно повернул к ней лицо, и в полумраке его глаза блеснули холодным серебром. — Я уже исполнил эту волю, Поллиана, — обрубил он, и в его голосе прорезался металл. — С месяц назад. Он наклонился к самому её уху, и его шепот на высоком валирийском обжег кожу: — Bantis zōbriar sagon, se morghon nūmāzma. Konir sagon rāenagon, bāne pryjagon. (Ночь темна, а смерть — это цена. С ними не нужно договариваться, их нужно ломать.) Он произнес это хищно, смакуя каждое слово, словно вкус свежей крови на губах. Поллиана почувствовала, как по спине пробежал холодок. Прикрытие Станисом рассыпалось в прах — если Деймон уже «навестил» Тиреллов, значит, политическая миссия была лишь ширмой, за которой она пыталась спрятать свой побег. Она промолчала, понимая, что любая ложь сейчас будет выглядеть жалко. Деймон, явно довольный произведенным эффектом, выпрямился. Его ухмылка стала еще шире, еще ядовитее. — Так что же получается, племянница? — он насмешливо вскинул бровь. — Ты теперь māzigon, не успев даже уйти? Возвращаешься домой с поджатым хвостом? Повод для прогулки на драконе исчез? Он смотрел на неё в упор, ожидая, когда её хваленая гордость даст трещину. Но Поллиана лишь сильнее сжала его локоть. — Драконы не поджимают хвосты, Деймон, — тихо ответила она. — Они просто выбирают другую цель. Деймон коротко хохотнул — этот звук был сухим и резким, точно лай гончей, почуявшей кровь. Он не сводил с неё глаз, смакуя то, как расширились её зрачки. Поллиана кожей чувствовала, как её шаткое прикрытие из приказов Станиса осыпается пеплом. Если Деймон вскроет её ложь перед Визерисом или, что еще хуже, перед Эйрионом, её «дипломатическая миссия» превратится в позорное бегство блудной девки. Заметив эту тень паники в её взгляде, Порочный Принц склонил голову набок, и его улыбка стала почти сочувственной — той самой, с которой палач смотрит на приговоренного. — Не бледней так, племянница, — пробормотал он, снова вовлекая её в движение к дверям зала. — После моего последнего визита в Простор там всё еще есть чем заняться. Хайгарден сейчас напоминает растервошенный муравейник, и твоё появление там будет... своевременным. Считай, что ты едешь врачевать последствия моей дипломатии. Поллиана сглотнула, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. Она перешла на высокий валирийский, понизив голос до шепота, который тонул в тяжелых складках гобеленов: — Ao turgon raennagon, ērin, iā Hyghardeno rōvys, kaisao ao amāznagon, Daemon? — (Я должна лечить людей или раны Хайгардена, которые ты оставил, Деймон?) Деймон остановился у самых дверей Малого зала. Тяжелое резное дерево замерло в ожидании его властного жеста. Он посмотрел на Поллиану сверху вниз, и в его глазах вспыхнул отблеск той самой ярости, которая когда-то испепелила ступени Ступеней. — Konir menty rōvagon kostā da, mēre dāria, — бросил он с издевательской усмешкой. — (Тех людей ты уже не вылечишь, маленькая королева.) Он на мгновение замолчал, и его лицо осветилось хищным азартом. — Īlon sagon udrir, se Caraxes — zōbrie. (Они были упрямы, а Караксис — злая сука.) С этими словами Деймон резко толкнул створки дверей. Гулкий удар дубовых панелей о стены возвестил об их прибытии, обрывая негромкий гул голосов внутри. Поллиана выпрямилась, чувствуя, как взгляды всех присутствующих — от усталого короля до застывшего в ледяном ожидании Эйриона — пригвоздили её к месту. Визерис, чье лицо в неверном свете свечей казалось восковой маской, медленно поднял голову. На его плечах тяжелым грузом лежал подбитый горностаем плащ, но даже мех не мог скрыть того, как осунулось его тело. — Деймон, — голос короля прозвучал не столько с упреком, сколько с бесконечной, изматывающей усталостью человека, который всю жизнь пытается примирить непримиримое. — Я просил о семейном ужине, а не о театральном выходе. Ты задержал нашу дорогую племянницу. Деймон лишь коротко усмехнулся, небрежно отсалютовав брату, и подвел Поллиану к столу. Его походка была легкой, пружинистой, в то время как Визерис едва держал спину ровно. — Задержка стоила того, брат, — бросил Деймон, отодвигая стул для Поллианы с видом истинного кавалера, в котором, впрочем, сквозила чистая издевка над придворным этикетом. — Южные розы не любят фальшивых нот. Поллиана мягко высвободила руку из-под локтя Деймона и склонила голову, приветствуя семью. — Ваше Величество, — она поймала мутный, но всё еще добрый взгляд Визериса. Он всегда смотрел на неё с той печальной нежностью, с какой смотрят на реликвии ушедшей эпохи. — Королева Алисента. Хелейна. Алисента кивнула, её губы были сжаты в тонкую линию, а пальцы нервно теребили изумрудную подвеску на шее. Зеленый цвет её платья в полумраке зала казался почти черным. Хелейна же, погруженная в свои мысли, лишь тихонько перебирала пальцами по скатерти, словно плела невидимую паутину, и едва заметно улыбнулась пустоте перед собой.  Поллиана села. Стол был заставлен серебряными блюдами, от которых исходил пар: пряная оленина, запеченные в сахаре яблоки и тяжелые кувшины с арборским золотым. Но для неё воздух в зале стал слишком плотным, почти невыносимым. Наконец, она заставила себя поднять взгляд и посмотреть прямо перед собой. Эйрион сидел рядом. Он выглядел безупречно — холодный, точеный профиль, фиалковые глаза, в которых застыло арктическое безмолвие. Он медленно вращал кубок, наблюдая за тем, как красное вино омывает стенки серебра, но он не смотрел на неё. Его взгляд блуждал по гобеленам, по лицу Визериса, по рукам Деймона — куда угодно, только не на Поллиану. Это демонстративное игнорирование было громче любого крика, оно буквально физически выталкивало её из его реальности. — Я слышал, ты покидаешь нас на рассвете, дитя, — Визерис потянулся за кубком, и его рука заметно дрогнула. — Хайгарден... прекрасное место… ——— Тяжелая дубовая дверь за спиной Аксарии закрылась с глухим стуком, отсекая прохладу и густой, дурманящий запах винных подвалов. Там, внизу, в каменном чреве Хайгардена, они с Оленной провели последние два часа, обходя бесконечные ряды пузатых бочек. Королева Шипов лично проверяла каждую партию «Золотого Арбора», предназначенную для Дорна. Она приказывала вскрывать пробки, пробовала вино на кончик языка и брезгливо морщилась, если букет казался ей недостаточно глубоким. Для Дорна требовалось лучшее — то, что способно развязать язык самому осторожному змею. Они вышли на свет молча. Оленна шла впереди, чеканя шаг своей тростью, и дробный стук набалдашника по каменным плитам эхом разносился под сводами галереи. Аксария потирала ладони, всё еще ощущая на коже липкий налет винных паров и древесной пыли. Хайгарден жил своей размеренной, цветущей жизнью, не замечая бури, назревающей в сердцах его хозяек. Замок Тиреллов не был похож на мрачные твердыни Севера; это был лабиринт из белого камня, увитый плющом и утопающий в бесконечных садах. Здесь архитектура сдавалась перед напором природы: арки переходили в живые изгороди, а фонтаны, украшенные мраморными нимфами, пели в унисон с певчими птицами в золоченых клетках. С галереи Аксария видела центральный двор, где жизнь била ключом. Слуги в ливреях цвета охры и изумруда споро перетаскивали тяжелые терракотовые кадки с олеандрами. Мастера-садовники, чье влияние в Хайгардене порой превышало влияние рыцарей, суетились над капельной системой полива, бережно омывая лепестки знаменитых голубых роз. Воздух был плотным и сладким, пропитанным ароматом лилий, свежескошенной травы и едва заметным дымком из кухонь, где уже начали вертеть на вертелах жирных фазанов. — Миледи Аксария! — звонко выкрикнул молодой паж, пронося мимо корзину с белыми каллами, и низко поклонился, едва не рассыпав цветы. Она коротко кивнула ему, едва коснувшись губами подобия улыбки. Навстречу им, шелестя белыми ризами, прошел септон Освелл. Он склонил голову, бормоча благословение, но Оленна даже не замедлила шаг, проигнорировав старика так, словно он был частью настенного гобелена. Аксария видела, как у главных ворот уже выстраивался караван. Бочки с вином, обмотанные влажной мешковиной, сверкали начищенными обручами под лучами весеннего солнца. Гвардейцы в зеркальных доспехах, чьи плащи были закреплены золотыми розами, вытянулись во фрунт при появлении Королевы Шипов. — Слишком много шума для пятидесяти бочек, — сухо бросила Оленна, не оборачиваясь. — Но дорнийцы любят пышность. Аксария подошла к балюстраде и посмотрела вдаль, туда, где река Мандер серебристой лентой уходила к горизонту. Хайгарден казался незыблемым, вечным и прекрасным, но она знала, что за каждым кустом роз здесь скрывается шип, а за каждой улыбкой — политический расчет. Она поправила тяжелую золотую розу на шее, чувствуя, как холод металла обжигает кожу. Путь на юг был неизбежен, и никакие ароматы садов не могли заглушить горечь предстоящей встречи с Красным Змеем. Оленна Тирелл удалялась по галерее, и стук её трости смешивался с резким, надменным выговором, который она обрушила на несчастного садовника. Старуха тыкала набалдашником в пышный куст, возмущаясь, что лепестки выстриженной розы выглядят «вялыми, как амбиции её сына». Её голос затих в лабиринте живых изгородей, оставляя Аксарию в относительной тишине. Аксария отвела взгляд от удаляющейся бабушки и посмотрела левее, туда, где за вторым кольцом стен раскинулось тренировочное поле, плавно переходящее в широкое ристалище для турниров. Даже отсюда, с высоты балюстрады, был слышен сухой, костяной перестук тренировочных мечей и тяжелое дыхание коней. Там, в самом центре вытоптанного круга, двигалось нечто ярко-зеленое и ослепительно стальное. Сир Гвейн Хайтауэр не просто тренировался — он превращал обычную схватку в театральное представление. Его медно-каштановые волосы выбились из-под шлема, а на доспехах с гравировкой маяка Староместа плясали солнечные зайчики. Он легко ушел от грубого замаха Сира Хьюберта — грузного рыцаря из свиты Тиреллов — и с кошачьей грацией ударил того плоской стороной клинка по наплечнику. — Слишком медленно, Хьюберт! — долетел до Аксарии его насмешливый голос. — Твоя жена двигается активнее. Рядом с полем, опершись на свою трость с набалдашником в виде конской головы, стоял Уиллас. Хромой наследник Хайгардена наблюдал за боем с той тихой, аналитической сосредоточенностью, которая была присуща только ему.  Гвейн был невыносим в своей самоуверенности, расчетлив, как и положено сыну Отто Хайтауэра, но в нем жило то рыцарское безрассудство, которое заставляло её сердце биться чаще. Они знали друг о друге всё: от его шрамов, полученных в пьяных драках, до её страха не оправдать надежд Оленны. Оленна Хайтауэра одобряла. «Временное пристанище для плоти и политики», — говорила она, хотя Аксария знала, что бабушка ценит влияние, которое Гвейн имел как брат королевы Алисенты. Гвейн внезапно закончил бой, эффектно обезоружив противника, и, не глядя на поверженного рыцаря, стянул перчатку. Он обернулся к балюстраде, словно почувствовал на себе её взгляд. Его светло-серые глаза, насмешливые и раздевающие, встретились с глазами Аксарии. Он не поклонился — этикет был не для них. Гвейн лишь приподнял бровь и едва заметно салютовал ей мечом, обнажая ту самую наглую улыбку, которая заставляла Оленну хмыкать, а Аксарию — злиться на собственную слабость. Уиллас заметил этот обмен взглядами и негромко что-то сказал Гвейну. Хайтауэр хохотнул, отбросил меч оруженосцу и, прихватив свой плащ цвета сочной травы, направился к лестнице, ведущей на галерею. Почти подбежав к ней, он небрежно перекинул зеленый плащ через плечо, зацепив его застежкой в виде золотого маяка, и остановился, подпирая спиной колонну. Его серые глаза, всё еще искрящиеся от недавней схватки, лениво скользнули по её лицу, задержавшись на губах чуть дольше, чем позволяли приличия. — Правда, Гвейн? — Аксария сложила руки на груди, нарочито медленно выгнув бровь. На её губах заиграла лукавая, почти опасная усмешка. — Жена Сира Хьюберта двигается активнее? Ты проверял это в седле или в спальне, рыцарь? Гвейн коротко и хрипло рассмеялся, вытирая тыльной стороной ладони капли пота со лба. Одышка после боя делала его голос еще более низким и бархатистым. — Я проверял это на балу в Староместе, Акси, — парировал он, ни на секунду не смутившись. — Бедный Хьюберт танцует так, будто у него обе ноги — левые. Аксария невольно улыбнулась, принимая это нелепое оправдание. В мире Хайтауэров любая ложь должна была звучать либо как истина, либо как вызов, и Гвейн мастерски балансировал на этой грани. — Наблюдательность — твоя лучшая сторона, Гвейн? — она склонила голову, и солнечный блик поймал золотую розу на её шее. Гвейн подался вперед, почти касаясь ее виска выбившейся медно-каштановой прядью. Воздух между ними задрожал от опасной, густой близости. — Ты сама знаешь, что нет, — выдохнул он, и в его голосе прорезалась та самая хрипотца, которая обычно предвещала не звон мечей, а шелк простыней и сорванное дыхание в полумраке ее покоев. Его взгляд на мгновение стал тяжелым, плотоядным, напоминающим ей о тех ночах, когда «рыцарская стать» Хайтауэра проявлялась в куда более приватной обстановке. Но стоило его пальцам почти коснуться кружева на ее рукаве, как он замер. Взгляд Гвейна соскользнул вниз, к тренировочному полю, где Уиллас Тирелл застыл со своей тростью, как живое изваяние скорби. Хайтауэр коротко и криво усмехнулся — в этой усмешке была и досада на помеху, и привычная наглость. Он отстранился и нарочито расслабленно оперся локтями о каменные перила, выставляя напоказ свою безупречную фигуру и разворот широких плеч. Аксария проследила за его взглядом, и игривое тепло в ее груди мгновенно сменилось ледяным оцепенением. Вид кузена, пригвожденного к своей трости, отозвался в ней тупой, ноющей болью. Ей стало тошно от того, как двое молодых, пышущих здоровьем и силой людей — развлекаются на глазах у того, чья жизнь была раздроблена копытами коня и дорнийским копьем. — Да, знаю, — заговорила она снова, и ее голос стал сухим, как осенний лист. Она больше не смотрела на Гвейна; ее взгляд был прикован к одинокой фигуре внизу. — Ведь ты, кажется, так и не заметил, что у Уилласа, в отличие от того же сира Хьюберта, осталась только одна левая нога. Да и та — лишь напоминание о том, кем он мог бы стать. Она сжала холодный мрамор перил так сильно, что костяшки пальцев побелели до цвета кости. — Что он делает там, Гвейн? — прошипела она, оборачиваясь к нему с внезапной яростью в янтарных глазах. — Почему он стоит и смотрит, как ты скачешь по полю, изображая великого воина? Это издевательство. Чистейшей воды садизм под маской тренировки. Гвейн медленно выдохнул, и его лицо на секунду утратило маску беззаботного повесы. Он не отвел взгляда, хотя в нем больше не было желания. — Ты несправедлива, Аксария, — ответил он, и его голос звучал непривычно ровно, без тени привычного стеба. — Уиллас стоит там не потому, что я хочу порисоваться. Он стоит там потому, что он — наследник Хайгардена. Он накрыл ее побелевшую руку своей ладонью — жесткой, мозолистой и всё еще горячей после боя. — Уиллас сильнее нас обоих, вместе взятых. Он смотрит, потому что это всё, что у него осталось от рыцарства.  Аксария посмотрела на него неуверенно, и в её янтарных глазах гнев на мгновение сменился растерянностью. Она снова перевела взгляд вниз. Уиллас стоял неподвижно, его лицо было бледным под безжалостным солнцем Простора, а пальцы, сжимавшие набалдашник трости, казались восковыми. Гвейн не убирал руки. Его ладонь жгла её кожу, напоминая о реальности, о силе, которой у её кузена больше не было. Хайтауэр склонился чуть ближе, и его голос понизился до едва слышного рокота. — К тому же... — он замялся, что было совсем на него не похоже, — возможно, не всё еще потеряно, Акси. Гарлан верит, что если мы подберем правильный доспех, с усилением на... — Замолчи, Гвейн, — выдохнула она, и в этом шепоте было столько яда, что Хайтауэр невольно отшатнулся. Аксария резко вырвала руку. Её захлестнула волна холодного, колючего бешенства. Она смотрела на Гвейна, на его безупречную челюсть, на его сильные плечи, и ей хотелось ударить его — по этой красивой морде, по этой рыцарской наивности, которая была страшнее любого оскорбления. — Не всё потеряно? — она почти выплюнула эти слова. — Ты, Гарлан, Лорас... вы все ведете себя как дети, играющие в лекарей! Вы даете ему эту проклятую, лживую надежду, заставляя его верить, что однажды он снова наденет сталь и вскочит в седло. Она снова указала вниз, на одинокую фигуру Уилласа. — Ему меч держать сложно, Гвейн! Его пальцы дрожат от тяжести кубка с вином после ваших «упражнений». Вы не помогаете ему, вы просто продлеваете его агонию, заставляя его каждый день смотреть на то, чего он лишился навсегда. Рыцарство Уилласа умерло на турнирном поле в Королевской Гавани под копытами лошади Оберина Мартелла. И никакие ваши благородные сказки этого не изменят. Гвейн нахмурился, и его серо-стальные глаза потемнели. Он не стал спорить. В глубине души он понимал, что она права. Он видел, как Уиллас закусывает губу до крови, пытаясь устоять на ногах без опоры, видел, как пот градом катится по его лицу после пяти минут учебного боя. Но признать это вслух означало бы признать поражение — то, чего Хайтауэры не делали никогда. — Он сам просил об этом, Аксария, — тихо ответил Гвейн, и на этот раз в его голосе не было ни капли дерзости. — Каждое утро. Он просит не жалеть его. — Так не жалей его, Гвейн! — Аксария почти выплюнула эти слова, её голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Скажи ему правду. Скажи ему в лицо, что это конец. Что он никогда не поведёт конницу в атаку и не выбьет никого из седла. Это будет честнее, чем ваши танцы с мечами вокруг калеки. Гвейн смотрел на неё долго, не мигая. Его насмешливость испарилась, сменившись странным, тяжелым спокойствием. Он видел, как в её глазах плещется боль за брата, которую она пыталась выдать за ярость. Хайтауэр едва заметно кивнул — не как побитый пес, а как человек, решивший прекратить бессмысленную рубку на словах. Он знал, что всё гораздо сложнее, что Уилласу нужна эта ложь, чтобы просто вставать по утрам, но сейчас спорить с Аксарией было всё равно что пытаться остановить лесной пожар шелком. — Хорошо, Аксария. Хорошо, — тихо повторил он, гася пламя её гнева своим ровным тоном. — Не говори мне «хорошо», как будто я капризный ребенок! — она не сдавалась, подаваясь вперед. Её бесило это его показное смирение, эта манера Хайтауэров скрывать свои истинные мысли за маской вежливости. — Ты не веришь ни единому моему слову. Ты всё равно завтра выйдешь на это поле и снова дашь ему меч. — Хорошо, — снова произнес Гвейн, и на этот раз на его губах промелькнула тень его привычной, порочной усмешки. Аксария не сдавалась. Она впилась в него взглядом, ища подвох, ища ту самую хайтауэровскую двуличность. — Ты врешь мне, — отчеканила она, сузив глаза. — Ты просто хочешь, чтобы я замолчала. Он быстро окинул взглядом двор. Уиллас внизу как раз отвернулся, подзывая к себе оруженосца, а слуги на галерее были заняты своими делами достаточно далеко. Гвейн резко сократил расстояние между ними, хватая её за локоть и притягивая к себе так сильно, что она почувствовала твердость его кирасы. Прежде чем Аксария успела выдохнуть очередное гневное слово, он накрыл её губы своими — жестко, властно, со вкусом соли, металла и той самой затаенной страсти, которую они скрывали годами. Это не был нежный поцелуй влюбленных из песен; это было столкновение двух хищников, попытка Гвейна заставить её замолчать единственным способом, который всегда работал. Одной рукой он мертвой хваткой вцепился в её талию, прижимая к холодному металлу своей кирасы так плотно, что Аксария почувствовала каждый рельеф гравировки маяка. Вторая его ладонь, широкая и горячая, легла ей на затылок, пальцы запутались в сложном плетении золотисто-каштановых кос, заставляя её запрокинуть голову. Её гнев, только что клокотавший в груди, внезапно сменился другим жаром. Аксария обмякла, чувствуя, как подгибаются колени, и вместо того, чтобы оттолкнуть его, она рвано выдохнула ему в губы и ответила. Её пальцы, еще мгновение назад сжимавшие кулаки, зарылись в его медно-каштановые волосы, притягивая Гвейна еще ближе, словно она пыталась выпить его насмешливость вместе с дыханием. Это был их способ мириться — через столкновение, через соль и сталь. Когда он отстранился, его глаза снова искрились привычной дерзостью, а на губах играла та самая порочная ухмылка. — Ты слишком много споришь, Аксария. Но если бы в Малом совете ты использовала свой язык также безжалостно, как сейчас, железный трон уже стоял бы в твоем саду. Жаль, что в Дорне тебе придется тратить этот дар на улыбки Мартеллам. Он медленно убрал руку с её шеи, но напоследок нарочно задел большим пальцем её нижнюю губу, смазывая остатки поцелуя. Гвейн выпрямился, возвращая себе вид безупречного рыцаря, хотя его растрепанные медно-каштановые волосы и хищный блеск в глазах выдавали его с головой. Аксария сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. Она методично расправила складки своего темно-зеленого платья, возвращая себе маску холодной и недосягаемой леди Хайгардена. — Мой язык — это последнее, о чем тебе стоит беспокоиться, Гвейн, — вкрадчиво ответила она, смахивая невидимую пылинку с его наплечника. — Если ты завтра снова дашь Уилласу меч, я позабочусь о том, чтобы твой следующий визит в мои покои закончился не поцелуем, а встречей с кинжалом. И поверь, я знаю, куда бить, чтобы ты больше никогда не смог «проверять активность» чьих-либо жен. Гвейн коротко хохотнул, ничуть не испугавшись угрозы. — Обожаю, когда ты обещаешь мне насилие, принцесса. Это бодрит лучше, чем арборское золотое. Гвейн не отстранился ни на дюйм, игнорируя то, как опасно блеснули её глаза после угрозы. — Кинжалы, яд, угрозы кастрации... — прошептал он ей в самые губы, и его дыхание, пахнущее терпким вином и азартом боя, обжигало кожу. — С каждым годом ты всё милее. Аксария почувствовала, как по телу прошла финальная волна дрожи, которую уже невозможно было выдать за гнев. Его слова, пропитанные этой невыносимой, чисто хайтауэровской самоуверенностью, пробили её броню. Она коротко ухмыльнулась, признавая поражение в этом раунде, и вдруг, вопреки всей своей тирелловской выправке, смущенно уткнулась лицом в его плечо, пряча вспыхнувшие щеки в холодном металле его наплечника. Запах Гвейна — смесь раскаленного на солнце железа, горькой полыни и дорогого мыла — окутал её, становясь на мгновение единственным якорем в этом безумном мире. Гвейн на секунду замер, не ожидая такой внезапной смены настроения. Его пальцы, всё еще запутавшиеся в её волосах, нежно сжали затылок Аксарии. А затем он запрокинул голову и искренне, раскатисто рассмеялся. Этот смех не был издевательским — в нем звенел чистый восторг от того, что он всё-таки сумел довести эту ледяную розу до румянца. Он чуть отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо, поддевая её подбородок согнутым пальцем. Его серые глаза буквально искрились от удовольствия. — Неужели ты покраснела? Ты меня пугаешь, Аксария. Если об этом узнает Оленна, она сошлет меня в Ночной Дозор в тот же час. Аксария нехотя подняла голову, всё еще чувствуя жар на лице, но её взгляд уже снова обретал привычную остроту. Она легонько ударила его кулаком в грудь — звук получился звонким, металлическим. — Заткнись, Гвейн, — пробормотала она, пытаясь вернуть себе достойный вид, хотя уголки её губ всё еще предательски дрожали. — Я сама куплю тебе черный плащ. И поверь, он тебе совсем не пойдет. Гвейн лишь снова ухмыльнулся, медленно отпуская её, но продолжая удерживать за руки. — Черный — не мой цвет, — согласился он, снова становясь тем самым Гвейном, которого знал весь Хайгарден. Он обернулся и посмотрел на солнце, которое уже начало клониться к закату, окрашивая белые башни замка в нежно-розовый цвет.